ГОЛАЯ МИШЕНЬ

Рин перестала спать. Не потому что не хотела... Организм требовал отдыха с той настойчивостью, которую невозможно игнорировать вечно, но каждый раз, стоило закрыть глаза, начиналось одно и то же. Тишина оживала. В углах появлялись тени. Кто-то дышал за спиной, хотя спина была прижата к стене. Она научилась не спать. Просто лежала на кровати с открытыми глазами, глядя в потолок, и ждала, когда серый свет за окном сменится чёрным, а чёрный снова серым. Ждала, когда придёт служанка с подносом. Ждала, когда охранники за дверью перестанут дышать так громко. Иногда ей казалось, что она спит с открытыми глазами. Что реальность и сон смешались в один бесконечный, тягучий кошмар, из которого нет выхода. Что стены дышат, пол шевелится, а потолок опускается всё ниже, пытаясь раздавить её. Она перестала понимать, где заканчивается она и начинается комната. За окном стоял туман. Рин проснулась однажды — если это можно было назвать сном — и увидела за окном только серую, бесконечную массу. Она подошла к окну, прижалась лицом к стеклу, вгляделась. Люди. Там были люди. Рин заколотила по стеклу кулаками, закричала: — Эй! Я здесь! Сюда! Посмотрите сюда! Они не слышали. Или не хотели слышать. На третий день тумана Рин поняла, что не знает, реальны ли они на самом деле. Может быть, это галлюцинации. Может быть, её больной разум создал их, чтобы заполнить пустоту. Может быть, за окном уже давно ничего нет — только серая стена, только пустота, только она. Она отошла от окна, села на кровать, обхватила голову руками. — Они есть, — прошептала она. — Они должны быть. Я вижу их. Я не могла это придумать. Но голос в голове, тот самый, что появлялся в самые страшные моменты, шептал в ответ: — А почему ты думаешь, что можешь отличить реальность от вымысла? Ты не спала неделю. Ты почти не ешь. Ты разговариваешь с пустотой. Что, если всё, что ты видишь, только в твоей голове? Рин зажмурилась, зажала уши руками, замотала головой. — Замолчи, замолчи, замолчи... Голос не замолкал. — Что, если стены настоящие, а ты нет? Что, если ты уже умерла и просто не знаешь об этом? Что, если эта комната и есть твоя смерть? Рин открыла глаза. Комната была на месте. Стены серые, облупившиеся. Кровать узкая, неудобная. Дверь железная, запертая. Окно с решёткой, за которой туман.

***

Вечером — или утром? — пришла служанка. Рин сидела на полу у окна, обхватив колени руками, и смотрела на туман. Когда дверь открылась, она даже не повернула головы. Только краем глаза заметила серый силуэт, поднос, привычные движения. Служанка поставила еду на столик, забрала вчерашнюю — нетронутую, остывшую — и уже собралась уходить, когда Рин заговорила. — Скажи мне, — голос её был хриплым, чужим, почти незнакомым. — За окном есть сад? Служанка замерла. Рин медленно повернула голову и посмотрела на неё. В глазах служанки мелькнуло что-то. — Там туман, — ответила та тихо. Это были первые слова, которые Рин услышала от живого человека за... за сколько? Она не знала. — А под туманом? — спросила она. — Под туманом есть сад? Служанка молчала долго, очень долго. Потом едва заметно кивнула. — Есть. И вышла, бесшумно закрыв за собой дверь. Рин смотрела на дверь, и внутри неё, в самой глубине пустоты, что-то шевельнулось. Крошечная искра. Почти незаметная. Сад есть. Он настоящий. Значит, и тени в тумане... может быть, тоже? Или нет? Рин закрыла глаза и прислонилась головой к стене. Она больше не знала, чему верить. Но одно знала точно: туман не рассеется, потому что туман теперь был не только за окном. Он был внутри неё.

***

Ночь пришла незаметно. Рин не знала, когда именно туман за окном перестал быть серым и стал чёрным, когда тени исчезли, растворились в этой густой, непроглядной тьме. Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела в одну точку, туда, где в темноте угадывалось окно, за которым ничего не было. Мысли текли медленно, вязко, как патока. Она уже не пыталась их контролировать, не пыталась заставить себя думать о чём-то важном, не пыталась вспоминать, кто она и зачем здесь. Просто сидела и смотрела. Ждала. Чего? Она и сама не знала. Веки тяжелели. Это было странно — она не чувствовала усталости уже много дней, но тело само решало, когда ему отдыхать. Глаза закрывались помимо воли, и Рин даже не пыталась их открыть. Она не поняла, когда уснула. Просто провалилась в темноту, такую же, как за окном, такую же, как внутри. А потом — взгляд. Рин открыла глаза мгновенно, рывком, как будто кто-то дёрнул за нитку, привязанную к самому центру её существа. Сердце заколотилось где-то в горле, дыхание сбилось, тело напряглось, готовое к бегству, к борьбе, к чему угодно. Она смотрела в темноту и ничего не видела. Только чёрные очертания комнаты, только более светлый прямоугольник окна, только тени, которые шевелились в углах. Но они шевелились всегда, она привыкла. Взгляд не исчезал. Тяжёлый, давящий, почти физически ощутимый. Он впивался в кожу, проникал под череп, заставлял кровь стыть в жилах. Рин замерла, боясь пошевелиться. Сколько раз это было? Сколько раз она просыпалась от этого чувства, сколько раз смотрела в пустоту и убеждала себя, что там никого нет? Десятки. Сотни. Она сбилась со счёта где-то после первой недели. Это просто привычка. Это просто галлюцинации. Это просто одиночество играет с ней злые шутки. Сейчас она просто подождёт несколько минут, и взгляд исчезнет. Рин заставила себя дышать ровно. Раз. Вдох. Два. Выдох. Три. Четыре. Взгляд не уходил. Он становился только сильнее, только тяжелее, только реальнее. И в этом взгляде, в этой давящей, пугающей тяжести было что-то знакомое. Что-то, что она знала. Что-то, от чего внутри всё переворачивалось. Рин медленно, очень медленно, повернула голову к окну. Там, в темноте, на фоне чуть более светлого прямоугольника, стоял силуэт. Высокий. Широкоплечий. Неподвижный. Он был там. Не галлюцинация, не тень, не игра воображения. Реальный, настоящий, живой. Рин смотрела на этот силуэт, и внутри неё происходило что-то странное. Что-то, чему не было логического объяснения. Страх должен был заполнить всё, парализовать, заставить кричать. Но вместо страха — или вместе с ним — поднималось что-то другое. Облегчение. Безумное, нелогичное, невозможное облегчение. Он был здесь. Реальный. Настоящий. Не галлюцинация. Значит, она ещё не сошла с ума окончательно. Значит, она ещё способна отличать реальность от вымысла. Значит, она ещё существует. Рин смотрела на этот силуэт, на этого человека, который сделал с ней всё это, который запер её в этой клетке, который медленно убивал её одиночеством, и чувствовала, как к глазам подступают слёзы облегчения. — Ты здесь, — прошептала она одними губами. Силуэт шагнул вперёд. Свет из окна упал на его лицо, выхватив из темноты знакомые черты. Высокий лоб, глубокие морщины у переносицы, тёмные, почти чёрные глаза, и губы, тронутые той самой усмешкой. Кендзи. — Здравствуй, Кавамура, — сказал он тихо. Голос его звучал низко, спокойно, почти ласково. Так, как будто они встретились после долгой разлуки в кафе, а не в запертой комнате посреди ночи. Рин смотрела на него и не могла произнести ни слова. Внутри неё бушевал ураган — страх, облегчение, ненависть, благодарность, всё смешалось в один безумный коктейль, от которого кружилась голова и темнело в глазах. Она должна была бояться. Она должна была ненавидеть. Она должна была кричать, звать на помощь, биться в истерике. Но вместо этого она чувствовала только одно — безумное, невыносимое облегчение от того, что она не одна. Что в этой комнате есть кто-то живой. Что её одиночество кончилось. Пусть даже этот кто-то — он — её тюремщик, её мучитель, её личный дьявол. И впервые за долгие недели Рин не чувствовала себя мёртвой. Она смотрела на него, на этого человека, и слёзы текли по её щекам тихо, беззвучно. Кендзи сделал ещё шаг. Теперь он стоял перед ней, возвышаясь, огромный, тёмный, страшный. Она сидела на полу, задрав голову, и смотрела на него снизу вверх, как смотрит приговорённый на палача. Он протянул руку медленно, очень медленно. И Рин не отшатнулась. Она смотрела на эту руку, приближающуюся к её лицу, и ждала прикосновения, боли. Ждала чего угодно, только бы не одиночества. Его пальцы коснулись её щеки. Горячие, сухие, живые. Рин закрыла глаза и прижалась к этой руке, как прижимается утопающий к спасательному кругу. — Ты пришёл, — прошептала она. — Ты правда пришёл. В её голосе не было страха, не было ненависти. Было только то, от чего у Кендзи внутри что-то дрогнуло — благодарность. Безумная, невозможная благодарность существа, которое слишком долго было одно. Он смотрел на неё сверху вниз, на эту сломленную женщину у своих ног, и в его пустых глазах мелькнуло что-то, чему нет названия. — Я обещал, что ты будешь моей, — сказал он тихо. — Я всегда держу обещания. Рин открыла глаза, посмотрела на него. И улыбнулась. — Я знаю, — прошептала она. — Я знаю. Кендзи наклонился, подхватил её на руки легко, как пушинку и понёс к кровати. Рин прижималась к нему, вдыхала его запах, слушала биение его сердца, и чувствовала, как внутри, в самой глубине пустоты, что-то просыпается. Что-то живое. Что-то настоящее. Что-то, что сделает её ещё более безумной, чем одиночество. Но сейчас ей было всё равно. Потому что он был здесь. Потому что она была не одна. Он опустил её на кровать. Матрас прогнулся под их тяжестью, пружины жалобно скрипнули, и этот звук показался Рин оглушительным в мёртвой тишине комнаты. Она чувствовала, как её тело проваливается в мягкость, как простыни холодят разгорячённую кожу, как волосы рассыпаются по подушке спутанным шёлком. Тяжесть его тела давила сверху, прижимая к матрасу, лишая возможности двинуться. Кендзи навис над ней, опираясь на руки по обе стороны от её головы, и смотрел сверху вниз своими пустыми глазами. В темноте они казались бездонными — двумя чёрными дырами, в которых исчезало всё: свет, звук, время, сама реальность. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание, тёплое, чуть солоноватое, с запахом зелёного чая и чего-то ещё, чего она не могла определить. Его колено грубо раздвинуло её бёдра, вторгаясь между ними, и она ощутила тяжесть его бедра на своей промежности — даже сквозь ткань кимоно это давление отзывалось где-то глубоко внутри. Рин смотрела на него и не чувствовала страха. Только это странное, пьянящее облегчение быть не одной. Только этот жадный, почти животный голод по человеческому теплу, по прикосновению, по голосу. По чему угодно, лишь бы не тишина, лишь бы не пустота, лишь бы не эти бесконечные дни, когда она была одна во вселенной. Она не понимала, почему не боится. Должна была. После всего, что он сделал — после источника, после клетки, после недель молчания и темноты — она должна была дрожать от одного его присутствия. Но вместо этого её тело тянулось к нему, как цветок к солнцу. И это пугало её больше, чем он сам. Потому что это означало, что она действительно сломана. Он медленно провёл рукой по её лицу от виска к подбородку, по шее к ключице. Пальцы его были горячими, сухими, чуть шершавыми, и каждое прикосновение оставляло на коже огненный след. Рин вздрогнула от этого прикосновения, от электричества, которое побежало по венам, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание сбиваться. Когда его пальцы снова двинулись — по ключице, по грудине, по рёбрам, — она поняла, что плачет. Слёзы текли сами собой, беззвучно, по вискам в волосы, и она не пыталась их остановить. Она не думала о том, кто он. Не думала о том, что он сделал. Не думала о том, что будет завтра. Было только сейчас. Он водил пальцами по её телу, исследуя каждый сантиметр. Он касался рёбер, считал их. Она так исхудала за эти недели, что кости выпирали под кожей, и его пальцы ощущали каждый позвонок, каждую косточку. — Какая же ты худая, — пробормотал он, и в голосе его не было жалости. Рин хотела сказать что-то, но слова не пришли. Только этот предательский ком в горле и слёзы, которые текли и текли. Его рука скользнула ниже, развязывая пояс кимоно. Ткань распахнулась, открывая тело, бледное, исхудавшее за недели заточения. Воздух в комнате был прохладным, и кожа покрылась мурашками, соски затвердели, превратившись в твёрдые горошины. Его пальцы легли на грудь, обводя круги вокруг сосков. Рин выгнулась, сама не замечая этого, ловя его руку, пытаясь заставить прикоснуться по-настоящему. Она ненавидела себя за эту готовность, за эту жажду, но ничего не могла с собой поделать. Тело жило своей жизнью — той жизнью, которую он пробудил в источнике и которую недели одиночества только разожгли, превратив маленький огонь в пожар. Он видел, как она тянется к нему. Видел, как её бёдра непроизвольно раздвигаются шире, как низ живота приподнимается навстречу его руке, как губы приоткрываются в беззвучной мольбе. Он видел, что она сломана. Видел, что одиночество сделало своё дело. Видел, что теперь она не будет сопротивляться. — Ты хочешь меня, — сказал он не вопросом, утверждением. — После всего, что я сделал, ты всё равно меня хочешь. Рин открыла глаза и встретила его взгляд. — Да, — прошептала она. — Хочу. — Почему? Она покачала головой, не зная ответа. Не понимая ответа. Не желая понимать. — Потому что ты здесь, — сказала она наконец. — Потому что я не одна. Рин открыла глаза и встретила его взгляд. В её собственных глазах не было ни страха, ни ненависти, ни даже покорности. — Не оставляй меня больше одну, — прошептала она. Голос её сорвался, превратился в хриплый, надтреснутый шёпот, в котором слышались слёзы, мольба и та последняя, отчаянная надежда, которая ещё теплилась где-то в глубине. Кендзи смотрел на неё несколько секунд, в которые Рин казалось, что сейчас он встанет, отвернётся, уйдёт, оставив её снова одну. Но он не ушёл. Кендзи наклонился и поцеловал её. Грубо, жадно, собственнически. Его губы скользили по её губам, по щекам, по векам, собирая солёную влагу слёз, и Рин чувствовала, как внутри неё тает последний лёд. Этот поцелуй длился вечность. Он водил губами по её губам, покусывал нижнюю, облизывал верхнюю, дразнил языком, заставляя её самой потянуться за продолжением. И когда она наконец приоткрыла рот, впуская его, он вошёл, играя с её языком, переплетаясь с ним, посасывая. Рин чувствовала, как её тело становится податливым, как мышцы расслабляются, как между ног разливается тепло, как влага собирается там, куда он ещё не прикасался. Она чувствовала, как кимоно сползает с плеч, как его рука скользит по бедру, приподнимая его, сгибая в колене, открывая доступ туда, где уже всё горело от нетерпения. Она обвила руками его шею, притянула ближе, вжалась в него всем телом, пытаясь стать частью его, раствориться в нём, исчезнуть в этом тепле, в этом единственном доказательстве того, что она ещё жива. Она чувствовала его возбуждение сквозь ткань, твёрдое, горячее. Он прижимался к ней, и она ощущала, как его член упирается ей в лобок. Рин замерла. Он вошёл в неё медленно. Без той звериной спешки, что была в источнике. Сначала только головка. Рин ахнула от этого вторжения, от того, как туго входит в неё даже эта часть. Внутри было влажно, горячо, и мышцы сжимались вокруг него, не пуская, но и не отпуская. Он замер, и она чувствовала, как напряжение постепенно отпускает, как тело раскрывается навстречу. Он скользнул глубже, ещё глубже, раздвигая её изнутри, заполняя то пространство, которое было пустым так долго, что она уже забыла, как это быть наполненной. Рин выдохнула, долгий, прерывистый выдох, в котором смешались боль и облегчение. Он заполнил её всю. Рин казалось, что она чувствует его где-то в груди. Она лежала под ним, широко раскинув ноги, обхватив его талию бёдрами, и чувствовала, как он медленно пульсирует внутри, как бьётся жилка на его члене в такт его сердцу. — Какая же ты узкая, — выдохнул он ей в ухо, начиная движение. — Как же туго ты меня держишь. Чувствуешь? Рин кивнула, не в силах говорить. Она чувствовала всё — каждое движение, каждое скольжение, каждое касание стенок. Внутри было влажно, горячо, скользко от её собственной смазки. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в голове, в самом центре её существа. Он двигался ритмично, как прибой. И Рин плыла в этом ритме, отдаваясь ему полностью, без остатка. С каждым толчком он входил всё глубже, касаясь чего-то внутри, от чего по телу пробегала дрожь, а внизу живота завязывался тугой узел. Рин не знала, что это за место, не знала, почему оно так реагирует, но знала одно — она хочет, чтобы он касался его снова и снова. Она выгибалась, меняя угол, пытаясь поймать это ощущение, и когда он наконец попал в нужную точку, она вскрикнула громко, не сдерживаясь. Он наклонился и взял в рот сосок, жадно, глубоко, посасывая и покусывая. Язык описывал круги вокруг, дразня, заставляя электрические разряды удовольствия пронзать тело. Рин вцепилась в его волосы, прижимая ближе. Ритм нарастал постепенно. Медленные, глубокие толчки сменились более быстрыми, более резкими. Он двигался в ней всё жёстче, всё сильнее, и она принимала это, раскрывалась навстречу, давала ему столько, сколько он хотел. Воздух в комнате стал тяжёлым, горячим, пропитанным запахом их тел, запахом секса. Простыни под ней сбились в комок, намокли от пота, который выступал на коже. Рин чувствовала, как капли скатываются по вискам, по шее, по груди, и его язык, скользящий по её телу, собирающий эту влагу. Она вцепилась в его спину, вжимаясь в него, притягивая ближе, требуя больше, сильнее, глубже. Она хотела чувствовать его всего — каждое движение, каждую пульсацию, каждое дыхание. Это было единственное, что делало её реальной. В тишине этой комнаты, в этом тумане за окном, в этой бесконечной пустоте, которая стала её жизнью, он был единственным доказательством того, что она не исчезла. Что она ещё существует. Что она ещё дышит, чувствует, живёт. И ради этого доказательства она была готова на всё. Кендзи ускорился. Ритм стал жёстче, грубее, почти жестоким, но Рин не отстранялась, не пыталась защититься, не просила остановиться. Наоборот, она прижималась к нему ещё сильнее, обхватывала ногами его талию, впуская его глубже, принимая всего, без остатка. — Смотри на меня, — приказал он, сжимая её подбородок, заставляя повернуть голову. Она чувствовала, как её тело начинает дрожать, как напряжение нарастает где-то внизу живота, как волна удовольствия поднимается всё выше, грозя захлестнуть с головой. И она не хотела сдерживаться. Она хотела отпустить себя, раствориться, исчезнуть в этом моменте, в этом человеке, в этом единственном мгновении, когда она была не одна. — Пожалуйста... — выдохнула она, сама не зная, о чём просит — продолжать или остановиться, дать этому случиться или отсрочить неизбежное. Но он знал. — Давай, — прошептал он, ускоряясь до предела. — Давай, Рин... И это имя, сказанное его голосом, стало последней каплей. Рин кончила с тихим, сдавленным стоном, впиваясь ногтями в его спину, выгибаясь под ним, отдаваясь волнам наслаждения, которые накрывали с головой, вытесняя всё остальное — страх, боль, одиночество, пустоту. Оргазм накрыл её волной, неожиданно, мощно. Рин закричала громко, не стесняясь, не сдерживаясь, выгибаясь под ним дугой, сжимаясь вокруг него так сильно, что он застонал от этого давления. Кендзи замер на мгновение, глядя на неё сверху вниз, на её запрокинутое лицо, на мокрые от слёз щеки, на губы, шепчущие что-то бессвязное. А потом начал двигаться снова. Рин застонала — слишком чувствительно, слишком остро, слишком, но он не останавливался. Он трахал её сквозь оргазм, продлевая его, усиливая, заставляя новые волны накатывать на ещё не остывшее тело. Кендзи кончил сам, с глухим стоном, прижимая её к себе так сильно, что, казалось, они сейчас срастутся в одно целое. Она чувствовала, как внутри неё пульсирует его член, как горячие струи спермы выплёскиваются в неё, заполняя матку, растекаясь по стенкам, смешиваясь с её собственной влагой. Толчок за толчком он изливался в неё, и ей казалось, что этой жидкости так много, что она вот-вот начнёт вытекать обратно, что она заполнила её всю до краёв. Несколько минут они лежали неподвижно, тяжело дыша, сплетённые телами, не в силах пошевелиться. Потом Кендзи перекатился на спину, и Рин оказалась лежащей рядом с ним. Она чувствовала, как по внутренней стороне бедра медленно стекает тёплая, липкая струя. Она не шевелилась, не пыталась вытереться. Это ощущение было последним доказательством того, что всё произошло на самом деле, что она не спит, что он реален. Она чувствовала себя странно. Не счастливой. Не удовлетворённой. Не спокойной. Но живой. Впервые за долгие недели — живой. — Ты ненавидишь меня? — спросил он тихо. Рин молчала долго, очень долго. Думала о том, что он сделал. О воде, о боли, о клетке, о бесконечных днях одиночества. О том, как она кричала в пустоту, и никто не отвечал. О том, как медленно сходила с ума, глядя на туман за окном. А потом подумала о том, что сейчас, в эту минуту, она не одна. Что есть кто-то, кто дышит рядом. Кто держит её в своих руках, не отпуская. Чьё семя всё ещё внутри неё, согревая изнутри, заполняя ту пустоту, что была там так долго. — Нет, — прошептала она. — Ненавижу себя за то, что не могу тебя ненавидеть. Она засыпала, проваливаясь в темноту без сновидений. Первый нормальный, спокойный сон за долгие недели.

***

Утром, когда Рин проснулась, его рядом не было. Только смятая подушка, только запах, оставшийся на коже, только чувство, что ночь была реальной. Она села на кровати и поморщилась — тело ломило, между ног саднило, низ живота тянуло приятной, томной болью. Она опустила руку и коснулась себя — мокро, липко, влажно. Значит, не приснилось. Она поднялась с кровати и подошла к окну. Туман рассеялся. За решёткой был сад, настоящий, зелёный, живой. Солнце золотило верхушки деревьев, в пруду плескалась вода, по дорожкам ходили люди. Рин смотрела на них, на этих людей, свободных, гуляющих, дышащих свежим воздухом, и не чувствовала зависти. Не чувствовала желания быть там. Не чувствовала ничего, кроме лёгкого, почти отсутствующего любопытства. Она перевела взгляд на дверь. Закрыта. Конечно. Но теперь это не имело значения. Она больше не хотела выйти туда. Не хотела убежать. Не хотела свободы. Она хотела только одного, чтобы ночь повторилась. Чтобы он пришёл снова.