Энигма

***

      Гарри, не сбавляя шага, тащил Трэверса по длинному коридору, ведущему в подвал. Тело чиновника болталось в его руке, как тряпичная кукла, как мешок с костями, оставляя на каменном полу кровавый след из разбитых пальцев, которые скребли по камню в тщетной попытке за что-то уцепиться. Ногти срывались, ломались, оставаясь на холодных плитах маленькими белыми осколками, смешанными с кровью. Кости фаланг хрустели под тяжестью собственного веса, когда Трэверс пытался нащупать опору, но пальцы уже были сломаны, вывернуты, и только кровавое месиво оставалось на камнях.       Из разбитого рта об пол и ступени, вырывались булькающие хрипы, перемежающиеся бессвязными мольбами, но Гарри не обращал на них внимания. Он вообще, кажется, не замечал, что тащит за собой человека — только механическое движение вперед, только дыхание, только стук собственного сердца, отсчитывающий секунды. Трэверс пытался что-то говорить, но из разорванного рта вылетали только кровавые пузыри и нечленораздельное мычание. Язык был прокушен, губы разбиты в кровь, несколько зубов выбито.       Драко шел впереди, прямой, как натянутая струна. Его шаги были ровными, размеренными — он не торопился. В черной мантии, немного испачканной кровью, с высоко поднятой головой, он напоминал не человека, а саму смерть, прогуливающуюся по коридорам чужого особняка в поисках очередной жертвы. Свет факелов играл на его лице, высвечивая резкие скулы, тонкие губы, глаза, в которых не было ничего, кроме ледяного спокойствия. Его взгляд был устремлен вперед, туда, где в темноте подвала, думая о том, кто должен был умереть сегодня самой мучительной смертью.       За ними, сохраняя почтительную дистанцию, двигались Альфы. Рон и Блейз — плечом к плечу, их лица еще хранили следы недавней расправы, на одежде темнели пятна свежей крови, въевшейся в ткань, засохшей коркой на коже. На щеке Рона красовался длинный порез — царапина от чьего-то ногтя, но он даже не замечал ее. Блейз прихрамывал на правую ногу — в суматохе боя кто-то задел его заклинанием, но он не жаловался, только морщился, когда становилось совсем больно. Они двигались синхронно, как единый организм, готовый в любой момент прикрыть друг друга.       Пэнси и Гермиона держались чуть поодаль, Пэнси машинально вытирала руки о мантию, но кровь уже засохла, въелась в кожу, забилась под ногти, и оттереть ее можно было только с мылом и щеткой — не сейчас. Гермиона выглядела уставшей, но в глазах горел тот самый огонь, который делал ее такой опасной в бою. Ее мантия, темно-синяя, теперь была почти черной от крови — чужой крови.       Остальные Альфы рассредоточились по коридору, готовые к любым неожиданностям. Кто-то проверял палочку, кто-то машинально поглаживал амулет на шее, подаренный Слизнортом. Все молчали — только дыхание, только шаги, только изредка кашель или сдавленный стон откуда-то сверху, где еще могли оставаться живые враги.       Когда они достигли массивной двери, ведущей в подвал, Драко вдруг остановился. Резко, как вкопанный. Гарри, шедший за ним, замер, все еще сжимая в руке полубессознательное тело Трэверса. Тот попытался что-то сказать, но из горла вырвался только булькающий хрип, и новая порция кровавой слюны потекла по подбородку, заливая грудь.       Драко постоял неподвижно несколько секунд, глядя на темный проем лестницы, уходящей вниз. Там, темноте, пахло болью, его унижением, его слезами, которые он никогда никому не показывал. Там, в похожей темноте, он провел дни, которые не забудет никогда. Там ждал его главный враг. Там должно было свершиться правосудие.       Потом медленно повернулся к Альфам. В свете тусклых магических светильников, встроенных в стены коридора, его лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, прекрасное, без единой эмоции. Только глаза — серые, холодные, как зимнее небо над Шотландией, — смотрели на них с чем-то, чему никто не мог подобрать названия. Никто из них никогда не видел у Драко такого выражения. В этом взгляде не было высокомерия, не было презрения, не было той ледяной отстраненности, которую они привыкли видеть. Было что-то другое. — Спасибо, — сказал он. Голос его прозвучал тихо, но в абсолютной тишине коридора, нарушаемой только далеким завыванием ветра за стенами особняка и редкими криками где-то на верхних этажах, его услышали все. Слово повисло в воздухе, тяжелое, почти осязаемое, как тот самый запах страха, что шел из подвала.       Альфы замерли. Рон моргнул пару раз, словно проверяя, не ослышался ли, не померещилось ли ему с перепугу. Блейз приподнял бровь, и на его лице отразилось такое искреннее изумление, что Пэнси, стоящая рядом, ткнула его локтем в бок, чтобы он не так явно пялился. Даже Гарри, державший Трэверса, чуть заметно повернул голову, глядя на Драко с легким удивлением, смешанным с чем-то теплым.       Пэнси открыла рот, закрыла, снова открыла. За все годы, что она знала Драко — с детства, с пеленок, с первых шагов по Малфой-мэнору, с их совместных игр в саду и первых уроков этикета, — она очень редко слышала это слово. Не таким тоном. Не к ним. Не ко всем сразу. «Спасибо» было не в лексиконе Малфоев. Были «благодарю», были «признателен», были холодные кивки, обозначающие, что услуга принята к сведению. Но «спасибо» — так, по-простому, по-человечески, от души — никогда. — Ты... — начала она, и голос ее дрогнул, но Драко поднял руку, останавливая ее. Жест был резким, но не грубым — скорее, усталым. Рука его дрожала — едва заметно, почти незаметно, но Пэнси, знавшая его всю жизнь, увидела эту дрожь. — Я серьезно, — продолжил он, и в его голосе впервые проскользнуло что-то, похожее на человеческие нотки. Что-то теплое, почти уязвимое. Что-то, чего они никогда раньше не слышали. — Вы пришли. Вы рисковали своими шкурами ради меня. Ради того, что я считал своим личным делом... Ради человека, который еще месяц назад для большинства из вас был просто... Малфоем. Противным слизеринцем, которого все ненавидят. — Он сделал паузу, сглотнул. Кадык на его шее дернулся, и это было так неожиданно, так по-человечески, что у Рона перехватило дыхание. — Я этого не забуду. Никогда.       Рон переглянулся с Блейзом. Тот только пожал плечами, всем своим видом показывая, что он в таком же шоке, как и все остальные, и вообще, может, это сон, и они сейчас проснутся, и ничего этого не было. Но в глазах Блейза тоже стояло что-то — может, уважение, может, удивление, может, просто человеческое тепло. — Но дальше, — голос Драко снова стал жестче, холоднее, но теперь в этом холоде не было презрения — только решимость, — я пойду один. С Поттером. — Драко... — начал Блейз, делая шаг вперед. В его голосе слышалось беспокойство — искреннее, настоящее, не наигранное. — Ты уверен? Этот ублюдок может быть опасен даже сейчас. У него могут быть артефакты, ловушки, еще какие-то сюрпризы! Мало ли что он припас на крайний случай!.. — Нет. — Драко остановил его взглядом. В этом взгляде не было злости, только спокойная, ледяная уверенность. — Это мои личные счета. И счета Гарри. Трэверс — наш. Только наш. Вы свое дело сделали. Без вас мы бы сюда не прорвались. Без вас я бы сейчас не стоял здесь, в этом коридоре, готовый заглянуть ему в глаза. — Он помолчал, давая словам осесть в тишине. Альфы молчали, переваривая услышанное. Для многих из них это было первое «спасибо» от Малфоя за все время, что они его знали. Для некоторых — первое доказательство того, что он вообще способен на человеческие чувства. — Но этот танец, — продолжил Драко, и на его губах появилась та самая холодная усмешка, но теперь в ней не было прежней язвительности — только предвкушение, — мы станцуем вдвоем. Только мы. — Потом повернулся к двери, ведущей в подвал, но на полпути остановился и добавил, не оборачиваясь— А вы проверьте периметр. Еще раз. Особняк большой, тут могли прятаться слуги, мракоборцы, которые успели забиться в щели, может, еще кто-то из прихвостней Трэверса. Садовники, домовики, любовницы, секретарши — неважно. Найдите их... Всех. До одного.       Его голос эхом разнесся по коридору. — Чтобы ни одна тварь не ушла. Чтобы ни один свидетель не остался. Я хочу, чтобы этот ублюдок умирал, зная, что его империя рухнула окончательно. Что от нее не осталось камня на камне. Что он последний. Что некому будет даже свечку поставить за упокой его черной душонки.       Альфы переглянулись. Рон хмыкнул, покачал головой, но в его глазах светилось уважение. — Ну надо же, — тихо сказал он Блейзу, когда Драко скрылся в темноте подвала, а Гарри, волоча за собой полубессознательное тело Трэверса, последовал за ним. — Малфой сказал «спасибо». Чертово, человеческое «спасибо». Я думал, я этого никогда не услышу... Думал, что скорее драконы научатся играть в квиддич, чем Малфой скажет нам спасибо! — Я тоже, — ответил Блейз, все еще глядя на темный проем, из которого доносились только звуки шагов и шорох тела, волочимого по камням. — Чудеса, да и только... Видно, неделя в подвале многое меняет в человеке?.. Или год войны. Или все сразу. — Или любовь... — тихо добавила Гермиона, и все посмотрели на нее с удивлением. Она только пожала плечами, поправила мантию, запачканную кровью. — Что? Это правда. Люди меняются, когда есть ради кого. — Работаем, — оборвала их Пэнси, но в ее голосе не было обычной резкости. Она улыбалась — едва заметно, но улыбалась. Впервые за долгое время. В ее глазах блестели слезы — то ли от усталости, то ли от гордости, то ли от всего сразу. — Вы слышали, что он сказал! Проверяем каждый угол! Каждый шкаф, каждую кладовку, каждую щель! Никто не должен уйти. Сделаем это для него!       Альфы разошлись по особняку, растворяясь в темноте коридоров, как тени. Где-то наверху раздался глухой удар, потом еще один — кто-то нашел очередного прячущегося мракоборца. Где-то закричали, и крик оборвался. Где-то звякнуло стекло, разбиваясь вдребезги. Особняк Трэверса умирал — медленно, мучительно, как умирал его хозяин.       А в подвале уже начинался тот самый танец, для которого они все сюда пришли.

𓆩ו×𓆪

      Гарри спустился по крутой лестнице, ведущей в подвал, волоча за собой Трэверса. Ступени были старыми, каменными, кое-где стертыми до гладкости бесчисленными шагами тех, кто спускался сюда до него. Тело чиновника било по ним с глухим стуком — голова, плечи, ноги, снова голова. Трэверс уже не кричал, только постанывал, захлебываясь собственной кровью, которая текла из разбитого носа и рваной губы, смешиваясь со слюной и слезами. Его тело дергалось в конвульсиях каждый раз, когда ударялось о камень, но Гарри не обращал на это внимания.       Драко шел впереди, не оборачиваясь. Он знал эту дорогу. Подвал оказался точной копией места, где его держали. Малфой знал каждый поворот, каждый камень, каждую трещину в стенах. Он провел здесь слишком много времени, чтобы забыть. Здесь, на этих ступенях, его тащили в лабораторию. Здесь, на этих стенах, он оставлял кровавые следы, пытаясь уцепиться за что-то. Здесь, в этой темноте, он потерял счет времени и едва не потерял себя.       Подвал встретил их запахом сырости, плесени и страха. Это место было точной копией той камеры, где Драко провел свои последние дни перед спасением. Те же серые стены, сложенные из грубого камня, кое-где покрытые плесенью и темными разводами — то ли сырость, то ли кровь предыдущих жертв. На стенах виднелись царапины — чьи-то ногти оставили глубокие борозды, пытаясь выбраться. Длинные, отчаянные полосы, уходящие вниз, к полу, где, наверное, лежал тот, кто их оставил — и не выбрался. Некоторые борозды были свежими — может, те, кто был здесь после Драко.       Тот же тусклый свет от единственного магического шара под потолком, отбрасывающий длинные, пляшущие тени. Свет был болезненно-белый, от него начинали болеть глаза, если смотреть слишком долго. Он мерцал, пульсировал, и от этого мерцания казалось, что стены движутся, надвигаются, хотят раздавить. Тени плясали в углах, создавая причудливые фигуры, в которых угадывались лица — искаженные, кричащие, умоляющие.       Тот же запах — запах смерти, приправленный страхом. Он въелся в камни, впитался в них навсегда, и никакая магия не могла его вытравить. Здесь пахло потом, кровью, мочой, калом, рвотой — всем тем, что оставляют после себя люди, когда их пытают. Здесь пахло человеческими отходами, смешанными с отчаянием. Здесь пахло концом.       Гарри швырнул Трэверса на пол. Тот упал, ударился головой о камень, заскулил, забился в угол, вжимаясь спиной в холодную стену, словно надеялся провалиться сквозь нее, раствориться, исчезнуть. Его руки дрожали, пальцы скребли по камню, пытаясь найти за что уцепиться, ногти ломались, срываясь до мяса, оставляя на камне кровавые следы. Он скулил, подвывал, бормотал что-то нечленораздельное — молитвы, проклятия, обещания. Из его рта текла кровь, смешанная со слюной, и он захлебывался ею, кашлял и плевался.       Драко подошел ближе. Остановился над ним, глядя сверху вниз. В черной мантии, с прямой спиной, с той самой ледяной усмешкой на губах он казался не человеком — воплощением самой смерти, сошедшим с древних полотен, изображающих адские муки. Мантия его, тяжелая, пропитанная кровью, ниспадала тяжелыми складками, делая его похожим на судью, пришедшего вершить последний приговор. За его спиной возвышался Гарри — его глаза горели изумрудным огнем, вертикальные зрачки светились в полумраке, от него веяло такой силой, что воздух вокруг, казалось, загустел, стал почти осязаемым. Тени в углах камеры сгустились, стали чернее обычного, словно сама тьма выползла встречать гостей. — Ну что, Трэверс, — сказал Драко. Голос его звучал ровно, почти скучающе. — Поговорим?       И он начал. Он говорил тихо, спокойно, без эмоций. Но каждое его слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. Он перечислял — спокойно, методично, не пропуская ни одной детали. Каждое слово, сказанное в той камере. Каждую угрозу. Каждое обещание «осеменить» и «использовать». Каждый раз, когда тот смотрел на него как на кусок мяса, как на лабораторную крысу, как на вещь. Каждый раз, когда отдавал приказы своим подручным. Каждый укол. Каждое унижение. Каждую минуту боли. Каждую секунду страха.       Он говорил тихо, спокойно, без эмоций. Но каждое его слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. Он перечислял — спокойно, методично, не пропуская ни одной детали. — А помнишь первый день? — голос Драко звучал ровно, почти задумчиво. — Меня только притащили... Я еще не понимал, где оказался. А ты уже смотрел на меня как на кусок мяса. Сказал своим псам: "Ценный экземпляр, не попортите". Я слышал.       Трэверс всхлипнул, замотал головой, пытаясь что-то сказать, но из разбитого рта вырывались только булькающие звуки. — А на второй день ты пришел лично, — продолжил Драко, перешагивая через лужу крови, натекшую из разбитой головы Трэверса. — Стоял, смотрел, как они втыкают в меня иглы. Улыбался. Спросил у той суки в белом халате: «Сколько еще таких процедур он выдержит?» Она ответила: «Долго, он чистокровный, у него ресурс». А ты кивнул и сказал: «Отлично, у нас много времени». Так кажется?..       Мужчина захлебывался слезами и кровью, его тело била крупная дрожь. Он попытался отползти, но сил не было — только пальцы бессильно скребли по камню, оставляя кровавые следы. — На третий день... — Драко сделал паузу, словно наслаждаясь воспоминанием, — ты привел своих друзей. Чиновников из Министерства. Устроил экскурсию. Показывал меня как диковинного зверя. «Вот, смотрите, настоящий омега в течке. Чистокровный Малфой. Редкость!». Они стояли, пялились, обсуждали мою плодовитость. А один из них, толстый, с сигарой, кажется, спросил: «А можно будет потом, когда закончите?» И ты ответил: «Посмотрим».       Трэверс заскулил громче, попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хриплый вой. — Заткнись, — равнодушно бросил Драко. — Я еще не закончил.       Трэверс замер, только всхлипывал, глядя на него безумными глазами. — На четвертый день... — Драко наклонил голову, вспоминая. — Ах да, на четвертый день ты решил, что процедуры идут слишком медленно. Приказал усилить стимуляцию. Та сука сказала, что это может быть опасно, что я могу не выдержать. А ты ответил: «Плевать, главное — результат!». И они вкачали в меня двойную дозу.       Трэверс попытался заговорить, захлебываясь кровавыми пузырями. — Я... я не... это не я... они сами... — Ты, — оборвал Драко. — Я слышал твой голос. Ты отдавал приказы. Ты говорил: «Если сдохнет, найдем другого». Ты.       Трэверс забился в угол, вжимаясь спиной в стену, словно надеялся провалиться сквозь нее. Его руки дрожали, пальцы, уже без ногтей, скребли по камню, оставляя свежие кровавые следы поверх старых. — Пожалуйста... — прохрипел он, давясь словами. — Я все отдам!.. У меня деньги... золото... артефакты... счета в банках... Я назову имена!... всех, кого знаю... я предам всех... только оставьте жизнь!..       Драко смотрел на него с легким интересом, как на насекомое, которое еще дергается, пришпиленное булавкой. — Деньги? — переспросил он. — Ты думаешь, мне нужны твои деньги? — Власть! — закричал Трэверс, захлебываясь кровью. — Я дам вам власть! Место в правительстве! Я сделаю вас... я сделаю все... — Власть, — повторил Драко, словно пробуя слово на вкус. — У меня уже есть власть. Вон она стоит, за моей спиной. И ей не нужны твои подачки. — Информация! — не унимался Трэверс, цепляясь за последнюю надежду. — Я знаю тайны... государственные тайны... имена... явки... пароли... я скажу все... только не убивайте!.. — Тайны... — усмехнулся Драко. — Твои тайны умрут вместе с тобой. И это справедливо.       Мужчина забился в истерике, его тело дергалось в конвульсиях, изо рта текла кровавая пена. — Я буду служить! — заорал он, нечленораздельно, почти по-звериному. — Буду рабом! Буду ползать перед вами! Буду лизать пол, по которому вы ходите! Буду жрать ваше дерьмо, пить вашу мочу, делать все, что скажете! Только оставьте мне жизнь! Только не смерть!       Драко слушал. Его лицо оставалось бесстрастным, только в глазах мелькнуло что-то — может, удовлетворение, может, просто любопытство. — Жрать дерьмо, — повторил он задумчиво. — Пить мочу. Какая преданность... Жаль, что мне это не нужно.       Трэверс завыл — дико, нечеловечески, теряя последние остатки рассудка. Его тело билось в агонии страха, из разбитых пальцев хлестала кровь, размазываясь по камню, по его лицу, по мантии. — Я назову имена! — закричал он, уже не разбирая слов. — Жену! Детей! Мать! Отца! Всех продам! Всех! Только не убивайте! — Жену? — Драко поднял бровь. — Детей? Ты готов продать собственных детей ради своей шкуры? — ДА! — заорал Трэверс, не думая. — ДА, ВСЕ ЧТО УГОДНО! ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!       Драко посмотрел на него долгим взглядом. Потом покачал головой. — А ты еще более жалок, чем я думал, — сказал он тихо. — Ты не просто палач. Ты еще и трус, и предатель, и подонок, готовый продать своих детей. Знаешь, в чем разница между нами, Трэверс? — Человек на полу смотрел на него безумными глазами, не в силах вымолвить ни слова.— Я бы никогда не предал своих, — сказал Драко. — Ни за какие деньги. Ни за какую власть. Ни под страхом смерти. А ты готов продать всех. Ты даже не человек... Ты просто кусок дерьма, который слишком долго притворялся человеком. — Он помолчал, давая словам осесть в тишине. — Я перечислил все, что ты мне сделал, — продолжил он ровно. — Каждую боль. Каждое унижение. Каждую секунду, когда я мечтал о смерти, а ты продлевал мои мучения. Я помню все. Каждую минуту. Каждый взгляд. И каждое слово.       Трэверс скулил, не в силах больше говорить, только трясся и скулил, размазывая по лицу кровь и слезы. — Теперь настала твоя очередь чувствовать, — сказал Драко. — Слышать свои собственные крики. Видеть, как от тебя отрывают куски. Знать, что никто не придет. Что ты умрешь здесь, в этой вонючей яме, один, в луже собственного дерьма и крови. И что никто — слышишь, Трэверс? — никто не будет по тебе плакать. — Чиновник завыл, забился в истерике, пытаясь отползти, но стена не пускала, и он только дергался на месте, как рыба на песке. — Я хочу, чтобы ты запомнил этот момент, — сказал Драко, наклоняясь к нему. — Запомнил мои глаза. Запомнил, что я чувствую сейчас, глядя на тебя. Потому что это — последнее, что ты увидишь в своей жалкой жизни. Мое лицо. Мою улыбку.       Трэверс замер, глядя на него с ужасом. Его глаза, залитые кровью, расширились до предела, зрачки сузились в точки. — Гарри, — позвал Драко, не оборачиваясь. — Он твой.       Потом повернулся и посмотрел прямо в горящие изумрудом глаза. В этом взгляде было столько всего, что Гарри на мгновение замер — благодарность, любовь, ярость, удовлетворение, нежность. Все вместе, смешанное в один невообразимый коктейль. — Фас, — сказал он холодно.       И танец начался.

𓆩ו×𓆪

      Гарри шагнул вперед, и воздух в подвале загустел от его присутствия. Стало трудно дышать — не от спертости, а от давящей, нечеловеческой силы, исходящей от него волнами. Тени в углах качнулись, потянулись к нему длинными щупальцами, словно приветствуя хозяина, словно сама тьма признавала в нем своего. Глаза его горели изумрудным огнем так ярко, что освещали всю камеру, заливая стены призрачным зеленым светом, в котором кровь на полу казалась черной, а лица — мертвенно-бледными.       Трэверс забился в угол, вжимаясь спиной в холодный камень, словно надеялся провалиться сквозь стену, раствориться, исчезнуть, стать частью этой проклятой каменной кладки. Ногти давно обломились, и теперь костяшки скребли по камню, стираясь до белой кости, но он не чувствовал боли — только животный, первобытный ужас перед тем, что должно было случиться. Изо рта вырывались только булькающие хрипы, перемежающиеся бессвязными мольбами. Кровь из разбитого рта смешивалась со слюной и слезами, стекала по подбородку, капала на грудь, на пол, смешиваясь с лужами мочи и кала, которые он уже не контролировал. От него воняло страхом — тем особенным, кислым запахом, который появляется, когда человек перестает быть человеком и превращается в дрожащий кусок мяса. — Не надо... не надо... пожалуйста... я все отдам... все что хотите... только не... только не трогайте... я богат... я могу сделать вас богатыми... у меня счета в Швейцарии... золото... артефакты... древние свитки...       Гарри навис над ним, черный силуэт на фоне зеленого свечения. Его лицо не выражало ничего — ни жалости, ни гнева, ни удовлетворения. Только ледяное спокойствие палача, который точно знает, что делает, и делал это уже сотни раз до этого. Каждая черта его лица была расслаблена, словно он собирался не пытать человека, а пить чай в уютном кресле. — Ты слышал, что он сказал, — голос Гарри прозвучал низко, почти ласково. Интимно. Так говорят с любимыми. — Каждое слово. Каждую минуту. Ты будешь чувствовать это долго. Очень долго.       Он протянул руку и схватил Трэверса за запястье. Пальцы Гарри сомкнулись на его руке, и мужчина закричал — еще до того, как Гарри что-то сделал, просто от ужаса, от прикосновения, от понимания, что сейчас начнется. Крик был высоким, пронзительным, почти женским — таким кричат только те, кто знает, что спасения нет. — Тише, — сказал Гарри, и в его голосе послышалась почти отеческая забота. — Тише, тише... Мы только начинаем. Не трать силы так рано.       Он взялся за мизинец Трэверса. Медленно, очень медленно начал загибать его назад. Палец сопротивлялся, сустав не хотел гнуться в обратную сторону. Гарри надавил сильнее, и кожа на сгибе натянулась, побелела, потом лопнула, выпуская наружу фонтанчик крови. Трэверс заорал, дернулся, попытался вырваться, но хватка Гарри была мертвой — железной, нечеловеческой. — Не дергайся, — спокойно сказал Гарри. — Будет только хуже.       Палец хрустнул — сухо, отчетливо, как ломающаяся ветка под ногой. Звук разнесся по подвалу, эхом отразился от стен, вернулся, усилился. Трэверс заорал так, что, казалось, стены зашатались. — Это за первый укол, — спокойно сказал Гарри, отбрасывая сломанный палец в сторону. Тот упал на пол и покатился по камню, оставляя за собой тонкий кровавый след, как улитка, остановился у ноги Драко. Драко даже не взглянул на него — он стоял в тени, у дальней стены, где брызги крови не могли достать до его безупречной черной мантии. — НЕ НАДО! — заорал Трэверс, заходясь в истерике. — ПОЖАЛУЙСТА! Я ВСЕ ОТДАМ! У МЕНЯ ЕСТЬ ЗОЛОТО, АРТЕФАКТЫ, Я НАЗОВУ ИМЕНА, Я...       Гарри взялся за безымянный палец. — Это за второй.       Хруст. Вопль. Кровь хлынула из обрубка фонтаном, заливая пол, брызгая на Гарри, на стены. Алые капли оседали на сером камне, стекали вниз тонкими струйками, смешиваясь с грязью и пылью. Гарри даже не моргнул. — За третий, — Гарри перешел к среднему пальцу. — За четвертый. За пятый...       Он перечислял спокойно, методично, отламывая пальцы один за другим, словно собирал коллекцию. Каждый хруст сопровождался новым воплем, и эти вопли складывались в жуткую симфонию, где были и высокие ноты отчаяния, и низкие обертоны агонии.       Трэверс орал так, что стены дрожали, сыпалась штукатурка, магический шар под потолком замигал, задергался в конвульсиях, словно тоже испытывал боль. Его крики переходили в вой, в визг, в нечленораздельное ультразвуковое повизгивание, от которого закладывало уши и начинала идти кровь из носа.       Из культей, оставшихся на месте пальцев, хлестала кровь — толчками, в такт бешено бьющемуся сердцу. Она заливала руку Трэверса, его грудь, пол под ним, смешиваясь с мочой и калом, образуя густую, вонючую жижу, в которой он барахтался, как выброшенная на берег рыба.       Драко стоял в тени, у дальней стены, и смотрел. Его лицо оставалось бесстрастным, только в глазах плясали отблески зеленого света. Он слушал эти крики, как слушают музыку — наслаждаясь каждой нотой, каждым переходом, каждым крещендо. Иногда он чуть заметно кивал, словно отмечая особо удачные моменты. Иногда закрывал глаза, позволяя звукам просто течь сквозь него. — Продолжай, — тихо сказал он. — Не останавливайся. Я хочу слышать все.       Гарри лишь кивнул и взялся за кисть. Он рвал медленно. Очень медленно. Сначала раздробил запястье, превращая кости в мелкую крошку под пальцами. Хруст был непрерывным, как треск сухих веток в костре. Костная мука смешивалась с кровью, образуя розовую пасту, которая забивалась под ногти Гарри.       Трэверс уже не мог кричать — только сипел, пуская кровавые пузыри, только дергался в агонии, и каждое его движение отдавалось новой вспышкой боли в раздробленной руке. Его глаза закатились, оставляя только белки, но Гарри не давал ему потерять сознание — легкое движение пальцами свободной руки — невербальный Энервейт, и Трэверс возвращался, чтобы чувствовать снова.       Потом Гарри начал отрывать кисть от руки — миллиметр за миллиметром, давая Трэверсу прочувствовать каждую разрываемую связку, каждую лопающуюся мышцу. Сухожилия натягивались, как струны, потом лопались с противным чвакающим звуком, сворачиваясь в кровавые спирали. — Это за каждую иглу... — спокойно сказал Гарри, когда кисть наконец отделилась от руки с влажным, чавкающим звуком, похожим на звук вытаскиваемой из грязи ноги. Он отбросил ее в угол, и она упала рядом с оторванными пальцами, еще подергиваясь в агонии, словно жила собственной жизнью.       Трэверс забился в конвульсиях, теряя сознание, но Гарри не дал ему уйти в спасительную темноту. Легкое движение пальцами — и Трэверс очнулся вновь, закричал, захлебываясь собственной кровью. — Не надо... — прохрипел он, глядя на свою культю безумными глазами. Там, где только что была рука, теперь торчал окровавленный обрубок, из которого торчали осколки костей, белые, как мел, на фоне алого мяса. — Не надо... я все отдам... я буду рабом... буду ползать... делать все, что скажете... только не... — Ты уже предлагал, — равнодушно сказал Гарри, берясь за вторую руку. Пальцы сомкнулись на запястье, и Трэверс завыл, уже понимая, что будет дальше. — Постой, — вдруг сказал Драко. Гарри замер. Повернулся к нему. На его лице впервые за все время мелькнуло что-то похожее на удивление.       Драко подошел ближе. Опустился на корточки перед Трэверсом, глядя ему прямо в глаза. Вблизи лицо Трэверса было еще страшнее — залитое кровью, с выбитыми зубами, с разорванными губами, с глазами, в которых плескалось безумие. — Знаешь, что самое смешное? — спросил он тихо. Голос его звучал почти ласково, интимно, словно он делился сокровенным. — Я ведь мог тебя простить... Если бы ты хоть раз — хоть раз! — проявил каплю человечности. Если бы извинился. Если бы сказал, что тебе жаль...       Трэверс смотрел на него, захлебываясь кровью, и в его глазах мелькнула надежда. Жалкая, последняя, судорожная надежда утопающего, хватающегося за соломинку. — МНЕ ЖАЛЬ! — закричал он, давясь словами, выплевывая их вместе с кровавыми сгустками. — МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ! Я ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ! Я ВСЕ ОСОЗНАЛ! Я... — Поздно, — оборвал Драко, и в его голосе не было даже злости — только скука. — Ты не это сказал. Ты предложил мне деньги. Власть. Информацию. Ты предложил продать жену и детей. Ты даже не подумал извиниться. Ты просто хотел откупиться, как на базаре. — Он поднялся, отряхнул колени, хотя на них ничего не было. Отошел обратно в тень, к своей стене, где было чисто и сухо. — Продолжай, — сказал он Гарри. — Я хочу видеть, как он разучится просить.       Гарри кивнул и взялся за вторую руку.       Хруст. Вопль. Кровь. — Это за каждый раз, когда ты смотрел.       Хруст. Вопль. Кровь. Брызги попали Гарри на лицо, затекли в глаза, но он даже не моргнул. — Это за каждую экскурсию, которую ты устраивал.       Хруст. Вопль. Кровь. Она заливала грудь Гарри, пропитывала его футболку, стекала по штанам, смешиваясь с потом. — Это за то, что называл материалом.       Хруст. Хрип. Кровь еле сочилась из культи — давление падало, сердце с трудом качало кровь по израненному телу. Когда вторая рука отлетела в угол, Трэверс уже не кричал — только сипел, пуская кровавые пузыри, только дергался в море собственной крови. От него уже почти ничего не осталось — только культи вместо рук, обрубки пальцев на ногах, разбитое лицо, превратившееся в кровавую маску. Он был похож не на человека, а на кусок мяса, который еще почему-то дышал.       Гарри отступил на шаг. Потом еще на один. Ноги его подкосились, и он рухнул на колени прямо посередине комнаты, в лужу крови, которая уже покрывала весь пол. Он тяжело дышал, грудь вздымалась, изо рта вырывались хриплые выдохи. Руки его, по локоть в крови, безвольно висели вдоль тела, с пальцев капало, образуя под ним маленькие лужицы.       Футболка, когда-то черная, теперь была багровой, мокрой, прилипала к телу, обрисовывая каждый мускул, каждый шрам. Ткань пропиталась кровью насквозь, и казалось, что сам Гарри истекает ею, хотя это была чужая кровь — кровь Трэверса, смешанная с кровью его подручных, с кровью всех, кто пал сегодня от его руки. Мантия валялась где-то в углу — он сбросил ее еще в начале, чтобы не стесняла движений. Теперь она лежала там, пропитанная кровью, грязная, никому не нужная.       Глаза его все еще горели, но уже не так ярко — изумрудный огонь затухал, сменяясь обычным, человеческим цветом. Он смотрел перед собой невидящим взглядом, тяжело дышал, и казалось, что силы покинули его окончательно.       Драко, все это время стоявший в тени у стены, безупречно чистый, в нетронутой черной мантии, отделился от стены и медленно подошел к нему. Его шаги были тихими, почти неслышными на фоне тяжелого дыхания Гарри. Он остановился прямо перед ним, глядя сверху вниз.       Гарри поднял голову. Встретился с ним взглядом. В его глазах не было ничего — только пустота, только усталость, только то, что остается после такой бойни.       Драко медленно протянул руку. Его пальцы, чистые, с аккуратными ногтями, коснулись подбородка Гарри. Приподняли его лицо, заставляя смотреть прямо в глаза. Потом, легким, почти невесомым движением, он почесал его под подбородком — так, как чешут довольную собаку, как награждают преданного пса. — Хорошая работа, — тихо сказал Драко.       Гарри закрыл глаза и прильнул к его ладони. Прижался щекой, потом всем лицом, вбирая в себя это тепло, это прикосновение, эту награду. Он терся о его руку, как огромный, уставший зверь, который наконец-то получил ласку от своего хозяина.       Время будто остановилось. В подвале было тихо — только их дыхание, только редкие хрипы умирающего Трэверса в углу, только капанье крови с пальцев Гарри. Но здесь, в этом маленьком пространстве между ними, не существовало ничего, кроме этого прикосновения, кроме этой связи.       Драко стоял, позволяя Гарри тереться о его ладонь, и смотрел на него сверху вниз. В его глазах не было ни жалости, ни нежности — только что-то более глубокое, более первобытное. Удовлетворение. Обладание. Любовь — дикая, жестокая, но настоящая. — Пошли, — тихо сказал он наконец, убирая руку. — Нас ждут.       Гарри открыл глаза, кивнул. С трудом поднялся на ноги, пошатываясь. Драко поддержал его под локоть — и они пошли к лестнице, оставляя за спиной то, что осталось от Трэверса, и тишину, которая была красноречивее любых криков.

***

      Они поднялись по каменным ступеням, оставляя за спиной подвал, пропахший смертью. Гарри шел, пошатываясь, опираясь на плечо Драко. Каждый шаг давался с трудом — не от ран, а от чудовищной усталости, навалившейся всей тяжестью. Адреналин схлынул, и тело требовало отдыха, требовало еды, требовало просто остановиться и закрыть глаза. Мышцы дрожали мелкой противной дрожью, в висках пульсировала боль, перед глазами иногда вспыхивали искры.       Драко поддерживал его, не говоря ни слова. Его чистая черная мантия контрастировала с окровавленной, липкой футболкой Гарри, но он не обращал внимания. Только крепче сжимал локоть, когда Гарри спотыкался на неровных ступенях. Иногда он бросал быстрые взгляды на его лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, — и в этих взглядах было столько всего, что слова были не нужны.       Они вышли из подвала в коридор, и первое, что увидели — Альфы, собравшиеся у выхода. Рон и Блейз стояли плечом к плечу, оба перепачканные кровью, но целые. Рон опирался на Блейза чуть сильнее, чем следовало — видимо, где-то все-таки зацепило. На его щеке красовался длинный порез, уже начавший затягиваться, но все еще кровоточащий. Блейз держался прямо, только прихрамывал на правую ногу и морщился, когда наступал слишком сильно.       Пэнси и Гермиона держались чуть поодаль. Пэнси машинально поправляла порванный рукав, пытаясь прикрыть глубокую царапину на предплечье, но ткань все равно сползала. Гермиона вытирала лицо платком, который давно превратился в грязную, мокрую тряпку, но упрямо продолжала это делать, словно это могло вернуть ей нормальный вид. Ее волосы, всегда аккуратные, сейчас торчали в разные стороны спутанными космами.       Остальные Альфы сидели на корточках вдоль стен, тяжело дыша. Кто-то перевязывал раны, используя разорванные на полосы мантии. Кто-то просто смотрел в пустоту, приходя в себя после пережитого. Кто-то пил воду из фляг, жадно, захлебываясь.       Увидев их, Рон рванул первым. — Гарри! — он подлетел, схватил друга за плечи, вглядываясь в лицо. Его глаза, красные, все еще горящие, обежали Гарри с ног до головы, проверяя, все ли цело. — Ты как? Цел? Ранен?       Гарри кивнул, пытаясь выдавить улыбку. Получилось криво. — Цел... Устал только... И голоден как волк. Там этот... Трэверс... он... — Потом, — перебил Рон, хлопая его по плечу. — Все потом! Главное — живой. — А этот урод? — Блейз кивнул в сторону подвала. В его глазах горел тот самый огонь, который зажигается, когда хищник знает, что добыча не ушла. — Этот урод больше никогда никого не тронет, — спокойно ответил Драко. В его голосе не было торжества — только удовлетворение человека, закрывшего гештальт, поставившего точку в длинной и мучительной главе своей жизни.       Альфы переглянулись. Кто-то выдохнул с облегчением, кто-то кивнул, кто-то просто устало улыбнулся. По рядам прошел шепоток, но никто не решился спросить подробности. И так было ясно. — Особняк чист, — доложила Пэнси, подходя ближе и поправляя сползающий рукав. Голос ее звучал ровно, но в глазах читалась усталость. — Нашли троих прятавшихся в кладовке. Забились, как крысы. Мы разобрались. — Хорошо, — кивнул Драко. — Возвращаемся.       Они вышли из особняка под открытое небо. Ночной воздух ударил в лицо — морозный, чистый, обжигающий легкие после спертой вони подземелья. Гарри глубоко вдохнул, зажмурился на мгновение. Снег все еще падал — крупными, пушистыми хлопьями, укрывая землю белым покрывалом, скрывая следы бойни, заметая кровь, стирая память о том, что здесь произошло. Хлопья оседали на волосах, на плечах, таяли на разгоряченной коже.       Драко обвел взглядом Альф — усталых, перепачканных, но живых. Всех. Он пересчитал по головам — раз, два, три... Все на месте. Никто не погиб. Только раненые, но это ерунда, заживет. В его глазах мелькнуло что-то — может, гордость, может, облегчение, может, просто усталость. — Все собрались? — спросил он. — Все, — ответил Блейз, тоже оглядывая своих. — По головам пересчитал. Двадцать три человека, включая нас. — Можно трансгрессировать, — добавил Рон.       Гарри протянул руку, и Альфы, как один, взялись за него, замыкая круг. Рядом встал Драко, прижался к его плечу. Гарри чувствовал его тепло даже сквозь промокшую от пота одежду, и это тепло придавало сил. — Пошли домой, — сказал он.

***

      Они появились прямо у ворот Хогвартса.       Замок возвышался на скале, темный и величественный, с редкими огоньками в окнах — там, где кто-то еще не спал, ждал, надеялся. Снег искрился в свете луны, пробивающейся сквозь тучи, переливался миллионами алмазных искр. Тишина была такой, что казалось, весь мир замер в ожидании.       Но тишина длилась недолго. Двери замка распахнулись, и из них выбежали две маленькие фигурки. Милли неслась так, словно от этого зависела ее жизнь — волосы развевались за спиной, глаза горели, на щеках уже блестели слезы, которые она даже не пыталась вытирать. На ней была та же серая кофта, драная, с дырой на локте, которую она зашивала уже раз пять. Из-под кофты выглядывала ночная рубашка — она выбежала прямо из постели, едва услышав, что они вернулись. Ноги были босыми — она даже не обулась, выскакивая на снег, и теперь оставляла на белом покрывале цепочку следов, не замечая холода.       За ней, не отставая ни на шаг, бежал Нотт. На нем была только рубашка и брюки — мантию он, видимо, забыл накинуть в спешке. Рубашка, белая когда-то, была мятой, незастегнутой, волосы торчали в разные стороны. Серебряный дракончик на его плече тревожно перебирал крыльями, издавая тонкое, беспокойное урчание, и в свете луны его чешуя переливалась всеми цветами радуги. — Гарри! Драко! — закричала Милли, подбегая. Голос ее сорвался, захлебнулся слезами. Она врезалась в Гарри, обхватила его руками и разрыдалась в голос. Слезы текли по ее щекам, она даже не пыталась их вытирать — просто ревела, уткнувшись лицом в его окровавленную грудь, не обращая внимания на грязь и кровь, на липкую ткань, на запах смерти, исходивший от него. — Живые... живые... я так боялась... я думала... я думала, вы не вернетесь... я думала, они вас...       Она захлебывалась словами, всхлипами, слезами, и Гарри, все еще державшийся на ногах только благодаря адреналину, с трудом опустился на корточки и подхватил девочку на руки. Она обхватила его за шею, прижалась, зарылась лицом в его плечо и продолжала рыдать, вздрагивая всем телом. — Тише, малышка, — прошептал Гарри, прижимая ее к себе. — Тише. Я здесь. Мы здесь. Все хорошо.       Он погладил ее по голове, по спутанным волосам, пахнущим дымом и еще чем-то детским, и его руки, еще минуту назад разрывавшие врагов на части, сейчас были такими нежными, что невозможно было поверить, что это руки убийцы. Милли всхлипывала, уткнувшись ему в шею, и постепенно ее рыдания стихали, переходя в тихие, жалобные всхлипы. Она вдыхала его запах — дуб, кофе, пот, кровь, — и для нее это был запах безопасности, запах дома.       А Драко смотрел на Нотта. Мальчик стоял в шаге от него, не решаясь подойти. Его светлые волосы разметались по плечам, глаза, огромные, серые, были полны слез, которые он отчаянно пытался сдержать. Губы дрожали, подбородок ходил ходуном, но он молчал, только смотрел на Драко снизу вверх, вцепившись в собственные руки так, что костяшки побелели. Серебряный дракончик на его плече перестал урчать, замер, глядя на Драко своими синими глазами.       Драко смотрел на него. На этого мальчика, которого предал отец. Который остался один в этом мире, если не считать Милли и их. Который так старательно прятал свои слезы, потому что боялся показаться слабым, потому что боялся, что его снова предадут, если он покажет уязвимость. — Теодор... — тихо сказал Драко. Голос его прозвучал неожиданно мягко. Так мягко, что Нотт вздрогнул.       Мальчик ненавидел это имя. Оно принадлежало его отцу — Теодору Нотту-старшему, человеку, который отрекся от него, вычеркнул из жизни, предал самым страшным образом, послав холодный официальный пергамент, в котором говорилось, что он больше не желает иметь ничего общего с сыном. Каждый раз, когда его называли полным именем, он вспоминал тот момент, когда МакГонагалл зачитывала ему это письмо. Каждый раз это имя резало как ножом, вонзалось в самое сердце.       Но сейчас оно прозвучало иначе. Из уст Драко это имя не было напоминанием о предательстве. Оно было признанием. Принятием. Обещанием. В нем слышалось что-то такое, от чего у Нотта подкосились колени. — Тео... — повторил Драко, протягивая руку. — Иди сюда.       И мальчик разрыдался. Он бросился к Драко, вцепился в его чистую черную мантию, пачкая ее слезами и соплями, и завыл в голос — так, как не позволял себе никогда. Все, что копилось месяцами — боль, страх, одиночество, предательство, ночные кошмары, в которых отец отворачивался от него, — вырвалось наружу этим воем, этим плачем, этой истерикой.       Драко обнял его. Прижал к себе, гладя по голове, по спине, по вздрагивающим плечам. — Тихо, — шептал он. — Тихо, маленький. Я здесь. Никуда не уйду. Я всегда буду рядом...       Нотт рыдал, уткнувшись ему в грудь, и Драко стоял, держа его, позволяя выплакать все, что накопилось. Его рука гладила светлые волосы, и это было так не похоже на того Драко Малфоя, которого все знали, что Альфы, наблюдавшие за этой сценой, отводили глаза, не в силах смотреть на такую интимность.       Рядом Гарри баюкал Милли, и она уже не рыдала, а просто всхлипывала, прижимаясь к его шее, иногда вздрагивая всем телом. Гарри покачивал ее, как маленькую, и что-то шептал — успокаивающее, теплое, почти нежное.       Альфы стояли вокруг, молча, не решаясь нарушить эту сцену. Даже Рон, обычно готовый отпустить шутку, молчал, только смотрел и улыбался — устало, но тепло. Блейз приобнял его за плечи, и они стояли так, два Альфы, два врага, ставших чем-то большим. — Пошли в замок, — тихо сказала Пэнси, подходя ближе и кладя руку на плечо Гермионе. — Там тепло. Да и еда... Профессора наверняка ждут. А эти двое потом доспят свое.       Они вошли в Хогвартс, и их встретили. МакГонагалл стояла в вестибюле, прямая, как палка, сжимая в руках палочку так, что костяшки побелели до синевы. За ее спиной маячили Флитвик, Спраут, Вектор, даже Трелони. А Слизнорт, который все еще дрожал, но стоял, вцепившись в свой платок так, что он превратился в мокрую тряпку. И все профессора, кто еще оставался в замке.       Увидев вошедших, МакГонагалл выдохнула — так, словно из нее выпустили весь воздух разом. Ее плечи, напряженные до предела последние несколько часов, опустились. Глаза, красные от усталости и бессонницы, наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Живы...— прошептала она. — Все живы... — Все, профессор, — кивнул Гарри, все еще держа на руках Милли, которая уже задремала, уткнувшись ему в шею. — Никто не погиб. Только раненые. Не серьёзно.       МакГонагалл закрыла глаза на мгновение. Когда открыла их, в них блестели слезы, но она справилась с собой. — В Большой зал, — скомандовала она, и голос ее, чуть дрогнувший, снова обрел привычную властность. — Сейчас же! Вам нужно поесть и согреться — домовики постарались на славу. Потом — в Больничное крыло, пусть мадам Помфри осмотрит каждого. И это приказ.       Альфы потянулись в Большой зал, усталые, голодные, но довольные. Гарри опустил Милли на пол, но она, даже сквозь сон, не отпустила его руку — вцепилась и шла рядом, не желая терять его из виду. Нотт, все еще всхлипывая, держался за мантию Драко, и тот не отстранялся — только положил руку ему на плечо и вел так, оберегая.       В Большом зале их ждал пир. Длинные столы, накрытые белыми скатертями, ломились от еды. Жареное мясо, куры, индейки, поросята с яблоками в зубах. Пироги — с мясом, с рыбой, с грибами, с яблоками. Горы хлеба — белого, черного, с отрубями. Сыры — желтые, белые, с плесенью, с травами. Фрукты — яблоки, груши, виноград, апельсины, привезенные откуда-то с юга. Дымящиеся супы в огромных супницах. Пюре, тушеные овощи, запеканки. И тыквенный сок — в кувшинах, в графинах, в бокалах.       Домовики постарались, вытащив все запасы, какие только были.       Гарри рухнул на скамью, даже не глядя, куда садится. Милли примостилась рядом, все еще не отпуская его руку, и положила голову ему на колени, мгновенно проваливаясь в сон. Нотт сел по другую сторону от Драко, прижавшись к его плечу, и дракончик на его плече довольно заурчал, чувствуя, что хозяин в безопасности.       И началось. Гарри набросился на еду, как волк, дорвавшийся до добычи после долгой зимы. Он запихивал в рот куски мяса, не жуя, хватал пироги, откусывал половину, запивал тыквенным соком, снова набрасывался на мясо. Его руки, еще не отмытые от крови, пачкали скатерть, оставляли темные следы на хлебе, но ему было плевать. Он жевал, глотал, снова жевал, и лицо его выражало только одно: голод.       Рядом с ним Рон делал то же самое. И Блейз. И остальные Альфы. Большой зал напоминал стаю голодных волков, дорвавшихся до добычи. Звяканье вилок, чавканье, тяжелое дыхание, иногда довольное мычание — и ни одного разговора. Только еда, еда, еда.       Пэнси сидела напротив, смотрела на эту картину и закатывала глаза. — Мерлин, на них смотреть страшно, — сказала она, отпивая чай из тонкой фарфоровой чашки. — Как будто их месяц не кормили. — А по-твоему, что они делали в особняке? — усмехнулась Гермиона, тоже с трудом сдерживая улыбку. — Там было не до еды. Там вообще было не до чего. — Все равно. Смотреть противно... У меня аппетит пропадает.       Драко, сидевший рядом с Гарри, тоже закатил глаза, глядя, как тот уплетает уже третью куриную ножку. Кости хрустели на зубах, сок тек по подбородку, смешиваясь с засохшей кровью. — Поттер, ты хоть жуй, — лениво сказал он, делая глоток чая. — Подавишься ведь... И мне придётся МакГонагалл потом отчитывайся, что умер не в бою, а от куриной кости! — Не подавлюсь, — промычал Гарри с набитым ртом, даже не глядя в его сторону. — Фу, — поморщилась Пэнси, отодвигая свою тарелку подальше.       Гермиона хихикнула, прикрывая рот рукой. Пэнси посмотрела на нее с притворным ужасом. — Ты чего смеешься? — Ничего, — ответила Гермиона, но смех не унимался. Плечи ее тряслись, глаза блестели. — Просто... они такие... такие... — Такие идиоты, — закончила за нее Пэнси. — Я хотела сказать — живые, — улыбнулась Гермиона, вытирая слезы, выступившие от смеха. — Настоящие. Не герои с картинок, а живые люди, которые могут быть смешными и нелепыми.       Пэнси посмотрела на нее долгим взглядом, и в ее глазах мелькнуло что-то теплое. — Ладно...— сказала она. — Может, ты и права. Но смотреть все равно противно!

***

      После ужина, когда Альфы разошлись кто в Больничное крыло, кто в гостиные, кто просто по углам — досыпать, Гарри и Драко задержал тихий голос Макгонагалл. — Мистер Поттер, мистер Малфой. Зайдите ко мне в кабинет. Ненадолго.       Гарри переглянулся с Драко. Тот пожал плечами, но в его глазах мелькнуло любопытство. — Идем.       Милли уже спала, и ее унес на руках Нотт — худой, но сильный, он легко держал девочку, прижимая к себе. Гарри проводил их взглядом и улыбнулся. Они поднялись по лестнице, прошли мимо горгульи, которая привычно пропустила их, и вошли в кабинет директора.       Он встретил их полумраком и теплом. Камин весело потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. На столе, заваленном бумагами, стояли три чашки с дымящимся чаем и тарелка с печеньем. МакГонагалл сидела за столом, уже успев немного привести себя в порядок — волосы были убраны в тугой пучок, мантия выглажена, на лице ни следа той усталости, что была еще час назад. Только глаза выдавали — красные, немного припухшие. — Садитесь, — кивнула она на стулья.       Гарри и Драко сели. Гарри успел быстро ополоснуться в ванной, которую ему выделили, и переодеться в чистую рубашку, которую дал Рон. Рубашка была ему маловата, мятая, но чистая. Волосы еще влажные после душа, темные пряди падали на лоб. Драко по-прежнему был безупречен, только мантия чуть помялась — но это было незаметно. — Рассказывайте, — сказала МакГонагалл. — Подробно.       Они рассказали. О том, как прорвались в особняк, как барьеры лопались от их ударов, как Альфы зачищали периметр, находя прячущихся в кладовках и подвалах. О том, как они с Трэверсом встретились в его кабинете. О том, что он больше никогда никого не тронет. О том, что его прихвостни тоже. О том, что особняк теперь пуст — или не пуст, но там остались только те, кто уже никогда не выйдет. МакГонагалл слушала молча, только иногда кивала, иногда делала пометки в блокноте. Ее лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимающие перо, чуть заметно дрожали.       Когда они закончили, она долго сидела, глядя на огонь в камине. — Хорошо, — сказала она наконец. — Вы сделали то, что должны были. То, что не смогли сделать мы. — Профессор... — начал Гарри. — Нет, — остановила она его, поднимая руку. — Я серьезно. Мы сидели здесь, в тепле, и боялись. А вы пошли и сделали. Спасибо вам... — Это не нам спасибо, — тихо сказал Драко, и в его голосе не было привычной язвительности. — Это вы нам спасали жизни своими амулетами и зельями. Если бы не они, многие бы не вернулись.       МакГонагалл улыбнулась — устало, но тепло. — Это работа профессоров. Мы для этого здесь. — Мне кажется, или вас кто-то... гм... недооценивает? — раздался голос с портрета.       Все трое обернулись. Альбус Дамблдор смотрел на них с портрета, его глаза за стеклами очков блестели знакомым лукавым блеском. Он сидел в своем кресле, сложив руки на груди, и улыбался — той самой улыбкой, которая всегда означала, что он знает что-то, чего не знают другие. — Альбус, — предостерегающе сказала МакГонагалл, но в ее голосе послышались знакомые нотки — те, что появлялись, когда она была готова к спору. — Я просто хочу сказать, Минерва, — продолжил Дамблдор, не обращая на нее внимания, — что эти юноши... они, конечно, молодцы. Герои, без сомнения! Но я не уверен, что их... гм... союз — это разумно.       Гарри напрягся. Драко рядом с ним чуть заметно выпрямился, и в его глазах мелькнул знакомый холодный огонек. — Простите? — холодно спросил он. — Я ничего не имею против вас лично, Драко, — Дамблдор говорил мягко, вкрадчиво, как когда-то на своих лекциях, как будто увещевал непослушного ученика. — Вы прошли долгий путь, и я это ценю. Но Гарри... он особенный. Ему нужна рядом... ну, скажем так, более подходящая партия. Кто-то, кто сможет быть ему опорой, кто-то из его круга, кто-то, кто понимает его... прошлое.       Гарри слушал, и с каждой секундой его лицо становилось все жестче. Челюсти сжались, на скулах заходили желваки. — ..Взять хотя бы мисс Уизли, — продолжил Дамблдор, не замечая или не желая замечать реакции. — Джинни. Она превратилась в прекрасную молодую леди! И она всегда была к нему неравнодушна! Чистая кровь, хорошая семья, а воспитание! Может быть, стоит рассмотреть этот вариант? Я уверен, что... — Заткнись, — сказал Гарри. Голос его прозвучал тихо, но в тишине кабинета он показался оглушительным. Он поднялся со стула, подошел к портрету и посмотрел прямо в глаза изображению. В его взгляде не было злости — только ледяное спокойствие, которое пугало больше любых криков. — Ты ничего не знаешь, — продолжил он так же тихо. — Ни о Драко, ни о Джинни, ни о том, что мне нужно. Ты умер, оставив нам разбираться с последствиями своих игр. Ты не имеешь права лезть в мою жизнь. Ни сейчас, ни когда-либо.       Дамблдор открыл рот, чтобы возразить, но Гарри уже повернулся к МакГонагалл. — Профессор, можно с этим что-то сделать? — спросил он, и в его голосе послышались нотки усталости.       МакГонагалл смотрела на него с удивлением и гордостью одновременно. В ее глазах блестело что-то, похожее на одобрение. Потом она решительно поднялась, подошла к портрету и, не говоря ни слова, задернула на нем тяжелые бархатные шторы, которые висели рядом — видимо, на такой случай. — Альбус, — сказала она, обращаясь к задернутому портрету, — вы утомили меня еще при жизни. Ваши советы больше не требуются. Никому. — Она взмахнула палочкой, и на портрет опустилось заклинание тишины. — Силенцио, — произнесла она спокойно. — Так-то лучше. — Потом повернулась к Гарри и Драко, которые смотрели на нее с изумлением и едва сдерживаемыми улыбками. Драко даже приподнял бровь — в жесте, который у него означал высшую степень одобрения. — Это нужно было сделать давно... — сказала она, возвращаясь на свое место и отпивая чай. — Месяцев.. шесть назад? Может, тогда меньше бы проблем было. Меньше бы тайн, меньше бы игр, меньше бы смертей.       Гарри не выдержал — улыбнулся. Широко, открыто, той самой улыбкой, которую МакГонагалл помнила еще с его первого года. Драко тоже улыбнулся, хотя пытался этого не показывать — но уголки его гул предательски дрогнули. — Спасибо, профессор, — сказал Гарри. — Не за что, — отмахнулась она. — Садитесь. Я еще не закончила.       Они сели. МакГонагалл смотрела на них долгим взглядом, словно видела впервые. В этом взгляде было что-то новое — не просто уважение директора к ученикам, а что-то большее. Гордость. Восхищение. И может... может немного зависти — к их молодости, к их чувствам, к их будущему. — Знаете, — сказала она наконец, — я смотрела на вас сегодня. Как вы вместе, как вы друг друга поддерживаете, как вы смотрите друг на друга... И поняла одну вещь. — Какую? — спросил Драко, и в его голосе впервые за вечер послышалось любопытство. — Что вы идеально подходите друг другу. — Она улыбнулась, и улыбка эта была теплой, почти материнской. — Я видела вас еще на первом курсе. Помню, как вы смотрели через зал один на другого во время распределения. Тогда это была вражда, чистая и неприкрытая. Но даже тогда в ней было что-то... особенное. — Профессор... — начал Гарри. — Дайте договорить, — остановила она его. — Я видела, как эта вражда превращалась в нечто другое. Как вы искали взглядами, как ваши пути пересекались снова и снова. И теперь... теперь это что-то очень правильное. Что-то, чему я рада. — Гарри и Драко переглянулись. В их взглядах было столько всего, что слова были не нужны. Гарри чуть заметно улыбнулся, Драко ответил тем же. — Я хочу, чтобы вы знали, — продолжила МакГонагалл, и голос ее стал серьезнее, — что вы можете рассчитывать на мою поддержку. В любом деле. В любой ситуации. Что бы ни случилось, я буду на вашей стороне. Вы мои ученики. Мои самые... необычные ученики. И я горжусь вами. — Профессор... — начал Гарри, но она снова подняла руку. — Нет, дайте договорить. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Я должна извиниться перед тобой, Гарри. Перед вами обоими...       Гарри замер. Драко напрягся. — Я испугалась, — сказала МакГонагалл, и в ее голосе впервые за весь вечер послышались эмоции — настоящие, живые, незащищенные. — Я испугалась за свое место, за школу, за репутацию. Я сидела здесь, в этом кабинете, и молчала, пока Министерство творило беспредел. Я не помогала вам, когда вы нуждались в помощи. Я позволила страху управлять мной. — Профессор... — Прости меня, Гарри. — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было ничего, кроме искренности. — Прости, что не была той, кем должна была быть. Прости, что подвела тебя... Тебя и всех остальных.       Гарри смотрел на нее. На эту женщину, которая всегда была для него воплощением строгости и справедливости. Которая сейчас сидела перед ним, с красными глазами, с дрожащими губами, и просила прощения. И он улыбнулся. Той самой улыбкой — из прошлого, из тех времен, когда он был просто Мальчиком-Который-Выжил, а не тем, кем стал сейчас. Простой, открытой, теплой улыбкой. — Я не злюсь, профессор, — сказал он тихо. — Честно. Вы были здесь... Вы защищали тех, кто остался. Вы дали нам амулеты и зелья. Вы верили в нас. Этого достаточно... — Но этого мало... — Этого достаточно, — перебил Гарри твердо. — Вы здесь. Вы с нами. И это главное.       МакГонагалл смотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула, вытирая слезу, предательски скатившуюся по щеке. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам обоим.       Драко чуть заметно кивнул, принимая благодарность. В его глазах тоже было что-то — может, уважение, может, признательность, может, просто человеческое тепло. — Мы пойдем, профессор? — спросил он, и в его голосе не было обычной резкости. — Нам бы отдохнуть. День был... долгий. — Ох, да, конечно, — спохватилась МакГонагалл, промокая глаза платком. — Идите, идите! Отдыхайте! Вы заслужили.       Они поднялись и направились к двери. На пороге Гарри обернулся. — Профессор? — Да?.. — Спокойной ночи.       МакГонагалл улыбнулась — устало, но тепло. — Спокойной ночи, Гарри. Спокойной ночи, Драко.       Дверь закрылась за ними. МакГонагалл осталась одна, глядя на задернутый портрет Дамблдора и улыбаясь. — Какие же они... правильные, — прошептала она. — Какие же они правильные вместе. — Она подошла к окну, глядя на заснеженный двор, на редкие огоньки в замке, на звезды, начинающие проглядывать сквозь тучи. — Мы еще повоюем, Альбус, — сказала она, обращаясь к задернутому портрету. — Но теперь у нас есть за что воевать.       За окном тихо падал снег. Где-то в замке слышались голоса — живые, настоящие. А в кабинете директора было тихо и спокойно. Впервые за долгое время.