ГОЛАЯ МИШЕНЬ

Два дня, последовавшие за тем, как Рин рассказала Кендзи об операции, растянулись в бесконечность. Первую ночь она не спала вовсе. Лежала на спине, глядя в потолок, и слушала, как Кендзи дышит рядом, ровно, спокойно, как будто ничего не произошло. Как будто она не предала своих. Как будто завтра не должны были прийти люди, чтобы спасти её и убить его. Он спал. А она смотрела на его лицо, на его руки, на его грудь, мерно вздымающуюся во сне, и не чувствовала ничего. Только пустоту. И тишину. И холод, который пробирался под кожу, хотя в комнате было душно даже ночью. Она перебирала в памяти каждое слово, сказанное ею. «Потому что не могу. Не могу представить, что тебя нет». Как это вырвалось? Она не знала. Слова пришли сами, без её воли, без её согласия. Она хотела молчать — всю прошлую ночь, весь день, весь вечер она твердила себе: промолчи, не говори, дай всему идти своим чередом. Но когда он спросил «Что с тобой?», когда посмотрел своими пустыми глазами, что-то внутри неё сломалось. Рин закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло его лицо. Не Кендзи — Мори. Мори с двумя стаканчиками кофе. Мори, сидящий на краю её стола. Мори, жующий онигири в машине. Что он сейчас делает? Спит в своём номере, сжимая в руке рацию, и ждёт сигнала? Или уже понял, что что-то не так, что тишина на ресепшене слишком плотная, что охраны слишком много? Или он ничего не понимает. Сидит, смотрит на часы, считает минуты до того, как всё начнётся. И верит, что она на его стороне, что она поможет. Что она — всё ещё та Рин, которая работала в соседнем кабинете. Она открыла глаза. Посмотрела на спящего Кендзи. Провела пальцами по его щеке — осторожно, почти невесомо, боясь разбудить. Он не проснулся. Рот его был приоткрыт, дыхание ровное, и впервые за долгое время она подумала: а что, если он тоже не спит уже много ночей? Что, если эта пустота в его глазах — не отсутствие чувств, а их избыток, который он научился прятать так глубоко, что сам уже не помнит, где они лежат? Она убрала руку и отвернулась к стене. Под утро она забылась тяжёлым, беспокойным сном, полным обрывков воспоминаний — Мори, улыбающийся; Тиё с печеньем; Сатоко, шепчущая «Ты в порядке?»; и его лицо. Пустые глаза. Лёгкая усмешка. И голос: «Ты сделала правильный выбор». Правильный ли?

***

День тянулся медленно, как патока. Гости не приезжали. Телефон молчал. Даже охранников стало больше — Рин заметила их ещё утром. Новые лица, жёсткие, с пустыми глазами, в чёрных костюмах, которые топорщились на плечах от скрытого оружия. Они появлялись в холле, в коридорах, на лестницах, у каждого входа, у каждого выхода. Смотрели сквозь неё, как сквозь пустое место, но она чувствовала их взгляды, тяжёлые, оценивающие. Она была на виду. И все знали, кто она. Рин работала молча. Но внутри, где-то в груди, пульсировала тревога — глухая, тяжёлая, как перед грозой, когда небо ещё чистое, но воздух уже пахнет озоном и птицы замолкают. Сатоко забежала в обед, поставила стопку чистого постельного белья на край стойки, вытерла пот со лба. — Ты сегодня опять не заходила, — сказала она, и в голосе её слышалась обида, смешанная с беспокойством. — Тиё печенье испекла. Сказала, что если ты не придёшь, она сама тебя притащит. — Передай, что я зайду позже, — ответила Рин, не поднимая головы. Сатоко посмотрела на неё внимательнее. — Рин, — сказала она тихо, наклонившись ближе, чтобы никто не услышал. — У тебя всё в порядке? Ты какая-то... не такая. Бледная. Глаза красные. Ты спала вообще? — Всё хорошо, — солгала Рин. — Просто устала. — Ты в последнее время всё время усталая, — Сатоко не отводила взгляда. — Может, тебе к врачу сходить? Или просто отдохнуть? Я могу сегодня за тебя постоять, если хочешь. — Не надо. Всё в порядке. — Ладно, — сказала Сатоко тихо. — Я передам Тиё. Вечером, когда солнце уже опустилось за горы и сад за окнами погрузился в синеватые сумерки, Рин вернулась в свою комнату. Она не ждала Кендзи — в последние два дня он появлялся редко, только по ночам, и никогда не оставался до утра. Но сегодня, когда она открыла дверь, он уже был там. Сидел на кровати, прислонившись спиной к изголовью, и курил. Дым тонкой струйкой поднимался к потолку, таял в полумраке. На столике у окна стояла бутылка виски и два стакана — один пустой, другой наполовину полный. Он поднял голову, когда Рин вошла, и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Закрой дверь, — сказал он. Рин закрыла. Она подошла к кровати, села рядом. Молчала, не знала, что сказать. — Завтра, — сказал Кендзи, не глядя на неё. — Если они придут, то завтра. Рин кивнула. Горло пересохло, слова застревали где-то внутри, не желая выходить наружу. — Охрана усилена, — продолжал он. — В три раза больше людей, чем обычно. Все входы перекрыты. Мои люди готовы. Если полиция сунется — они не выйдут. Он говорил спокойно, ровно, как будто обсуждал погоду или цены на рынке. Рин слушала и чувствовала, как внутри всё холодеет. — А Мори? — спросила она. Голос не дрожал. Дрожало всё внутри. Кендзи повернул голову, посмотрел на неё. В его глазах, в этой привычной пустоте, не было ничего. — Он в своём номере. Ждёт сигнала, — ответил он. — Пока не знает, что его окружили. Мои люди наблюдают. Если он попытается выйти или связаться с внешним миром — его возьмут. Рин сглотнула. Комок в горле мешал дышать. Она смотрела на Кендзи, и внутри неё всё переворачивалось. Она предала Мори. Предала всех, кто верил в неё. Ради человека, который смотрел на неё пустыми глазами и говорил о смерти её коллег как о неизбежности. — Ты жалеешь? — спросил он. Рин молчала. — О том, что сказала? Она покачала головой. Не могла говорить. Боялась, что если откроет рот, то закричит. Кендзи докурил сигарету, затушил о край пепельницы, стоявшей на прикроватной тумбочке. Повернулся к ней, взял за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты сделала правильный выбор, — сказал он. — Завтра ты увидишь это сама. Завтра всё кончится.

***

Утром она проснулась одна. Простыня рядом была смятой, ещё хранила тепло его тела, но Кендзи уже ушёл. Рин села на кровати, обхватила колени руками и несколько минут просто сидела, глядя на стену. В голове было пусто. Не та страшная, давящая пустота первых недель заточения, а другая — спокойная, почти умиротворённая. Решение было принято. Обратной дороги нет. Она встала, умылась, оделась. В зеркало посмотрела — из него на неё смотрела женщина, которая больше не боролась. Которая сдалась. Или выбрала. Рин не знала, в чём разница. На ресепшене Кимура встретила её долгим, изучающим взглядом. Рин не знала, знает ли она что-то — о Мори, об операции, о том, что должно случиться сегодня. Наверное, нет. Кимура была просто управляющей. Её дело — ключи, брони, гости. Не дела клана.

***

В шесть, когда солнце уже опустилось за горы и сад за окнами погрузился в синеватые сумерки, в холл начала стекаться прислуга. Женщины в серых кимоно, мужчины в рабочей одежде, несколько охранников в чёрном. Все выглядели растерянными, испуганными, перешёптывались, оглядывались по сторонам. Никто не знал, что происходит. Хироши появился из бокового коридора бесшумно, как тень. Встал у стены, скрестив руки на груди, и смотрел, как собираются люди. Рин заметила его взгляд, тяжёлый, долгий, ничего не выражающий. Он смотрел на неё, и в этом взгляде, в этой тишине, в этом пространстве между ними было столько всего, что Рин почувствовала, как внутри всё холодеет. — Всех сотрудников собрать в подвале, в столовой для персонала, — сказал он громко, и голос его прозвучал в тишине холла как приговор. — Ждать дальнейших указаний. Люди зашевелились, зашептались, но никто не посмел возразить. Сатоко подошла к Рин, взяла её за руку. — Рин, что происходит? — спросила она тихо. — Не знаю, — ответила Рин. — Просто делай, что говорят. Она крепче сжала руку Сатоко и пошла к лестнице, ведущей в подвал. К тому времени, когда Рин спустилась, в столовой уже было полно народу. Женщины в серых кимоно сидели на скамейках, прижавшись друг к другу, шептались, всхлипывали. Мужчины стояли у стен, курили, хотя курить здесь было запрещено, но сейчас никто не обращал на это внимания. Сатоко сидела в углу, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Рядом с ней примостилась Тиё, сухонькая, с седыми волосами, собранными в пучок, и с руками, которые дрожали, когда она поправляла воротник кимоно. — Рин-тян, — сказала Тиё, когда Рин подошла, и голос её дрожал. — Что происходит? Зачем нас сюда загнали? — Не знаю, Тиё, — ответила Рин, садясь рядом. — Но, наверное, что-то серьёзное. — Господин велел? — спросила Тиё. — Да. Тиё замолчала, посмотрела на Рин долго, очень долго, и в её выцветших, усталых глазах мелькнуло что-то. — Ты сама-то как? — спросила она. — Не боишься? — Боюсь, — честно ответила Рин. — Но ничего не могу сделать. Тиё кивнула, сжала её руку своей сухой, тёплой ладонью. — Ничего. Всё обойдётся. Рин хотела верить, но не могла. Она обвела взглядом комнату. Госпожа Кикучи стояла у стены, прямая, как копьё, сцепленные руки на поясе. Лицо её было каменным, непроницаемым, но Рин заметила, как дрожат её пальцы. Юки сидела на скамейке в первом ряду, её рука сжимала край стола так сильно, что костяшки побелели. Рядом с ней — Мидори, вечно уткнутая в книгу, сейчас сжимала в руках не книгу, а чётки, и губы её беззвучно шевелились, шепча молитву. Рин села между Сатоко и Тиё, обхватила колени руками и уставилась в стену. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Никто не разговаривал. Только дыхание — чужое, чужое, чужое — нарушало эту тишину. Время в подвале тянулось медленно. Секунды складывались в минуты, минуты в часы, но часов на стенах не было, и Рин не знала, сколько прошло. Свет в маленьком окошке под самым потолком погас — на улице стемнело. Теперь только тусклая лампочка освещала комнату, отбрасывая длинные, причудливые тени на лица людей. Кто-то заплакал, тихо всхлипывая, пряча лицо в ладони. Это была молодая девушка, которую Рин видела на кухне. Она сидела на скамейке в углу, сжавшись в комок, и её плечи тряслись от беззвучных рыданий. Рядом с ней старая кухарка гладила её по голове, приговаривая что-то успокаивающее, но голос её тоже дрожал. Мидори, не открывая глаз, перебирала чётки, и её губы двигались быстро, без остановки. Кто-то просто сидел и смотрел в одну точку, как Рин, не двигаясь, не дыша, боясь пошевелиться. Сатоко прижалась к Рин плечом, и Рин чувствовала, как дрожит её тело — мелко, непрерывно, как в лихорадке. — Рин, — прошептала Сатоко. — Мне страшно. Она сама не знала, что будет. Знала только, что Кендзи подготовился — усилил охрану, отменил брони, собрал всех в подвале, чтобы никто не мешал. Или чтобы никто не пострадал? Рин не знала. Она вообще ничего не знала. Она думала о Мори. Где он? Что с ним? Успел ли он узнать, что операция провалена? Или он всё ещё ждёт сигнала? Сидит в своём номере, сжимая в руке рацию, и смотрит на часы, считая минуты до того момента, когда всё начнётся? Или он уже... нет. Не сейчас. Она не могла думать об этом сейчас. — Рин-тян, — голос Тиё вырвал её из мыслей. — Ты веришь в Бога? Рин повернула голову. Тиё смотрела на неё спокойно, почти без страха. — Не знаю, — ответила Рин честно. — А я верю, — сказала Тиё. — Всю жизнь верю. И знаешь, что я поняла? Бог не обещал, что будет легко. Он обещал, что мы будем не одни. Она сжала руку Рин своей сухой, тёплой ладонью, и Рин почувствовала, как от этого прикосновения внутри что-то отпускает. — Ты не одна, Рин-тян, — сказала Тиё. — Запомни. Тишину нарушил далёкий, приглушённый звук. Рин не сразу поняла, что это было — гул, как от тяжёлой машины, или топот многих ног. Звук приближался, становился громче, отчётливее. Шаги. Много шагов. Бегущих. Где-то наверху, над их головами. Люди в столовой замерли, перестали дышать. Даже молодая девушка с кухни перестала плакать, зажав рот ладонями. Рин смотрела на потолок, туда, откуда доносились шаги, и чувствовала, как быстро сердце колотится, как кровь стучит в висках, как всё тело напряжено до предела. — Что это? — прошептал кто-то. Никто не ответил. Шаги стихли так же внезапно, как начались. Тишина стала ещё плотнее, ещё тяжелее. Рин казалось, что она сейчас задохнётся в этой тишине, в этом подвале, среди этих людей, которые боялись так же, как она. А потом раздался крик. Не один. Много. Громкие, отчаянные, мужские голоса. Крики смешивались с топотом ног, с лязгом металла, со звоном разбитого стекла. Где-то наверху что-то упало с грохотом, и потолок дрогнул. Послышался швал непрекращающихся выстрелов. Люди в столовой закричали. Кто-то вскочил с места, бросился к двери, но дверь была заперта. Кто-то упал на колени, закрыл голову руками. Сатоко вцепилась в руку Рин, и её ногти впились в кожу, больно, остро. — Рин, что там? — закричала она. — Что там происходит? Рин не ответила. Она смотрела на дверь, откуда доносились крики, и не могла двинуться с места. Крики стихли. И снова тишина. Но теперь эта тишина была другой — не той, напряжённой, ожидающей, которая была раньше, а той, что наступает после бури. Тяжёлой. Мёртвой. Рин сидела, сжимая руку Сатоко, и слушала, как кровь стучит в ушах. И ждала. Тишина длилась вечность. А может, всего несколько минут. Рин не знала. Время в подвале потеряло смысл, смешалось в один бесконечный, тягучий момент, из которого не было выхода. А потом за дверью раздались шаги. Сердце заколотилось, ладони взмокли, и она вцепилась в скамейку так сильно, что ногти впились в дерево. Дверь открылась, и на пороге появился Хироши. Он был весь в крови. Лицо, руки, белая рубашка, которая когда-то была белой, а теперь стала тёмно-бурой, почти чёрной. Кровь на его щеке — чужая? своя? — запеклась, потрескалась, отслаивалась по краям. Он тяжело дышал, но стоял прямо, и глаза его — те самые, холодные, ничего не выражающие — обвели комнату, остановились на Рин. В тишине, которая последовала за этим, кто-то ахнул. Негромко, придушенно, как будто испугался собственного голоса. Кухарка перекрестилась дрожащей рукой. Госпожа Кикучи не издала ни звука, только сжала пальцы ещё сильнее. — Кавамура, — сказал Хироши. Голос его был хриплым, сиплым, как будто он долго кричал. — Иди за мной. Рин не пошевелилась, не могла. Ноги приросли к полу. — Живо, — приказал он и шагнул в сторону, освобождая проход. Сатоко дёрнула Рин за рукав. — Не ходи, — прошептала она. — Пожалуйста, не ходи. Рин посмотрела на неё, на её испуганное, круглое лицо, на слезы, текущие по щекам, на дрожащие губы. Сатоко не знала, что происходит. Никто не знал. — Всё будет хорошо, — сказала Рин. И сама не поверила. Она встала. Ноги не слушались, подкашивались, но она заставила себя идти. Хироши ждал у двери, не торопил, только смотрел. Выходя из столовой, Рин обернулась. Тиё сидела на скамейке, сцепив руки на коленях, и смотрела на неё спокойно, без страха, и одними губами шепнула: «Держись, Рин-тян». Рин кивнула и вышла. Коридор был пуст. Только лампы под потолком горели тусклым жёлтым светом, где-то далеко, в конце, кто-то кричал — глухо, придушенно, не по-человечески. Рин вздрогнула, но Хироши не обернулся. Они пошли по коридору, и с каждым шагом запах крови становился сильнее. Удушающим. Почти осязаемым. Рин прижимала ладонь к носу, пытаясь дышать через рот, но вкус металла всё равно проникал в горло, оседал на языке. Хироши свернул в главный коридор, и Рин увидела холл. То, что когда-то было холлом, теперь напоминало поле боя. Стойка ресепшена была перевёрнута, бумаги разлетелись по полу, смешавшись с осколками разбитой вазы и белыми лепестками хризантем, которые плавали в лужах крови. Мебель валялась в беспорядке — стулья опрокинуты, стол сдвинут, на стенах — следы от пуль, глубокие, рваные дыры в деревянных панелях. И трупы. Трупы были повсюду. Они лежали в разных позах — кто на спине, раскинув руки, кто ничком, уткнувшись лицом в пол, кто скорчившись в неестественной, почти танцевальной позе. Чёрные костюмы — его люди. И серая форма — полицейские. Рин не знала, кого больше. Не хотела знать. Она смотрела на это, и внутри неё не было ничего. Ни ужаса, ни отвращения, ни даже любопытства. Только пустота. И тишина. Кровь текла по полу тонкими ручейками, собираясь в лужи, стекая в щели между плитками. Она была тёмной, почти чёрной в этом тусклом свете, и пахла железом так сильно, что у Рин закружилась голова. Она перешагнула через руку — чью-то руку, оторванную от тела, лежавшую отдельно, пальцы ещё сжимали пистолет — и пошла дальше. Хироши вёл её через главный вход, в сад. Стеклянные двери были разбиты вдребезги, и Рин шла по осколкам, которые хрустели под ногамм. В саду было ещё страшнее. Фонари ещё горели, отбрасывая на дорожки жёлтые, дрожащие пятна света, но в этих пятнах, на этой земле, на этих камнях, на этих листьях — везде была кровь. Рин смотрела на деревья, на стволы, и на некоторых видела следы от пуль — глубокие, рваные раны, из которых сочилась не кровь, а древесный сок. Она шла, и ноги её заплетались, потому что земля была скользкой. Вот полицейский — молодой парень, наверное, ровесник Мори, — лежал на спине, глядя в небо. Глаза его были открыты, широко, и в них застыл тот самый ужас, который Рин видела в переулке много лет назад. Рядом с ним — охранник в чёрном, лицом вниз, руки вытянуты вдоль тела, как у солдата на плацу. Из-под его головы растекалась лужа, тёмная, маслянистая, отражающая фонари. Рин остановилась. Не могла идти дальше. — Что это было? — спросила она. — Штурм, — ответил Хироши, не оборачиваясь. — Полицейские думали, что застанут нас врасплох. Но мы ждали. Он шагнул вперёд, но Рин не двинулась с места. Смотрела на трупы, на кровь, на этот ад, который устроили люди друг другу, и не могла понять, на чьей она стороне. И есть ли у неё сторона вообще. Хироши обернулся. Посмотрел на неё — тяжело, долго. — Идём, — сказал он. — Господин ждёт. Рин пошла за ним. У бокового входа в западное крыло она увидела Кендзи. Он стоял посреди дорожки, в чёрном кимоно, закатав рукава до локтей. В правой руке он держал катану, длинную, изогнутую, с лезвием, которое блестело в свете фонарей, отражая красное. Кровь была везде — на лезвии, на его руках, на лице, на кимоно. Но он стоял прямо, спокойно, как всегда, и в глазах его была та же пустота. Вокруг него лежали тела. Пятеро полицейских. Рин узнала их по форме — бронежилеты, нашивки, пистолеты, зажатые в мёртвых пальцах. Один из них был ещё жив — он шевелился, пытался подняться, опираясь на локти, и что-то хрипел разбитым ртом. Кендзи подошёл к нему медленно, не спеша. Наклонился. Сказал что-то — Рин не расслышала, что. Потом выпрямился и одним движением отрубил ему голову. Рин зажмурилась. Кровь брызнула во все стороны, попала на её лицо — тёплая, липкая, чужая. Она не вытерла её. Стояла, сжимая кулаки, и ждала. Кендзи подошёл к ней, остановился в шаге. Посмотрел на её лицо, на кровь на её щеке, и провёл пальцем, стирая её. — Ты не боишься? — спросил он. — Нет, — ответила она. — Уже нет. Он усмехнулся. Едва заметно, только уголками губ. — Идём, — сказал он. — Тебе нужно кое-что увидеть. Они поднялись в западное крыло, прошли по длинному, безлюдному коридору, где на полу тоже были следы крови. Кендзи остановился перед дверью. Той самой. С решёткой. — Открой, — сказал он. Рин толкнула дверь. Она со скрипом отворилась, и Рин переступила порог. Комната не изменилась. Те же голые бетонные стены, выкрашенные бледно-серой краской, которая кое-где облупилась, открывая тёмные пятна сырости. Та же узкая койка с тонким матрасом. То же окно, и за ним, снаружи, всё те же решётки. И он. Мори сидел на койке, привалившись спиной к стене. Руки его были связаны за спиной. Верёвка впилась в запястья, оставляя красные, воспалённые следы. Лицо было в крови — разбитая губа, рассечённая бровь, глубокий порез на скуле, из которого всё ещё сочилась тонкая струйка. Один глаз заплыл, другой, широко раскрытый, полный ужаса, смотрел на Рин. — Рин? — голос его был хриплым, чужим, почти незнакомым. — Ты... ты здесь? Она смотрела на него и не могла произнести ни слова. Перед глазами проносились картинки его прежней жизни. А теперь он сидел в этой комнате, в этой клетке, где когда-то сидела она. И смотрел на неё с надеждой. — Рин, ты вытащишь меня? — спросил он, и голос его дрожал. — Пожалуйста... они же тебя слушаются? Ты же... ты же своя здесь? Она не ответила. Не могла. — Прости, Мори, — прошептала она одними губами, беззвучно. — Прости. Шаги за спиной заставили её обернуться. Кендзи вошёл в комнату бесшумно, как всегда, и тень его упала на Рин, накрыла её с головой, поглотила целиком. Он подошёл к Мори, остановился напротив, глядя сверху вниз. Мори поднял голову. В его единственном здоровом глазу плескался страх — настоящий, животный страх, который Рин знала так хорошо. — Ты из полиции, — сказал Кендзи. Это не было вопросом. Мори молчал. — Ты пришёл, чтобы забрать её. — Кендзи кивнул в сторону Рин. — И чтобы взять меня. Мори сглотнул. Кадык его дёрнулся, мучительно, как будто он глотал стекло. — Она... она с нами, — сказал Мори, и голос его сорвался. — Она полицейская. Она не... она не будет с тобой. Кендзи усмехнулся. Едва заметно, только уголками губ. — Она уже сделала выбор, — сказал он. — И не в твою пользу. Рин закрыла глаза. Слова впивались в кожу, как иглы, как осколки, как то, от чего не спрятаться, не убежать. — Не слушай его, Рин! — закричал Мори, дёрнувшись в верёвках. — Он врёт! Ты не... ты не могла... ты же... — Она рассказала мне обо всём, — перебил Кендзи. Мори замер. Глаз его расширился, и в этом ужасе было столько всего, что Рин почувствовала, как внутри что-то ломается. — Рин... — прошептал он. — Зачем? Она открыла глаза. Посмотрела на него, на его разбитое лицо, на его связанные руки, на его глаза, полные боли и непонимания. — Прости, Мори, — сказала она. — Я не могла. Он не понял, не хотел понимать. Только смотрел на неё так, как смотрят на человека, которого похоронили заживо, а он вдруг оказался жив и не может поверить своему счастью. Или своему горю. Кендзи вытащил из-за пояса нож. Короткий, с чёрной рукояткой, с узким, остро заточенным лезвием, которое блестело в тусклом свете лампы. Он протянул его Рин. — Выбирай, — сказал он. — Ты убиваешь его. Или я убиваю вас обоих. Слова упали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами, заполняя собой всё пространство, всю комнату, всё её существо. Рин смотрела на нож и не могла пошевелиться. — Ты не можешь, — прошептала она. — Не заставляй меня. — Могу, — ответил он. — И заставлю. Он вложил нож ей в руку. Пальцы сомкнулись на рукоятке. Нож был лёгким. Слишком лёгким для того, что им предстояло сделать. Мори смотрел на неё. И вдруг улыбнулся. Криво, разбитыми губами, но улыбнулся. — Всё в порядке, Рин, — сказал он. — Я не виню тебя. — Замолчи, — прошептала она. — Я сам вызвался, — продолжал он. — Я искал тебя. И нашёл. — Замолчи, Мори, пожалуйста, замолчи, — голос её сорвался, превратился в хриплый, надтреснутый шёпот, и слёзы текли по щекам, падали на кимоно, на руки, на пол. — Убей меня, — сказал он. — И живи. Пожалуйста. Пусть хоть кто-то из нас выживет. Рин подошла к нему. Ноги не слушались, подкашивались, но она заставила себя идти. Остановилась в шаге. Мори закрыл глаза. Не от страха. Просто не хотел видеть, как она плачет. — Я люблю тебя, Рин, — сказал он. — Как сестру. Как друга. Может, даже больше чем друга. — Прости меня, — сказала она. — Прости. Прости. Прости. Она подняла нож. И ударила. Кендзи стоял за её спиной, смотрел, как нож входит в тело Мори, как кровь течёт по его груди, заливая серую ткань рубашки, становясь чёрной в тусклом свете. Как его глаза открываются — широко, удивлённо, как будто он не верит, что она это сделала, — и стекленеют. Медленно. Нехотя. Как будто не хотят уходить из этого мира. Рин вытащила нож. Кровь брызнула ей на лицо, на руки, на кимоно. Она не вытерла её, стояла, глядя на Мори, на его лицо, на его закрытые глаза, и не чувствовала ничего. Она смотрела на его руки, связанные за спиной, на верёвку, которая впилась в запястья, оставляя следы борьбы, следы страха, следы того, что он не сдавался до последнего. И нож выпал из её руки, звякнул о бетонный пол, откатился в угол. Рин смотрела на свои пустые ладони, на пальцы, перепачканные кровью, на красные, липкие разводы на кимоно, и не чувствовала ничего. Только дрожь. Мелкую, непрерывную, которая шла изнутри, из самой глубины, из того места, где когда-то была душа. — Ты сделала правильный выбор, — сказал Кендзи. Рин повернулась к нему, посмотрела в его глаза — чёрные, бездонные, страшные, те самые, в которых не было ничего, кроме пустоты, которая теперь стала её пустотой. — Мне страшно, — прошептала она. Голос сорвался. — Мне так страшно, Кендзи. Я не... я не знаю, кто я теперь. — Ты моя, — сказал он. — Ты всегда была моей. Теперь ты это знаешь. Он шагнул к ней, взял её лицо в ладони — горячие, чуть шершавые, всё ещё в чужой крови — и поцеловал. Грубо. Жадно. Рин чувствовала на губах вкус железа, вкус смерти, вкус того, что она только что сделала. Она не отстранилась. Не могла. Тело не слушалось, не хотело слушаться. Оно было как чужая оболочка, которую он наполнял собой. Его руки скользнули по её плечам, срывая кимоно. Ткань упала на пол, смешалась с кровью, с пылью, с тем. Рин осталась обнажённой — бледная, дрожащая, покрытая мурашками, с кровью на руках. Чужой кровью. Койка стояла у стены. На ней лежал Мори. Его открытые глаза смотрели в потолок, невидящие, пустые, такие же пустые, как у Кендзи. Кровь на его груди уже перестала течь, запеклась, стала тёмной, почти чёрной. Из раны на шее всё ещё сочилась струйка, стекала по ключице, падала на матрас, оставляя тёмные пятна. Руки, связанные за спиной, вывернуты под неестественным углом. Кендзи толкнул Рин вперёд, заставляя наклониться, упереться руками в матрас. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Мори. Она видела его разбитые губы, бровь, скулу, рассечённую глубоким порезом, из которого всё ещё сочилась прозрачная, желтоватая жидкость. Видела его глаз — единственный здоровый, который когда-то смотрел на неё с теплом, с надеждой, с той особенной человеческой добротой, которой она не видела больше нигде. А теперь этот глаз смотрел в никуда. В пустоту. — Смотри на него, — сказал Кендзи, заходя сзади. Его голос был ровным, спокойным, как будто они не стояли в комнате с трупом, как будто он не собирался брать её здесь, рядом с мёртвым человеком. Рин не ответила, не могла. Горло сжал спазм, и из груди вырвался только сдавленный, жалкий звук. Он вошёл в неё резко, одним толчком, и Рин закричала. Громко, отчаянно, на всю комнату, на весь коридор, на весь этот проклятый онсэн, который стал её тюрьмой, её адом. Крик отразился от голых бетонных стен, вернулся эхом, многократно усиленный, искажённый, страшный. — Кричи, — сказал Кендзи, не останавливаясь. — Пусть он слышит. Пусть знает, что ты моя. Он двигался жёстко, глубоко, не сдерживаясь. Каждый толчок прижимал её лицо к матрасу, к трупу, к запаху смерти, который въелся в ткань, в воздух, в её лёгкие. Рин чувствовала, как её грудь касается его груди, холодной, мёртвой. Как её волосы падают на его щеку, на его закрытый глаз. Как её слёзы капают на его разбитые губы. Она чувствовала его внутри — горячий, пульсирующий, живой. И её собственное тело отвечало предательски, грязно, неудержимо. Влага текла по внутренней стороне бедра. Мышцы сжимались вокруг него в ответ на каждое движение, и она не могла это контролировать. — Смотри на него, — приказал Кендзи, зарывая пальцы в её волосы, заставляя повернуть голову так, чтобы она смотрела прямо в лицо Мори. — Смотри. Рин смотрела. Она видела его разбитый нос, кровь, которая запеклась под ноздрями. Видела его шею, тёмную, в синяках, следы удушения. Видела его руки, связанные за спиной, пальцы, которые больше никогда не сожмутся в кулак, никогда не возьмутся за ручку двери, никогда не протянут ей стаканчик кофе. И внутри неё нарастало напряжение. Не то, острое и жгучее, которое было раньше, а другое, глухое, почти болезненное. Волна поднималась откуда-то из глубины, из того самого места, где она похоронила себя, свою совесть, свою волю. Она чувствовала, как он входит в неё, как растягивает, как наполняет, как стирает грань между болью и удовольствием, между жизнью и смертью. — Кончай, — сказал он. И она кончила с тихим, сдавленным стоном — не от удовольствия, от облегчения, от того, что напряжение наконец отпустило, разорвалось, исчезло. Тело выгнулось под ним, пальцы впились в матрас, в простыни. И в тот же момент, когда волна накрыла её с головой, она смотрела в глаза Мори. Пустые. Стёклянные. Мёртвые. Кендзи кончил следом, с глухим, сдавленным выдохом, прижимая её к себе так сильно, что, казалось, они сейчас срастутся. Рин чувствовала, как горячие струи заполняют её. И это последнее унижение было самым страшным, потому что она не хотела этого. Не здесь. Не сейчас. Не перед ним. Но тело предало. Снова. Как всегда. Кендзи вышел из неё медленно, с явной неохотой, и Рин почувствовала, как по внутренней стороне бедра потекла тёплая, липкая струя. Она не шевелилась. Не пыталась вытереться. Стояла на коленях, прижавшись лицом к матрасу, к лицу Мори, и смотрела в его мёртвые глаза. — Ты моя.