Лёд, который нас разделяет

***

Санкт-Петербург. Три недели спустя. Петр поймал себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут. Это вошло в привычку незаметно, само собой. Утром, проснувшись — первым делом протянуть руку к тумбочке, посмотреть, нет ли сообщения. Днем, между тренировками — украдкой глянуть на экран. Вечером, перед сном — написать что-то короткое и ждать ответа. Илья писал каждый день. Сначала это были просто короткие фразы: «Как тренировка?», «Что делаешь?», «Съел сегодня банан?». Петр отвечал так же коротко, сухо, как умел. Но постепенно сообщения становились длиннее. Илья рассказывал о своих тренировках, о том, как отец опять давит, о том, что Рафаэль заставляет работать над центровкой. Петр писал о Веронике Анатольевне, о пробках, о том, как скучает по итальянским горам. Они оба избегали главного. Не говорили о том, что эти сообщения стали важнее, чем следовало. Не говорили, что ждут их с замиранием сердца. Не говорили, что между Санкт-Петербургом и Бостоном протянулась тонкая нить, которая с каждым днем становилась только крепче. Сегодняшнее утро началось как обычно. Петр проснулся в шесть, сделал зарядку, позавтракал овсянкой. Вероника Анатольевна забрала его на тренировку в семь. Два часа на льду, потом ОФП, потом обед. Обычный день. Обычная рутина. Но в перерыве между упражнениями он поймал себя на том, что снова тянется к телефону. Илья прислал фото — свое лицо крупным планом, с дурацкой гримасой и подписью: «Только что упал на ровном месте. Рафаэль ржет. Я в шоке». Петр не сдержал улыбку. — Влюбился? — раздалось над ухом. Он вздрогнул, убрал телефон. Вероника Анатольевна стояла рядом, хитро прищурившись. — Чего? — Говорю, влюбился? Сидишь, лыбишься в телефон, как девушка на первом свидании. — Это просто Илья. — Ага, просто Илья, — передразнила она. — Ты на него так смотришь, будто он золотую медаль принес. — Ничего я не смотрю. — Не ври тренеру, Петь. Я тебя сто лет знаю. У тебя все на лице написано. Петр отвернулся, сделал вид, что поправляет шнурки. Щеки предательски горели. — Мы просто переписываемся, — сказал он. — Ну-ну. — Правда. — Верю, — Вероника Анатольевна вздохнула. — Только ты, Петь, аккуратнее. Дружба дружбой, а сердце — оно знаешь, какое? Легко разбивается. — Я знаю. — Знаешь, но все равно лезешь. Она отошла, оставив его одного с этими словами. Петр смотрел на телефон. На фотографию Ильи, на его дурацкую улыбку. И вдруг понял, что Вероника Анатольевна права. Он лезет. Сам не замечая, как глубоко.

***

Вечером он сидел на кухне, пил чай и переписывался с Ильей. За окном падал снег — крупный, пушистый, медленный. В комнате горел теплый свет, чай остывал в кружке, а Петр смотрел на экран и улыбался. Илья: «Представляешь, отец сказал, что я должен забыть про отдых и пахать как проклятый. А я ему ответил, что устал пахать. Он чуть не упал». Петр: «И что дальше?» Илья: «Сказал, что я неблагодарный. Что он всю жизнь на меня положил. А я… не знаю. Может, он и прав. Но я правда устал». Петр: «Ты имеешь право уставать». Илья: «Спасибо. Ты единственный, кто это говорит». Петр смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри разливается тепло. Тот самый зверек, который поселился в груди еще в Милане, сворачивался клубочком и мурлыкал. Илья: «А ты как? Тренировки?» Петр: «Нормально. Вероника Анатольевна гоняет. Говорит, форму терять нельзя». Илья: «Она права. Хотя я бы сейчас все отдал, чтобы просто лежать и ничего не делать». Петр: «Лежи». Илья: «Не могу. Совесть замучает». Петр: «Тогда вставай и иди тренируйся». Илья: «Ты жесткий». Петр: «Я реалист». Илья прислал смайлик с закатанными глазами. Петр усмехнулся. Они писали друг другу до полуночи. О всякой ерунде — о фильмах, о музыке, о том, что Илья опять поругался с отцом, а Петр чуть не уснул на растяжке. Обычные разговоры. Обычные сообщения. Но когда Петр лег спать, он понял, что этот день стал чуточку лучше. Потому что был Илья. Следующее утро было таким же, как все. Петр проснулся, проверил телефон. Илья написал: «Доброе! У меня тренировка через час. Уже ненавижу всех». Петр улыбнулся, набрал ответ: «Доброе. Терпи. Скоро выходной». Потом завтрак, тренировка, обед. Обычный день. К вечеру Вероника Анатольевна отпустила его пораньше — сказала, что выглядит уставшим. Петр не спорил. Он действительно устал — последние недели давали о себе знать. Он вышел из спорткомплекса, вдохнул холодный воздух. Вечерело, фонари уже горели, снег падал крупными хлопьями. Красиво. Спокойно. До дома было минут двадцать пешком. Петр любил этот маршрут — через небольшой сквер, потом вдоль оживленной улицы, потом во дворы. Можно было ехать на автомобиле, но он предпочитал ходить. Размышлять. Слушать музыку. Сегодня он шел и думал об Илье. О том, как странно устроена жизнь. Месяц назад они были чужими людьми. А теперь… А что теперь? Петр не знал, как это назвать. Дружба? Слишком слабо. Привязанность? Слишком холодно. Что-то другое. Что-то, от чего внутри становилось тепло и больно одновременно. Он достал телефон на ходу, набрал сообщение: «Иду домой. Снегопад такой, что ничего не видно. В Милане такого не было». Отправил. Убрал телефон в карман. Переходил дорогу. Это был обычный переход — регулируемый, с пешеходным светофором. Горел зеленый. Петр ступил на зебру, сделал пару шагов. Краем глаза увидел свет фар. Резкий, ослепляющий. И звук — визг тормозов, который врезался в уши, разрывая тишину вечера. Петр повернул голову. Машина летела прямо на него. Он не успел даже испугаться. Не успел отшатнуться. Не успел ничего. Только одна мысль — короткая, острая, как лезвие конька: «Илья». Удар. Мир взорвался болью. Петр не слышал своего крика — если кричал. Не чувствовал, как тело отрывается от земли, переворачивается в воздухе, падает. Было только ощущение полета — странного, неестественного, неправильного. А потом удар об асфальт. Голова мотнулась, ударилась о что-то твердое. Хруст. Боль. Темнота перед глазами. Он лежал на мокром снегу, и мир вокруг расплывался, мерцал, уходил куда-то в сторону. Звуки доносились будто сквозь толщу воды — крики людей, визг тормозов других машин, чей-то плач. Петр попытался пошевелиться — и не смог. Тело не слушалось. Совсем. Оно было чужим, далеким, не своим. Только боль — везде. В ноге, в груди, в голове. Особенно в голове. Гулкая, пульсирующая, раскалывающая череп на части. Он открыл глаза — или ему показалось, что открыл. Над ним было небо. Темное, с редкими звездами. Снег падал на лицо — холодный, мокрый, щекотный. Кто-то склонился над ним. Женщина, кажется. Кричала что-то, но Петр не слышал. Только видел, как шевелятся губы, как в глазах ужас. Он хотел сказать: «Все нормально». Не смог. Губы не слушались. Мысли путались, рвались, утекали как вода сквозь пальцы. Илья. Почему он думает об Илье? Сейчас, когда вокруг хаос, боль, снег — почему именно он? Петр вспомнил его лицо. Там, в Милане, на скамейке. Как Илья смотрел на него — будто пытался запомнить. Как улыбался — растерянно, тепло, по-детски. Как сказал на прощание: «Я найду способ». Вспомнил сообщения. Каждый день. Каждое слово. «Доброе утро», «Как тренировка?», «Скучаю по горам», «Ты единственный, кто это говорит». Вспомнил, как внутри разливалось тепло, когда приходило уведомление. Вспомнил, как ждал. Всегда ждал. И вдруг, в этот момент, когда тело переставало чувствовать, когда сознание угасало, когда мир сужался до маленькой точки, Петр понял. Это не дружба. Это не привязанность. Это любовь. Он любит Илью. Любит так, как никогда никого не любил. Так, что внутри не остается места ни для чего другого. Так, что каждое сообщение становится событием. Так, что его отсутствие — физическая боль. — Илья, — прошептал он. Или не прошептал? Губы не слушались. Может, только подумал. Снег падал на лицо. Холодный. Мокрый. Петр закрыл глаза. И мир погас.

***

Скорая приехала через семь минут. Соседи, выбежавшие на крики, уже вызвали всех. Врачи склонились над телом, что-то делали, говорили быстрые, резкие фразы. Петр не слышал. Он был далеко. Его погрузили на носилки, занесли в машину. Сирена взвыла, разрезая вечернюю тишину. Машина понеслась по мокрым улицам, расталкивая поток. Внутри реанимационной бригады кипела работа. Капельницы, уколы, контроль дыхания. Кто-то считал пульс, кто-то проверял зрачки. — Давление падает! — Давай адреналин! — Готовьте операционную! Петр не слышал. Он плыл в темноте. Где-то далеко остались боль, страх, холод. Было только одно — мысль, которая горела в угасающем сознании ярче всех огней. Я люблю его. Я люблю Илью. Я люблю.

***

В Бостоне было утро. Илья только что вернулся с тренировки, рухнул на диван, достал телефон. Привычным движением открыл чат с Петром. Последнее сообщение от него: «Иду домой. Снегопад такой, что ничего не видно. В Милане такого не было». Илья улыбнулся. Набрал ответ: «Береги себя там. А то заметет — не найдут до весны». Отправил. Лежал, смотрел в потолок, ждал ответа. Минута. Пять. Десять. Петр обычно отвечал быстро. Даже если был занят — находил минуту, чтобы написать что-то короткое. Илья нахмурился. Посмотрел на экран. «Доставлено». Но не прочитано. Может, занят. Может, телефон сел. Может, уснул. Он отложил телефон, попытался отвлечься. Включил телевизор, но не смотрел. Листал ленту, но не видел. Через полчаса написал снова: «Ты где?» Тишина. В груди зашевелилось что-то тревожное. Маленький холодок, который рос с каждой минутой. Илья сел на диване, сжал телефон в руке. — Давай, Петь, — прошептал он. — Ответь. Пожалуйста. Но телефон молчал.

***

Веронике Анатольевне позвонили через сорок минут после аварии. Она сидела дома, пила чай, когда телефон напомнил о себе звонком. — Вероника Анатольевна? Это из Склифосовского. Ваш спортсмен, Петр Гуменник, попал в аварию. Состояние тяжелое. Приезжайте. Кружка выпала из рук, разбилась об пол. Она не помнила, как оделась. Как вызвала такси. Как ехала через весь Санкт-Петербург, сжимая в руках телефон и молясь всем богам, в которых не верила. В больнице было холодно и светло. Операция шла уже третий час. Вероника Анатольевна сидела на стуле в коридоре, смотрела в одну точку и ждала.

***

Илья не спал всю ночь. Он писал снова и снова. Каждый час. Каждые полчаса. Под утро уже каждые десять минут. «Петь, ответь». «Ты меня пугаешь». «Пожалуйста, просто напиши, что ты в порядке». «Я схожу с ума здесь». Тишина. К утру он не выдержал. Нашел в интернете номер Вероники Анатольевны. Набрал. Длинные гудки. Потом — голос, усталый, разбитый: — Алло? — Вероника Анатольевна? Это Илья. Малинин. Что с Петром? Он не отвечает. Я… я не знаю, что думать. Пауза. Долгая. Тяжелая. — Илюша, — голос дрогнул. — Петя в больнице. Вчера вечером его сбила машина. Мир рухнул. Илья не помнил, как сполз на пол. Как телефон выпал из рук. Как сидел, глядя в одну точку, и не мог дышать. В ушах стучало только одно: «Петя в больнице. Петя в больнице. Петя».