ГОЛАЯ МИШЕНЬ

Кендзи сделал шаг к воде, и мир вокруг замер. Пар перестал клубиться, застыв в воздухе белыми неподвижными языками, как на старой фотографии, как в том странном пространстве между сном и явью, где всё возможно и ничего не имеет значения. Свет фонарей перестал дрожать, превратившись в жёлтые неподвижные пятна, разлитые по поверхности воды, по мокрым камням, по её коже, которая блестела в этом свете, как драгоценный металл, как что-то настолько прекрасное, что смотреть было больно. Она сидела в воде, не двигаясь, не дыша, не моргая. Только глаза — широко раскрытые, полные ужаса, — смотрели на него через плечо, и в этом взгляде было всё, ради чего он затеял эту игру: страх, чистый, животный, всепоглощающий страх, от которого темнеет в глазах и подкашиваются ноги, от которого сердце останавливается, а потом бьётся с такой силой, что рёбра трещат. Кендзи шагнул ещё раз. Вода у края чаши была горячей, почти обжигающей, но он не чувствовал этого. Тело давно отвыкло чувствовать такие мелочи. Он вошёл в воду медленно, позволяя ей подняться выше, сначала до щиколоток, потом до колен, потом до бёдер, раздвигая её своим телом, создавая волны, которые расходились кругами, приближаясь к ней, касаясь её, предупреждая о том, что будет дальше. Кимоно намокло, потяжелело, прилипло к телу, обрисовывая каждый мускул, каждый шрам, каждую линию татуировки, что покрывала его спину, грудь, руки. Дракон на его коже, казалось, ожил в этом пару, в этом свете, зашевелился, задышал, задвигался в такт его шагам. Она не двигалась. Смотрела на него, как кролик на удава, как мышь на кошку, как приговорённый на палача. И в этом взгляде, сквозь ужас, сквозь отчаяние, сквозь животный страх, пробивалось что-то ещё. Гордость? Упрямство? Жизнь, которая не хотела умирать, даже когда смерть стояла в двух шагах и медленно приближалась? Кендзи подошёл вплотную. Теперь он стоял так близко, что чувствовал тепло её тела сквозь горячую воду, так близко, что видел каждую капельку пота на её висках, каждую дрожащую ресницу. Так близко, что мог дотронуться. И он дотронулся. Медленно, почти невесомо, провёл пальцами по её плечу, от шеи вниз, по мокрой коже, по выступающей ключице, по тому месту, где бился пульс, быстро, испуганно, как сердце загнанной птицы. Кожа была горячей, гладкой, живой, и под его пальцами она вздрогнула, дёрнулась, попыталась отстраниться, но вода держала, не пускала, прижимала к нему. — Не двигайся, — сказал он тихо, почти шёпотом, и голос его звучал ласково, почти нежно, и это было страшнее любого крика. Она замерла. Перестала дышать. Перестала дрожать. Перестала быть живой на мгновение, превратившись в статую, в кусок мрамора, в нечто неживое, что можно разбить, расколоть, уничтожить. Кендзи усмехнулся. — Ты боишься, — сказал он. Это не было вопросом. — Я чувствую, как дрожит твоё сердце. Как кровь бежит быстрее. Ты боишься, Кавамура. Она молчала. Не могла говорить. Не могла двигаться. Не могла ничего. — Хорошо, — сказал он. — Страх — это правильно. Страх — это честно. Страх говорит, что ты жива. А ты жива, Кавамура. Очень жива. Его руки скользнули ниже, по спине, по изгибу талии, по тому месту, где вода касалась самых чувствительных точек. Она вздрогнула, дёрнулась, но он прижал её сильнее, удерживая, не давая уйти, не давая спрятаться. — Я долго ждал этого момента, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание обожгло кожу, заставило мурашки бежать по всему телу, от макушки до пят. — Долго думал о тебе. О том, какая ты. О том, что у тебя внутри. О том, как ты будешь кричать. Она закрыла глаза. Слезы текли по её щекам, смешиваясь с паром, с водой, с потом, и Кендзи видел это, чувствовал это, вдыхал это, и внутри, в самой глубине пустоты, разгоралось что-то тёмное, горячее, ненасытное. — Не надо плакать, — сказал он. — Ты же знала, чем это кончится. С того самого первого дня, когда переступила порог, ты знала. Знала и шла ко мне. Его руки сомкнулись на её горле. Не сильно, не больно. Просто легли, обозначая присутствие, власть, неизбежность. Она чувствовала их тепло, их силу, их готовность сжать в любой момент, перекрыть дыхание, остановить жизнь. — Я мог убить тебя в первый же день, — сказал он. — И во второй. И в третий. Каждую минуту, каждую секунду я мог это сделать. Но не сделал. Почему, Кавамура? Почему ты до сих пор жива? Она открыла глаза. Посмотрела на него прямо, в упор, сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всё. И в этом взгляде, в самой его глубине, мелькнуло что-то, от чего Кендзи на мгновение замер. Вызов? Нет. Смирение? Тоже не то. Что-то другое. Что-то, чему не было названия, но что заставляло сердце биться чаще, а мысли путаться. — Ты не убил, — прошептала она одними губами. — Потому что не хотел. Кендзи замер. Слова её повисли в воздухе. Он смотрел на неё, на её мокрое лицо, на её глаза, полные слёз и чего-то ещё, чего он не мог распознать, и внутри, в самой глубине пустоты, что-то дрогнуло. — Не хотел, — повторила она. — Ты мог. Но не захотел. Его пальцы на её горле дрогнули. Всего на мгновение. На долю секунды. Но она почувствовала. И улыбнулась слабо, едва заметно, сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всё. — Ты не убийца, Кендзи Такеда, — сказала она. — Ты просто очень одинокий человек. Мир взорвался. Пальцы сжались на её горле, и мир сузился до одной точки, до того места, где его руки встречались с её кожей, где пульсировала кровь, где билась жизнь, готовая оборваться в любую секунду. Рин захрипела. Воздух перестал поступать в лёгкие, и паника, дикая, животная паника, затопила сознание, вытесняя всё остальное — мысли, чувства, надежду. Она вцепилась в его запястья, пытаясь разжать стальную хватку, но пальцы её скользили по мокрой коже, не находя опоры, не имея силы, не в состоянии ничего изменить. Вода вокруг них бурлила, плескалась, поднималась волнами от её отчаянных движений. Она билась, вырывалась, пыталась найти дно ногами, чтобы оттолкнуться, чтобы вырваться, чтобы вдохнуть хоть глоток воздуха, но дна не было, опоры не было, спасения не было. Кендзи смотрел на неё. Смотрел, как расширяются её глаза, как наливаются кровью, как в них появляется то самое выражение, которое он видел сотни раз — выражение человека, понимающего, что это конец. Смотрел, как её губы шевелятся в беззвучном крике, как изо рта вырываются пузырьки воздуха, последнего воздуха, что был в лёгких. Смотрел, как её тело выгибается в последней судороге, как руки слабеют, отпускают его запястья, падают в воду безжизненными плетьми. И внутри, в самой глубине пустоты, что-то происходило. Что-то тёмное, горячее, ненасытное поднималось из этой бездны, заполняя его целиком, вытесняя всё остальное. Он чувствовал, как каждая клетка его тела вибрирует в унисон с её умиранием, как кровь бежит быстрее, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание сбивается, становясь таким же частым, как её перед темя как остановиться навсегда. Он хотел этого. Хотел видеть, как жизнь уходит из неё. Хотел чувствовать, как под его пальцами затихает пульс. Хотел стать тем, кто подарит ей смерть, самую страшную, самую мучительную, самую незабываемую. Её глаза начали закатываться. Веки дрожали, ресницы намокли от слёз и воды, губы посинели, кожа побледнела, став почти прозрачной в этом жёлтом свете фонарей. Она была прекрасна в своей агонии, прекрасна, как всё умирающее, как всё, что уходит навсегда, оставляя после себя только пустоту. Кендзи сжал сильнее. Хрустнули позвонки. Тело обмякло, повисло в его руках, как тряпичная кукла, как пустая оболочка, из которой ушла жизнь. Голова запрокинулась назад, волосы рассыпались по воде, поплыли, как водоросли, как змеи, как что-то живое, что не хотело умирать даже после смерти. Он отпустил. Тело медленно погрузилось в воду, исчезая в мутной глубине источника, оставляя после себя только круги на поверхности. Кендзи стоял в воде, тяжело дыша, и смотрел на то место, где она исчезла. Сердце колотилось, как бешеное. Кровь стучала в висках. В ушах звенело. Он сделал это. Он убил её. Своими руками. Медленно. С наслаждением. И теперь... Что теперь? Пустота внутри, та самая, что была с ним всю жизнь, вдруг стала другой. Не меньше, не больше — другой. В ней появилось что-то, чего раньше не было. Что-то тяжёлое, липкое, невыносимое. Он не знал, что это. Не хотел знать. Отвернулся от воды, сделал шаг к берегу, но ноги не слушались, подкашивались, дрожали. Он опёрся рукой о каменный край чаши, чувствуя, как холод камня проникает в ладонь, в запястье, в кровь, пытаясь остудить то, что горело внутри. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ничего не помогало. Образ её лица — того самого, перед смертью, когда глаза уже закатывались, но в них ещё теплилось что-то человеческое, что-то живое, — стоял перед глазами, не уходил, не исчезал, въедался в память, как кислота в металл. Кендзи закрыл глаза. И в этой темноте, под веками, она снова была жива. Смотрела на него своими прямыми, открытыми глазами. Улыбалась слабо, сквозь слёзы. Шептала: «Ты не убийца, Кендзи Такеда. Ты просто очень одинокий человек». — Замолчи, — прошептал он одними губами. Но она не замолкала. Стояла там, в темноте его сознания, голая, мокрая, прекрасная, и смотрела. Смотрела так, как никто никогда не смотрел. С жалостью? С пониманием? С чем-то, чему нет названия? Кендзи открыл глаза. Вода перед ним была чистой, прозрачной, пустой. Никакого тела. Никаких пузырьков. Никакой смерти. Только тишина. Только пар. Только свет фонарей, дрожащий на поверхности. И она — живая, настоящая, сидящая в воде в двух метрах от него, с широко раскрытыми глазами, полными ужаса. Кендзи замер. Сердце пропустило удар. Он моргнул. Раз. Другой. Картинка не менялась. Она была там. Живая. Дышащая. Смотрящая на него так, будто он призрак, будто он смерть, будто он всё, чего она боялась всю жизнь. Кендзи перевёл взгляд на свои руки. Чистые. Сухие. Не сжимающие ничье горло. Он поднял глаза к небу, к звёздам, к луне, плывущей над горами. Всё это было у него в голове. Всё это — убийство, агония, смерть — было только в его воображении. Он не тронул её. Даже не приблизился. Стоял всё это время у края чаши, смотрел на неё, а в голове... В голове он убивал её снова и снова. В мельчайших деталях. С наслаждением. С жестокостью. С той тёмной, ненасытной частью себя, которую он так долго кормил смертями, но которая никогда не насыщалась. Кендзи смотрел на неё, живую, настоящую, и внутри, в самой глубине пустоты, что-то менялось. Он не хотел её убивать. Никогда не хотел. Всё это время — все эти недели слежки, все эти взгляды на банкетах, все эти ночные раздумья — он не хотел её убивать. Кендзи стоял на краю чаши, глядя на неё сверху вниз, и вода даже не касалась его ступней. Он был на берегу, отделённый от неё только расстоянием в метр, только воздухом, только этим безумным, напряжённым моментом, который тянулся бесконечно. Кимоно на нём было сухим, тёмно-серым, идеально сидящим на широких плечах, и в свете фонарей ткань отливала серебром, делая его похожим на статую. Она сидела в воде, и та доходила ей до груди — мутноватая, голубоватая, скрывающая тело, но неспособная скрыть страх, который читался в каждом миллиметре её напряжённого лица, в каждой мышце, застывшей в ожидании удара. Кендзи смотрел на неё долго, очень долго, изучая каждую черту, каждую эмоцию, каждую дрожь, пробегающую по её телу. А потом, не говоря ни слова, начал развязывать пояс кимоно. Движения его были медленными, почти ленивыми, как у кота, который знает, что мышь никуда не денется, и позволяет себе наслаждаться игрой. Ткань послушно разошлась, открывая грудь, широкую, мощную, покрытую тонкими шрамами, которые пересекали кожу в разных направлениях. Кожа его была смуглой, та особенная золотисто-оливковая смуглость, которая бывает у людей, чьи предки веками жили под солнцем этой страны. В свете фонарей она отливала тёплым медом, делая его похожим на древнюю статую,. Он стянул кимоно с плеч, и оно упало на камни у края чаши, осталось лежать там тёмной, бесформенной кучей. Огромный, чудовищно прекрасный дракон занимал всю его спину, перетекал на грудь, на плечи, на руки — красная чешуя переливалась в свете фонарей, как живая. Когти дракона впивались в кожу на лопатках, крылья раскинулись во всю ширину спины, хвост обвивал талию и уходил куда-то вниз, к пояснице, скрываясь за линией бёдер. Пасть была раскрыта в беззвучном рыке, и из неё вырывалось пламя — красное, жёлтое, оранжевое, — которое стекало по рёбрам, по животу, по рукам, исчезая на запястьях. Татуировка была старой, настоящей, ручной работы, той, что набивали мастера старой школы. Линии были чёткими, цвета — глубокими, и казалось, что дракон дышит, двигается, живёт своей жизнью, отдельной от человека, на котором нарисован. Рин смотрела на это тело, на этого человека и не могла пошевелиться. Всё внутри кричало: беги! Спасайся! Пока есть время, пока он ещё далеко, пока можно! Но ноги не слушались, руки не слушались, тело не слушалось — оно было парализовано страхом, пригвождено к месту его взглядом, его присутствием, его близостью. Кендзи шагнул в чашу. Вода приняла его, расступилась, поднялась, обтекая мощные ноги, поднимаясь всё выше — сначала до щиколоток, потом до колен, потом до бёдер, скрывая под водой его достоинства. Когда вода дошла ему до пояса, он остановился. Посмотрел на неё сверху вниз, потому что он был выше, крупнее, массивнее. Его плечи, его грудь, его руки — всё было непропорционально большим рядом с ней, и она чувствовала себя ребёнком, игрушкой, чем-то маленьким и незначительным перед этой махиной. А потом он сделал последний шаг и сел рядом с ней. Вода поднялась, качнулась, плеснула через край чаши, когда его огромное тело погрузилось в неё, заняло своё место. Ему вода доходила только до середины груди — там, где у неё было по горло, у него оставалось ещё полметра воздуха, полметра свободы, полметра власти. Они сидели рядом. Бок о бок. Кожа к коже почти, разделённые только водой, только паром, только этим безумным, невозможным расстоянием в несколько сантиметров. Рин не смела пошевелиться. Сидела, вжавшись в каменный край чаши, стараясь стать как можно меньше, как можно незаметнее, как можно дальше от этого человека, от этого тела. Когда он нашёл её ночью на горячих источниках, голой и беззащитной, она поняла: уйти не получится. Ни отсюда. Ни от него. Кендзи повернул голову и посмотрел на неё. Вблизи, так близко, его глаза были ещё страшнее, чёрные, бездонные, пустые, и в то же время такие глубокие, что можно было утонуть, провалиться, исчезнуть в них навсегда. В них не было злости, не было жестокости, не было даже интереса — только пустота. Та самая бесконечная, холодная пустота, о которой шептались в коридорах, которой боялась охрана, перед которой трепетали даже самые отпетые убийцы. — Ты знала, что так будет, — сказал он тихо, и голос его звучал низко, хрипло, почти ласково, и это было страшнее любого крика. — С того самого первого дня, когда переступила порог, ты знала. Знала, что это кончится. Она молчала. Не могла говорить. Не могла дышать. Не могла ничего. — Ты думала, что сможешь играть со мной? — продолжал он, и его рука, лежавшая на камне, чуть шевельнулась, приближаясь к ней. — Думала, что я не замечу? Не пойму? Не узнаю? Его пальцы коснулись воды рядом с её бедром, просто легли на поверхность камня, создавая лёгкую рябь, которая побежала к ней, коснулась кожи, предупредила о том, что будет дальше. — Я всё знал, Кавамура, — прошептал он. — С самого первого дня. Каждое твоё движение. Каждое слово. Она смотрела в его глаза — чёрные, пустые, бездонные — и видела в них своё отражение. Маленькое, испуганное, обречённое. — Тогда почему?.. — прошептала она одними губами. — Почему не убил сразу? — закончил он за неё. — Потому что ты другая. Потому что в тебе есть то, чего нет в других. Его пальцы скользнули по воде, коснулись её бедра легко, почти невесомо, но этот контакт обжёг кожу, заставил сердце пропустить удар, а потом забиться с утроенной силой. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Как бьётся твоё сердце? Как кровь бежит по венам? Как каждый мускул готовится к бегству? Это жизнь, Кавамура. Она не отвечала. Не могла. — Я хочу её, — сказал он тихо. — Твою жизнь. Твою боль. Твой страх. Твою смерть. Я хочу видеть, как ты умираешь. Хочу чувствовать, как под моими руками останавливается твоё сердце. Хочу стать тем, кто подарит тебе самый страшный миг в твоей жизни. Они сидели в источнике бок о бок, пар поднимался от воды, скрывая лица, делая воздух тягучим и горячим. Рин чувствовала его присутствие каждой клеткой кожи, чувствовала, как он напряжён, как его дыхание становится глубже, тяжелее. А потом он повернулся к ней. Кендзи навис над ней внезапно, одним движением, от которого вода вскипела вокруг них. Он навис над ней, как скала, как стена. Его огромное тело закрыло собой свет редких фонарей, и тень упала на Рин, накрыла её с головой, поглотила целиком. Она оказалась в ловушке между горячим камнем бортика и его грудью, между его разведённых рук, которыми он упёрся в камень по обе стороны от её головы. Сверху вниз, он смотрел на неё, и в его глазах не было ничего, кроме ровной, спокойной пустоты.. Рин показалось, что сам воздух стал тяжелее, что давить начало не только сверху, но и со всех сторон, вытесняя из лёгких кислород, выдавливая волю, оставляя только животный, первобытный страх. Она была прижата, зажата, распята между ним и камнем, и не было ни миллиметра пространства, куда можно было бы отодвинуться, не было даже мысли о спасении. Его тень накрыла её полностью, и это было страшнее, чем если бы он уже нанёс удар. Его руки легли на её плечи, тяжелые, горячие, влажные от пара, и этот контакт обжёг кожу сильнее, чем самая горячая вода источника. Рин дёрнулась, попыталась отстраниться, вжаться в камень, но он держал крепко, не отпускал, и каждое её движение только приближало его, только сокращало то ничтожное расстояние, что ещё оставалось между ними. — Не надо, — прошептала она, и голос её сорвался, превратился в хриплый, жалкий звук, которого она сама от себя не ожидала. — Пожалуйста, не надо... Кендзи усмехнулся той самой усмешкой, от которой у Хироши холодело внутри, от которой враги теряли волю, от которой даже смерть, казалось, отступала на шаг. — Не надо? — переспросил он тихо, почти ласково. — А что ты сделаешь, Кавамура, если я скажу «надо»? Убежишь? Ударишь? Закричишь? Он наклонился ниже, и теперь его лицо было совсем близко, в нескольких сантиметрах от её. Она чувствовала его дыхание на своих губах, видела каждый блик в этих мёртвых глазах. Он был везде. Он заполнял собой всё. Его колено грубо раздвинуло её бёдра под водой, вторгаясь в личное пространство, в последний бастион, который она пыталась удержать. Вода вокруг них ходила ходуном от его движений. — Ты уже сжалась, — прошептал он, почти касаясь губами её уха. — Чувствуешь? Твоё тело знает, что будет. Оно боится. Его рука скользнула с плеча ниже, по спине, по изгибу позвоночника, к пояснице, и Рин почувствовала, как каждое прикосновение оставляет на коже огненный след, как тело предательски реагирует на эту грубую, властную ласку, как где-то внизу живота завязывается тугой, болезненный узел. Кончики его пальцев давили на костяшки позвонков, проходя по ним, как по клавишам, и каждый шаг этого прикосновения отзывался в ней дрожью, которую она не могла контролировать. — Здесь никого нет, — продолжал он, приближая лицо к её уху, и его дыхание обжигало, заставляло мурашки бежать по всему телу. — Охрана убрана. Служанки разогнаны. Гости спят. Даже если ты закричишь, никто не услышит. Даже если будешь биться, никто не поможет. Ты одна. Его рука сжалась на её бедре сильно, до боли, до синяков, которые завтра расцветут на коже фиолетовыми цветами. Он сжимал плоть, пропуская её между пальцами, чувствуя, как мышцы под кожей напрягаются в тщетной попытке защититься. — И ты знаешь, что будет дальше. Рин зажмурилась. Всё внутри неё кричало, рвалось, билось в истерике, но тело не слушалось. Оно было парализовано страхом, придавлено его близостью, его силой, его неотвратимостью. Она чувствовала, как его другая рука ложится ей на затылок, как пальцы зарываются в мокрые волосы, как он притягивает её ближе, заставляя смотреть в эти пустые, страшные глаза. — Смотри на меня, — приказал он. — Когда я буду брать тебя, ты будешь смотреть на меня. Поняла? Она не ответила. Не могла. Но он и не ждал ответа. Его рот накрыл её губы грубо, жадно, собственнически, не спрашивая разрешения, не ожидая согласия. Это был не поцелуй, это было вторжение, утверждение власти. Его язык проник внутрь, заполняя рот, лишая дыхания, лишая воли, лишая всего, что ещё оставалось от неё самой. Он исследовал её рот, скользя по нёбу, по внутренней стороне щёк, переплетаясь с её языком, который беспомощно замер, не зная, как реагировать на эту насильственную близость. Он посасывал её язык, втягивая его в себя, играя с ним, кусал её губы, сначала нежно, а потом сильнее, пока она не почувствовала металлический привкус крови, смешанный со слюной, которая уже стекала по подбородку. Рин застонала не от удовольствия, а от ужаса, от бессилия, от того, что происходило с ней помимо её воли. Она попыталась оттолкнуть его, упёрлась руками в его грудь, но это было всё равно что пытаться сдвинуть гору. Он даже не шелохнулся, только усмехнулся в поцелуй и прижал её крепче. Одной рукой он продолжал удерживать её за затылок, не позволяя отстраниться, углубляя поцелуй, делая его ещё более влажным, почти удушающим. Вторая рука скользнула вниз, минуя талию, и властно легла на ягодицу, сжимая её, разминая, притягивая ближе, так что она кожей живота ощутила его возбуждение, твёрдое, горячее, пульсирующее. Он тёрся об неё, показывая, что именно её ждёт, давая прочувствовать размер, силу, неотвратимость того, что уже упиралось ей в живот. Она чувствовала, как его член упирается ей в лобок, как он вдавливается в её плоть, оставляя на коже ощущение пульсирующего жара. Вода вокруг них плескалась от каждого его движения, от каждого толчка, но звуки, которые издавала Рин, тонули в этом плеске, в шуме пара, в тяжёлом дыхании мужчины, который держал её в плену своих рук. Наконец, он оторвался от её губ, позволяя сделать судорожный, рваный вдох. Она жадно глотнула воздух. Кендзи смотрел на неё с голодным, звериным интересом. Его рука уже нырнула под воду. Его руки уже не ласкали — они брали. Он смял её грудь, накрывая ладонями, сжимая до боли, до синяков, до крика, который она проглотила, потому что рот был снова занят. Он мял её, как тесто, сдавливая, приподнимая, наблюдая, как плоть вытекает сквозь его пальцы. Затем он наклонился и взял в рот сосок. Язык описывал круги вокруг затвердевшего бугорка, дразня, заставляя электрические разряды удовольствия, замешанного на боли, пронзать тело. Он втягивал в себя так сильно, что Рин казалось, ещё мгновение, и он оторвёт его. Она зашипела от боли, но он лишь усмехнулся и переключился на вторую грудь, уделив ей не меньше внимания. Скользнули ниже, по животу, к тому месту, куда она запрещала себе даже думать, куда никто никогда не смел прикасаться без спроса. А он смел. Он смел всё. Его пальцы скользнули между её ног. Он надавил, проведя линию от лобка до самого входа, и Рин вздрогнула, почувствовав, как его пальцы трутся о клитор. Он чувствовал её жар, чувствовал, как она напряжена, как сжата. Теперь она была полностью открыта перед ним. Никакой защиты. Только камень спиной, вода, обжигающая кожу, и его руки, разводящие её бёдра шире. Его пальцы вошли в неё резко, без предупреждения, без подготовки, и Рин закричала в его рот. Боль пронзила тело, разорвала низ живота, заставила выгнуться, попытаться отстраниться, но он держал крепко, не отпускал, продолжал двигать пальцами внутри, растягивая. Внутри было сухо, тесно, и каждый его палец, скользящий по сухим стенкам, причинял невыносимую боль. Но это не остановило его. Он загнул пальцы, нащупывая что-то внутри, царапая, исследуя её нутро. Он добавил третий палец, и Рин показалось, что её разрывают изнутри. Слизистая горела огнем. — Тихо, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Это только начало. Она смотрела на него сквозь слёзы, которые лились по щекам, смешиваясь с паром, с водой, с потом, и не узнавала этого человека. Не того Кендзи Такеду, что смотрел на неё на банкетах с непонятным выражением. Не того, что брал за подбородок на кухне и говорил, что она плохо врёт. Это был кто-то другой — чудовище, выпущенное на свободу, зверь, дорвавшийся до плоти, сама смерть в человеческом обличье. Он вытащил пальцы, и Рин почувствовала, как из ее нутра потекла тонкая струйка чего-то влажного — то ли воды, то ли сукровицы, которую оставили его грубые движения. Он поднёс пальцы к её лицу, размазывая эту влагу по её губам. — Попробуй себя, — приказал он. Она мотнула головой, но он сжал челюсть, заставляя открыть рот, и всунул пальцы внутрь. Она почувствовала солоноватый, металлический вкус крови и запах собственного тела, смешанный с его запахом. Это было последним унижением. А потом он вошёл в неё. Полностью. Сразу. Он взял её за бёдра, приподнял, чуть сместив угол, и одним мощным толчком вошёл на всю длину. Рин закричала громко, отчаянно, на весь сад, на весь онсэн, на весь мир, но никто не услышал. Крики тонули в шуме воды, в шелесте бамбука, в той мёртвой, непроницаемой тишине, которую он создал вокруг них. Она чувствовала, как её тело разрывается, принимая его. Он был огромным, слишком большим для неё, растягивал её до предела, до острой, режущей боли, раздвигая стенки, которые ещё не успели увлажниться. Она чувствовала каждый миллиметр его плоти, проходящей внутрь, чувствовала, как пульсирует венка на его члене, касаясь её нутра. Он замер на мгновение, дав ей прочувствовать всю глубину проникновения, всю полноту его присутствия в ней. Она была наполнена им до отказа, до спазма в горле. Он двигался внутри неё медленно, размеренно. Огромный, тяжёлый, он нависал над ней, прижимал к камню, заполнял собой всё — тело, мысли, душу. Каждый толчок отдавался болью, стыдом, ужасом, и где-то в глубине этого кошмара, в самой его сердцевине, просыпалось что-то ещё, то, чему она запрещала появляться, то, что делало происходящее ещё более страшным. С каждым его движением, с каждым скольжением внутри, сухость понемногу проходила, сменяясь влажностью, которую вырабатывало её тело помимо воли, подчиняясь грубой физиологии. Это предательство тела было самым страшным. Он чувствовал это, чувствовал, как внутри неё становится скользко, как она непроизвольно сжимается вокруг него в ответ на толчки. — Вот так, — выдохнул он ей в ухо, ускоряя темп. Он вышел почти полностью, оставив внутри только головку, и Рин на мгновение показалось, что всё кончилось, но это была лишь короткая передышка. Он медленно, дразняще, провёл головкой по самому входу, касаясь клитора, заставляя тело вздрагивать от неожиданной, пугающей ласки. А потом он вошёл снова, одним резким, глубоким толчком, войдя ещё глубже, чем в прошлый раз, ударив в шейку матки. Этот удар отозвался во всём теле, от макушки до пяток. Боль пронзила низ живота, но вместе с ней пришло что-то ещё. Что-то тёмное, тягучее, горячее, что разливалось по венам, заставляя мышцы сокращаться, а внутри сжиматься вокруг него ещё сильнее. Рин закричала, но этот крик был уже не просто криком боли. В нём смешались ужас и тот самый непрошенный отклик, который она ненавидела в себе больше всего. Он услышал это. Понял. Его усмешка стала шире, и он навалился на неё всем телом, прижимая к камню, лишая последней возможности дышать. — Нравится? — прохрипел он ей в самое ухо, входя в неё снова и снова, всё быстрее, всё жёстче. — Нравится, когда тебя имеют по-настоящему? Ритм нарастал. Он больше не сдерживался. Он трахал её жёстко, глубоко, неистово. Каждый толчок вбивал её тело в каменный бортик, и она чувствовала, как шероховатая поверхность царапает спину. Его яйца с глухим шлепком ударялись о её промежность при каждом движении. Она чувствовала, как внутри неё всё горит, как стенки влагалища пульсируют в такт его движениям, как каждый нерв в её теле превратился в оголённый провод, по которому шёл ток. Она чувствовала запах пота, смешанный с паром, запах секса, запах его тела, запах собственного страха и возбуждения, которое росло помимо её воли. Он двигался в ней, как поршень в цилиндре. С каждым толчком её тело вздрагивало, грудь подпрыгивала, и он сжимал её, не давая уйти от этой пытки. Он наклонялся и кусал её плечи, оставляя следы зубов на мокрой коже, лизал солёную от пота и пара шею, втягивал в рот мочку уха. Рин закрыла глаза. И в этой темноте, под веками, всплыли лица. Трое парней из того переулка, много лет назад, когда она была совсем другой — не агентом, не полицейским, не женщиной, умеющей убивать. Просто девчонкой, которая возвращалась домой поздно вечером и думала, что с ней ничего не случится, потому что она осторожная, потому что знает этот район. Она не помнила их лиц. Только глаза — пустые, похотливые, звериные. Те же глаза, что сейчас смотрели на неё из темноты. Тогда она выжила. Но та девчонка, что шла по переулку, — та умерла. На её месте родилась другая. Та, что пошла в академию. Та, что научилась убивать. Та, что поклялась, что никто и никогда больше не сделает с ней этого. Никто и никогда. А сейчас... Кендзи двигался внутри неё, тяжело дыша, сжимая её тело своими огромными руками, и Рин смотрела на звёзды над головой — такие же холодные, такие же далёкие, такие же равнодушные — и думала: «Я снова там. В том переулке». Слёзы текли по щекам, падали в воду, исчезали, не оставляя следа. Она не сопротивлялась больше. Не могла. Всё внутри неё сломалось, в тот самый момент, когда он вошёл, когда поняла, что это происходит на самом деле, что никто не придёт, что она одна, что она снова жертва, снова слабая, снова та девчонка из переулка. Но тело жило своей жизнью. Оно реагировало на каждое его движение, на каждый толчок. Оно предавало её с каждым вздохом, с каждым непроизвольным стоном, который срывался с губ, когда он задевал особенно чувствительное место внутри. Она чувствовала, как нарастает это проклятое, чужеродное чувство, как напряжение внизу живота становится невыносимым, как всё тело начинает дрожать в каком-то ином ритме, не подвластном её контролю. Кендзи, казалось, не замечал её слёз, её молчания, её отсутствия. Он брал своё — жадно, грубо, самозабвенно. Его дыхание сбилось, стало частым, хриплым. Пальцы до боли впивались в её бёдра, оставляя синяки. Каждое движение было глубоким, сильным, неотвратимым. Он кончил с глухим, гортанным стоном, прижимая её к себе так сильно, что, казалось, рёбра трещат. Рин чувствовала, как внутри неё пульсирует его член, как горячие струи спермы выплёскиваются в неё, заполняя матку, растекаясь по стенкам, смешиваясь с её собственной влагой. Толчок за толчком он изливался в неё, и ей казалось, что этой жидкости так много, что она вот-вот начнёт вытекать обратно, что она заполнила её всю до краёв. Его тело содрогалось в конвульсиях, вода вокруг них ходила ходуном, и Рин чувствовала, как горячая жидкость заполняет её изнутри, как последнее унижение. Он ещё несколько мгновений оставался внутри, тяжело дыша, чувствуя, как её мышцы всё ещё сжимаются в спазмах. Потом медленно, с явной неохотой, вышел. Рин почувствовала, как из неё, смешиваясь с водой источника, потекла тёплая, липкая струя. Кендзи отстранился, и свет снова упал на неё. Но ей уже было всё равно. Рин сползла по камню, погружаясь в воду по самую шею. Горячая вода обжигала разорванное нутро, но она не чувствовала ничего. Она смотрела на звёзды. И молчала. Смотрела на звёзды над головой — холодные, далёкие, равнодушные — и не чувствовала ничего. Совсем ничего. Только пустоту там, где раньше была боль, страх, надежда. Только тишину там, где ещё недавно кричал ужас. Она была пуста. Как он. Прошло несколько секунд. Или минут. Время перестало существовать в этой воде, в этой ночи, в этом аду. Кендзи сел рядом с ней на каменный выступ — огромный, влажный, удовлетворённый. Вода доходила ему до груди, и эта разница в положении, в размере, в самой природе их существования сейчас казалась особенно чудовищной. Он молчал. Смотрел на неё, на её профиль, на её руки, безвольно лежащие на животе, на её грудь, вздымающуюся от тихих, почти беззвучных рыданий. Смотрел и молчал, давая ей время осознать, принять, смириться. Рин не смотрела на него. Не могла. Смотрела на звёзды, на луну, на бамбуковую рощу за источником, куда угодно, только не на него. Только не в эти глаза, которые только что видели, как она умирала заживо. — Кавамура, — сказал он наконец. Голос его был ровным, спокойным, как будто ничего не случилось, как будто они просто сидели в воде и обсуждали погоду. И это спокойствие было страшнее любого крика, любой угрозы, любой жестокости. Она не ответила. Он не настаивал. Просто продолжил, глядя прямо перед собой, на воду, на отражение луны, на то, что осталось от их общего прошлого. — За твою ложь и предательство тебя следовало бы убить. Рин вздрогнула, но не повернулась. Продолжала смотреть на звёзды, чувствуя, как внутри, в самой глубине пустоты, что-то сжимается в ожидании приговора. — Ты работала на тех, кто хотел меня уничтожить. Ты собирала информацию. Ты передавала её курьеру каждую неделю. Ты врала мне каждый день, каждую минуту, каждую секунду, что находилась здесь. Он говорил спокойно, размеренно, как зачитывал обвинительное заключение, как выносил приговор, от которого нет спасения. — За это полагается смерть. Медленная. Болезненная. Такая, чтобы другие запомнили. Чтобы никто больше никогда не посмел. Рин закрыла глаза. Ждала. Знала, что сейчас последует удар, рука на горле, вода в лёгких, темнота. Знала и ждала, потому что это было бы милосердием после того, что он уже сделал. Но удара не последовало. — Но я не убью тебя, — сказал Кендзи. Она открыла глаза. Повернула голову. Посмотрела на него впервые за всё это время. Он сидел рядом, огромный, спокойный, и смотрел на неё не пусто, как раньше, а с каким-то новым выражением. С тем самым, что мелькнуло в его глазах после того, как всё кончилось. С тем, чему она не могла подобрать названия. — Не убью, — повторил он. — Потому что смерть — это слишком легко. Слишком быстро. Слишком милосердно для того, что ты сделала. Он наклонился ближе, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. Она чувствовала его дыхание, запах пота, секса, воды. — Я хочу, чтобы тебе было хуже, — прошептал он. — Гораздо хуже, чем смерть. Его рука легла ей на затылок, пальцы зарылись в мокрые волосы, притягивая ближе, заставляя смотреть прямо в эти глаза, чёрные, бездонные, страшные. — Теперь ты моя, Кавамура. С этой минуты и навсегда. Ты будешь дышать только потому, что я разрешу. Будешь есть только тогда, когда я скажу. Будешь жить только до тех пор, пока мне это нужно. Она смотрела на него, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с водой, с паром, с той горечью, что заполняла рот, горло, лёгкие. — Каждое утро ты будешь просыпаться и знать, что этот день может стать последним. Каждую ночь ты будешь засыпать и бояться, что не проснёшься. Каждую минуту ты будешь чувствовать мой взгляд на себе и никогда не будешь знать, что за ним последует. Его пальцы сжались сильнее, почти до боли. — Ты хотела играть со мной? Играй. Но теперь правила буду устанавливать я. Ты будешь жить в клетке, которую я для тебя построю. Ты будешь дышать воздухом, который я тебе дам. Ты будешь существовать только потому, что я так решил. Он замолчал на секунду, давая словам осесть. — И каждую ночь, каждую проклятую ночь ты будешь вспоминать эту воду, этот источник, эти звёзды. Будешь вспоминать, как я брал тебя. Как ты плакала. Как молчала. Как ничего не могла сделать. Рин всхлипнула тихо, почти беззвучно, но он услышал. — Это и есть твоё наказание, Кавамура. Не смерть, а жизнь. Рядом со мной. Подо мной. Навсегда. Он отпустил её. Откинулся назад, на край чаши, и снова стал смотреть на звёзды, как будто ничего не произошло, как будто не он только что приговорил её к вечности в аду. — А теперь иди, — сказал он равнодушно. Рин сидела не двигаясь, не в силах пошевелиться, не в силах осознать, что только что произошло, не в силах принять этот приговор, эту смерть, которая была хуже смерти. — Я сказал, иди, — повторил Кендзи, и в голосе его появилась стальная нотка, не терпящая возражений. Рин медленно, очень медленно, поднялась из воды. Тело не слушалось, ноги подкашивались, между бёдер саднило, ныло, горело огнём. Она вышла на берег, не глядя на него, не оглядываясь, не позволяя себе даже думать о том, что осталось позади. Взяла своё кимоно, сухое, чистое, пахнущее домом, другой жизнью, которой больше не существовало. Оделась, не чувствуя пальцев, не чувствуя ткани, не чувствуя ничего, кроме этой новой, страшной пустоты внутри. И пошла. Прочь от источника. Прочь от него. В бамбуковой роще, уже на выходе из сада, она остановилась. Прислонилась спиной к дереву, сползла по нему вниз и зарыдала громко, отчаянно, навзрыд, как не плакала никогда в жизни.