Энигма

***

      Министерство пало окончательно.       Не осталось ни одного чиновника, который рискнул бы занять свое место. Коридоры власти, еще недавно гудевшие от десятков голосов, от топота ног и хлопанья дверей, теперь зияли пустотой. Эхо шагов редких посетителей металось под высокими сводами, возвращаясь к ним искаженным, чужим, словно сам призрак Министерства бродил по своим владениям.       Бумаги, когда-то аккуратно разложенные по столам, валялись на полу, перемешанные с осколками разбитых магических светильников и чьими-то личными вещами, брошенными в панике — чья-то шляпа с пером, забытая фотография в серебряной рамке, на которой еще улыбались счастливые лица, недопитая чашка кофе, на поверхности которого уже образовалась тонкая морщинистая пленка. В кабинете Министра, где еще неделю назад обсуждались судьбы магической Британии, теперь гулял ветер из разбитого окна, шевеля обрывки пергамента и обгоревшие документы, кружа их в медленном, похоронном танце.       Золотые таблички с именами на дверях срывали сами чиновники в панике, пытаясь замести следы, и теперь они валялись на полу, наступать на них — как на надгробья еще не похороненной власти. Кто-то в спешке опрокинул чернильницу, и чернила растеклись по мраморному полу темной лужей, впитываясь в щели между плитами, оставляя след.       В архивах, где хранились столетия магической истории — древние свитки, бесценные фолианты, документы, подписанные самими основателями, — кто-то устроил пожар. То ли случайно, то ли намеренно, пытаясь уничтожить компрометирующие бумаги. Дым до сих пор сочился из-под дверей, смешиваясь с запахом гари и страха, проникая в каждый уголок, въедаясь в обивку кресел, в шторы, в кожу. Пламя погасили авроры, но урон был чудовищным — многие документы, которым не было цены, превратились в пепел.       Кто-то бежал за границу, прихватив с собой золото, артефакты и семьи, надеясь затеряться среди французских или немецких магов, сменить имена, начать новую жизнь, притвориться, что ничего не было. Их портреты еще висели в коридорах, торжественные, напыщенные, с гербами и регалиями, но теперь на них смотрели с презрением. Кто-то из младших служащих плевал на эти портреты, проходя мимо. Кто-то прятался по норам, забиваясь в самые дальние углы своих особняков, заколачивая двери и окна, выставляя защитные барьеры, надеясь, что о них забудут. Но в магическом мире не забывают ничего. Особенно когда на кону стоит правосудие. Кто-то просто исчез — говорят, их находили потом в разных концах страны, с пустыми глазами и выжженной памятью, бродящих по дорогам без цели, без мыслей, без будущего. Они не помнили даже собственных имен — только смотрели сквозь и бормотали что-то нечленораздельное, раскачиваясь из стороны в сторону. Дементоры ли добрались до них, или собственный страх, или проклятия тех, кого они пытали — никто не знал.       Власть перешла в руки временного совета. Это было странное собрание — люди, которые еще месяц назад враждовали, смотрели друг на друга с подозрением, а теперь вынуждены были сидеть за одним столом и решать, как жить дальше. Длинный дубовый стол в бывшем зале заседаний Министерства, еще недавно лоснящийся от полировки и пахнущий дорогим воском, теперь был исцарапан, в пятнах, с выжженными кругами от чьих-то забытых чашек. Кто-то в ярости процарапал на столешнице неприличное слово, и никто не удосужился его зашлифовать.       Вокруг стола собрались те, кому предстояло строить новый мир. Кресла, обитые темным бархатом, скрипели под тяжестью тел и напряжения. Магические светильники под потолком мигали — то ли от старости, то ли от того, что их никто не чинил с начала кризиса.       В совет вошли представители Хогвартса — МакГонагалл, прямая, как палка, с палочкой перед собой, готовая в любой момент пресечь любой спор. Седые волосы убраны в тугой пучок, ни одна прядь не выбивается — даже в этом хаосе она оставалась собой. Мантия безупречна, очки поблескивают в свете магических светильников, и каждый раз, когда кто-то повышал голос, она только поднимала бровь — и спорщик замолкал.       Флитвик, который теперь не просто преподавал, а чувствовал себя почти вершителем судеб. Его маленькая фигурка на специально подложенных подушках казалась почти комичной, если бы не огонь в глазах. Он то и дело вскакивал, размахивал палочкой, доказывая свою точку зрения, и никто не смел его перебивать — слишком хорошо все помнили, на что способен этот маленький профессор в дуэли.       Спраут, которая приносила на заседания термос с успокаивающим чаем и разливала его всем, кто слишком горячился. Ее мягкий, грудной голос действовал лучше любого успокоительного, и даже самые яростные споры затихали, когда она протягивала очередную чашку.       Даже Слизнорт присутствовал — он все еще трясся, но уже не от страха, а от осознания собственной значимости. Его пухлые пальцы то и дело теребили платок, промокая лоб, хотя в зале было прохладно. Он то и дело вставлял замечания о своих знаменитых учениках, о том, что он всегда знал, что так будет, и вообще, он с самого начала был на стороне добра.       Представители чистокровных семей — Паркинсоны, мать Пэнси, с идеальной прической, которая, казалось, не рассыпалась даже под градом обвинений. Ее лицо, покрытое тонкой сетью морщин, не выражало никаких эмоций, но глаза зорко следили за каждым, высчитывая, кто станет новым фаворитом. Гринграссы, отец Дафны, с лицом, не выражающим никаких эмоций — казалось, он вообще спит с открытыми глазами. Но стоило кому-то заикнуться о перераспределении семейных капиталов, как его взгляд становился острым, как лезвие ножа. Сама девушка сидела рядом, и в ее глазах горел тот же холодный огонек, что у отца. Булстроуды, вечно молчаливые, но от этого не менее опасные. Они не произносили ни слова на заседаниях, только переглядывались между собой, и эти взгляды значили больше любых речей. Те, кто вовремя переметнулся на сторону победителей, кто успел отречься от Министерства до того, как оно рухнуло.       И представители Альф — Блейз, который теперь сидел за столом с таким видом, будто это всегда это было его место. Его темные глаза внимательно следили за каждым словом, каждым жестом, каждым движением. Он не говорил много, но когда говорил — его слушали. Рядом с ним Рон — из неуклюжего рыжего мальчишки, вечно жевавшего что-то на задней парте, он превратился в фигуру, с которой считались. Он еще не привык к этому, иногда сбивался, иногда краснел, но старался держаться с достоинством, и это вызывало уважение. Пэнси, чей острый язык теперь был направлен не на Гермиону, а на тех, кто пытался саботировать заседания. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, и каждое ее слово было отточено, как кинжал. Рядом с ней, чуть поодаль, сидела Гермиона — не как представитель, а как эксперт, к которому обращались за юридическими консультациями. Она делала пометки в толстом блокноте, и никто не сомневался, что эти пометки еще пригодятся.       Те, кто сражался и имел право голоса.       Формально главой совета стала МакГонагалл. Она сидела во главе длинного стола, и ее взгляд мог заставить замолчать любого спорщика быстрее любых чар. Когда кто-то пытался перебить другого, она лишь поднимала руку — и в зале воцарялась тишина. Она вела заседания с той же строгостью, с какой когда-то вела уроки трансфигурации — не терпя возражений, не допуская фамильярности, требую полного внимания.       Но все знали — настоящая власть принадлежит не ей. Она принадлежала двоим, которые даже не присутствовали на этих заседаниях.       Гарри и Драко не занимали никаких постов. У них не было кабинетов, не было секретарей, не было официальных бумаг с золотыми печатями. Они не носили мантий с гербами и не сидели в президиумах. Им не нужно было ничего этого. Они просто были.       Жили в Хогвартсе, в той самой комнате, которую Выручай-комната создала для них — теперь это были не просто покои, а нечто среднее между штабом и личным убежищем. Высокие потолки с прозрачными окнами, сквозь которые лился то лунный, то солнечный свет. Удобные кресла у камина. Кровать, на которой они спали, обнявшись. Столы, заваленные бумагами, которые текли к ним нескончаемым потоком. Появлялись в Большом зале на завтраках — Гарри, взлохмаченный, с вечно уставшим взглядом, в мятой рубашке, и Драко, безупречный, с холодной усмешкой, от которой у многих пропадал аппетит. Они садились за отдельный столик, у окна, и весь зал косился на них, пытаясь угадать настроение, пытаясь понять, что они будут делать дальше. Иногда прогуливались по коридорам, держась за руки — открыто, не скрываясь, не прячась. И каждый, кто видел их, понимал: эти двое — одно целое. Их не разделить. Их не перекупить. Их не обмануть.       И этого хватало. Их боялись. Их уважали. Их ненавидели — но с ними считались. Любое их слово, любой взгляд, любой жест обсуждались, анализировались, запоминались. Ни одно решение совета не принималось без того, чтобы кто-то не задал вопрос: "А что скажут Поттер и Малфой?".       Слухи о том, что они сделали с Трэверсом и его людьми, разошлись по миру, обрастая жуткими подробностями с каждым пересказом. В "Ежедневном пророке" появилась осторожная статья, полная недомолвок и намеков, написанная так, чтобы нельзя было привлечь за клевету, но чтобы каждый понял, о чем речь. В "Придире" напечатали целое расследование, от которого у читателей волосы вставали дыбом — с подробностями, от которых тошнило, с описаниями, которые не выходили из головы.       Но самые страшные версии ходили из уст в уста, передавались шепотом в темных углах трактиров, в кулуарах совета, в спальнях чистокровных особняков. Говорили, что Драко сам разорвал его голыми руками, вырвал сердце и заставил смотреть, как оно бьется в последний раз, пока жизнь уходит из глаз. Говорили, что Трэверс орал так, что стекла в окнах дрожали, и что крики его были слышны за милю. Говорили, что Гарри стоял рядом и улыбался, и в этой улыбке было больше смертей, чем в любом проклятии. Говорили, что они вместе пили его кровь, заключая какой-то древний, забытый союз, скрепляя свою связь чем-то большим, чем просто любовь или просто ненависть.       Поговаривали, что Трэверс перед смертью предлагал им все — золото, власть, информацию, своих детей в рабство, свою жену, свою жизнь. И что Драко слушал эти предложения с таким же выражением, с каким слушают надоедливую муху, изредка поглядывая на свои ногти. А потом просто кивнул Гарри — и тот начал.       Никто не знал точно, что там произошло. Но все знали: Трэверс больше никогда никого не тронет. И его люди — тоже. Их находили потом в разных концах страны, но находили уже не людей — пустые оболочки, из которых вынули все, что можно было вынуть.       Драко только усмехался, читая эти статьи. Его кресло было глубоким, обитым темно-зеленым бархатом, с высокими подлокотниками, на которые так удобно было класть локти. Юноша почти утопал в нем, поджав под себя ноги, и это придавало ему вид одновременно расслабленный и опасный — как у дикого кота, который только притворяется спящим.       На нем была простая черная рубашка из мягкого хлопка, расстегнутая на вороте, открывающая шею, на которой все еще виднелись следы от укусов — фиолетовые, багровые, переходящие в желтоватые по краям. В свете камина эти следы казались почти художественными — татуировками, которые выжег на нем самый близкий человек. Волосы были привычно собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились, падая на лицо и закрывая глаза, когда он читал. Он то и дело убирал их, но они снова падали.       В свете камина его лицо казалось вырезанным из мрамора — бледное, с резкими тенями под скулами, с темными кругами под глазами, которые, впрочем, уже не были следами боли, а только усталости человека, который слишком много работал. Губы его кривились в усмешке при каждой особо нелепой детали — при каждом упоминании о том, как они "пили кровь", как "призывали древних демонов", как "заключили сделку с самой смертью". — Пусть боятся, — говорил он, откладывая "Ежедневный пророк" на столик рядом с чашкой остывшего чая. — Легче управлять.       Гарри сидел рядом, развалившись в соседнем кресле, и перебирал бумаги — какие-то отчеты, списки, прошения, которые стекались к ним отовсюду. Столик рядом с ним был завален свитками так, что грозился рухнуть при малейшем движении. Пергаменты громоздились друг на друге неровными башнями, чернильница была опрокинута и оставила на скатерти большую кляксу, которую никто не удосужился вытереть.       На нем была простая белая рубашка, с закатанными рукавами, открывающая предплечья. Несколько пуговиц были расстегнуты, открывая грудь, на которой тоже виднелись следы — теперь уже от ногтей Драко. Темные волосы торчали в разные стороны, на лице также застыло выражение легкой усталости от обилия информации, которую приходилось переваривать, от бесконечных просьб, жалоб, предложений, которые невозможно было удовлетворить все сразу.       Он хмурился, читая очередной пергамент, что-то помечал пером, иногда чертыхался сквозь зубы. — Ты главный стратег, — отвечал он, даже не поднимая головы от бумаг. — Тебе виднее. Если ты говоришь, что страх — хороший инструмент, значит, так оно и есть. — Инструмент... — повторил Драко, словно пробуя слово на вкус. — Не самый плохой. Особенно когда других нет. — Другие есть, — возразил Гарри, откладывая очередной свиток и потирая переносицу. — Просто они требуют времени. А времени у нас, как всегда, в обрез. — Времени у нас теперь сколько угодно, — усмехнулся Драко, потягиваясь в кресле. Его движения были плавными, текучими, как у крупного хищника, который только притворяется ручным. — Очередная война кончилась. Министерство лежит в руинах. Трэверс кормит червей. Что нам еще нужно? — Чтобы эти идиоты перестали слать нам прошения о том, кому достанется кресло в новом совете, — буркнул Гарри, кивая на стопку бумаг. — Я уже устал читать эти... эти шашни! Кто с кем спит, кто кому должен, кто кого продаст при первой возможности... — Интриги, — подсказал Драко. — Это называется интриги, Поттер. И да, они теперь будут всегда. Чистокровные семьи никогда не перестанут грызться за власть. Это у них в крови. Это как квиддич — только с более серьезными последствиями. — А у меня в крови — желание послать их всех куда подальше, — проворчал Гарри, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. — Иногда я думаю, что Трэверсу повезло. Он хотя бы отмучился.       Драко усмехнулся, наблюдая за ним. В свете камина лицо Гарри казалось мягче, чем обычно, — тени от пляшущего пламени сглаживали острые скулы, делали его почти уютным. Ресницы отбрасывали длинные тени на щеки, губы были чуть приоткрыты, дыхание — ровным, спокойным. Он выглядел почти беззащитным — если не знать, что скрывается за этой расслабленной позой.       Но Драко знал. Знал, на что способны эти руки, сейчас так спокойно лежащие на подлокотниках. Знал, какая сила дремлет в этом теле, ожидая только приказа. Знал, что за этим спокойным лицом скрывается тот, кто прошел через ад и вернулся, кто уничтожал врагов, не моргнув глазом. — Ты устал, — сказал Драко, протягивая руку и касаясь его колена. Пальцы легли на ткань брюк, чуть сжались, передавая тепло. Гарри открыл глаза, встретился с ним взглядом. — Есть немного, — признался он. — Но это приятная усталость. Не та, от которой хочется выть... А та, после которой хорошо спится. — Тогда иди сюда, — Драко похлопал по свободному месту в своем кресле. — Бумаги подождут. Они никуда не денутся.       Гарри усмехнулся, отложил стопку и перебрался к нему, усаживаясь на подлокотник. Кресло жалобно скрипнуло под их общим весом, но выдержало — Выручай-комната делала вещи на совесть. Драко притянул его ближе, уткнулся носом в его плечо, вдыхая знакомый запах — дуб, кофе, что-то свое, родное, что нельзя было описать словами, но можно было узнать из тысячи других запахов. — Знаешь, — тихо сказал Гарри, гладя его по волосам, пальцами перебирая светлые пряди, накручивая их на палец и снова отпуская, — я никогда не думал, что буду сидеть вот так и разбирать бумажки. После всего, что было... это кажется почти скучным. Неправильным, что ли. — Скучным? — Драко поднял голову, усмехаясь. В его глазах плясали отблески камина, делая их похожими на расплавленное серебро. — Поттер, мы с тобой сейчас как бы решаем судьбы магического мира. Каждое наше слово, каждый наш взгляд обсуждают, анализируют и запоминают. Это не скучно. Это власть. Настоящая власть. Та, о которой чиновники вроде Трэверса могли только мечтать. — Власть... — повторил Гарри, словно пробуя слово на вкус. — Странное чувство. Я никогда не хотел ее. Даже когда все кричали, что я Избранный, я просто хотел, чтобы это кончилось. Чтобы можно было жить нормально. — Нормально, — фыркнул Драко. — С тобой, Поттер, никогда не будет нормально. И со мной — тоже. Мы теперь связаны. Навсегда. И весь этот мир будет смотреть на нас и гадать, что мы сделаем дальше. — Пусть гадают, — Гарри пожал плечами, но в его голосе слышалась усмешка. — Нам-то что? — Нам — ничего, — согласился Драко. — Нам хорошо.       Они сидели так в тишине, слушая потрескивание камина и далекие голоса из коридоров замка. Дрова в камине прогорали, рассыпаясь алыми углями, искры взлетали вверх и гасли, не долетев до каминной полки. Тени плясали на стенах, создавая причудливые узоры — то лица, то звери, то какие-то символы, которые можно было разгадывать бесконечно.       Мир за стенами их комнаты понемногу возвращался в норму — или создавал новую норму, в которой им предстояло жить. Где-то в коридорах слышались шаги — патрули Альф проверяли периметр, но теперь это было скорее формальностью, чем необходимостью, скорее привычкой. Их тяжелые ботинки стучали по камню, но в этом стуке не было прежней тревоги — только ритуал. Они переговаривались вполголоса, и эти голоса доносились до комнаты приглушенными, почти неразборчивыми.       Где-то смеялись студенты — молодые, не нюхавшие войны, которым предстояло учиться в новом мире, не зная ужасов, через которые прошли старшие. Их смех был легким, беззаботным, почти неуместным в замке, еще помнящем кровь. Но именно этот смех доказывал, что все было не зря.       Где-то спорили профессора на совете, решая, как строить учебную программу дальше — их голоса то повышались, то затихали, но в них уже не было страха, только обычные академические дрязги. Кто-то требовал ввести новые предметы, кто-то — вернуть старые, кто-то просто хотел, чтобы его оставили в покое.       А здесь, в этой маленькой комнате, два человека просто сидели, обнявшись, и наслаждались тишиной. Тишиной, которую они заслужили. Тишиной, которую они вырвали у мира зубами. — Гарри, — тихо сказал Драко через некоторое время. — М? — Честно... я ни о чем не жалею. Ни о чем, что было. Ни о той ночи в подвале, ни о том, что мы сделали с Трэверсом, ни о том, что стало потом... Все это привело нас сюда. К этому моменту.       Гарри поцеловал его в макушку, прижимаясь губами к мягким светлым волосам, вдыхая их запах. — Я тоже, — ответил он тихо. — Ни о чем.       За окнами медленно садилось солнце, окрашивая небо в багровые тона — такие же, как кровь, которую они пролили. Красный, оранжевый, фиолетовый смешивались в причудливый коктейль, обещая, что завтра будет новый день. Где-то вдалеке выли волки — или просто ветер завывал в башнях, находя щели в старых стенах.       А они сидели, обнявшись, и впервые за долгое время не думали о том, что будет завтра.       Потому что завтра они будут вместе.       А вместе они могли все.

Продолжение следует?...)