Лёд, который нас разделяет

***

Бостон. День первый после новости. Илья не помнил, как добрался до кровати. Кажется, он просто сполз на пол, потом переполз на диван, потом провалился в какое-то странное состояние — не сон, не явь. Перед глазами стояло одно: звонок от Вероники Анатольевны. Слова короткие, страшные, разрывающие реальность на части. «Петя в больнице. Вчера вечером его сбила машина». Он воспроизводил диалог снова и снова, надеясь, что буквы сложатся в другие слова. Что это ошибка. Что это не про Петра. Что это просто страшный сон. Но буквы не менялись. Телефон завибрировал — входящий звонок. Снова. Вероника Анатольевна. Илья схватил трубку. — Алло? — Илюша, — голос уставший, разбитый, но старающийся быть спокойным. — Ты как? — Что с ним? — выдохнул Илья. — Скажите мне. Пожалуйста. — Операция прошла. Пока в реанимации. Врачи говорят — тяжелый, но стабильный. Множественные переломы, сотрясение, внутреннее кровотечение остановили. Будем надеяться. — Я прилечу. Сейчас же. Скажите, какой рейс… — Илюша, — перебила она. — Ты не сможешь. — Почему? — Границы. Для американцев сейчас въезд в Россию закрыт. Только если специальное разрешение, но это недели, а то и месяцы. Ты не успеешь. Илья замер. Он совсем забыл. Политика. Санкции. Закрытое небо. Вся эта безумная взрослая жизнь, которая врывается в самое важное и ломает все. — Но я… я должен, — прошептал он. — Ты должен быть там, где ты нужен. А нужен ты здесь — чтобы не сойти с ума. Я буду писать тебе каждый день. Обещаю. — Я не могу просто сидеть. — Придется, Илюша. Придется. Она отключилась. Илья сидел в темноте, сжимая телефон, и смотрел в одну точку. В груди разрасталась пустота. Холодная, черная, бесконечная. Петр в реанимации. А он здесь, за океаном, и ничего не может сделать. Следующая ночь прошла в кошмарах. Илья проваливался в сон, и сразу видел Петра — бледного, в крови, лежащего на снегу. Снег падал на его лицо, засыпал глаза, рот, а Илья стоял рядом и не мог пошевелиться. Не мог подойти. Не мог помочь. Он просыпался в холодном поту, хватал телефон, проверял сообщения. Ничего. Вероника Анатольевна обещала писать, но сейчас была глубокая ночь в Санкт-Петербурге. Снова засыпал. Снова кошмар. Под утро он сдался. Встал, пошел в душ. Стоял под ледяной водой, пытаясь смыть с себя это липкое чувство ужаса. Не помогло. В зеркале отражалось чужое лицо. Бледное, осунувшееся, с красными глазами и темными кругами. Илья не узнавал себя. — Ты должен быть сильным, — сказал он своему отражению. — Ты должен. Но голос звучал неубедительно. На тренировку он приехал за час. Просто чтобы не сидеть дома. Чтобы чем-то занять руки, ноги, голову. Чтобы не думать. Раздевалка встретила привычным запахом пота и мазей. Кто-то из ребят уже был здесь, переодевался и разговаривал. Увидели Илью — замерли. — Илья? Ты чего так рано? — спросил Наумов. — Не спалось. — Слушай, ты какой-то бледный. Все нормально? — Нормально. Наумов хотел спросить еще, но Илья уже отвернулся к своему шкафчику. Достал коньки, начал шнуровать. Руки дрожали. На льду было пусто — только уборочная машина наматывала круги. Илья вышел первым. Вдохнул холодный воздух, оттолкнулся, поехал. Круги. Круги. Круги. Тело двигалось само, на автомате. Много лет тренировок въелись в мышцы так глубоко, что можно было кататься с закрытыми глазами. Илья и катался с закрытыми — потому что открывать их было страшно. Стоило открыть — и перед глазами вставало лицо Петра на снегу. Он не заметил, как начали подходить другие. Краем глаза видел знакомые лица, слышал приветствия, но не реагировал. — Илья, ты с нами? — крикнул кто-то. — Ага. — Тогда давай разминку! Он кивнул, но продолжал кататься по кругу. Один. Сам по себе. Тренировка началась. Илья делал все, что говорил тренер. Прыжки — четверные, каскады, дорожки. Но это было механически. Без души. Без чувства. Будто кто-то другой управлял его телом, а сам он был где-то далеко — в питерской больнице, у дверей реанимации. Рафаэль подозрительно косился, но молчал. Только когда Илья упал на ровном месте — просто запнулся о собственные коньки, — тренер подъехал к бортику. — Илья, стоп. Что с тобой? — Ничего. — Я вижу, что ничего. Ты как зомби. Случилось что? Илья посмотрел на него пустыми глазами. — Друг в больнице. — В России? — Да. Рафаэль вздохнул. — Тяжело? — Очень. — Иди отдохни. Сегодня хватит. — Я хочу кататься. — Ты упадешь и разобьешься. Иди. Илья хотел возразить, но понял, что тренер прав. Он действительно не чувствовал льда. Не чувствовал себя. Он кивнул и поехал к выходу. В раздевалке было тихо. Все еще на льду. Илья сел на скамейку, уткнулся лицом в ладони. И вдруг его затрясло. Он не плакал — нет. Просто трясся. Крупной дрожью, от которой сводило мышцы и стучали зубы. Страх, отчаяние, бессилие — все смешалось в один тугой комок, который душил изнутри. — Петя, — прошептал он. — Петя, пожалуйста. Только не умирай. Я не переживу. Домой он вернулся в четыре. Весь день прошел как в тумане. Он пытался есть — кусок в горло не лез. Пытался смотреть телевизор — не видел. Пытался лежать — тело требовало движения, а двигаться не было сил. Телефон он не выпускал из рук. Каждые пять минут проверял сообщения. Вероника Анатольевна написала только раз, днем: «Стабилен. Пока без изменений. Врачи говорят, что шансы есть. Держись». Шансы есть. Значит, есть и обратные. Илья сжал телефон так, что побелели костяшки. Отец звонил дважды. Илья сбросил. Тренер писал — Илья не ответил. Остальной мир перестал существовать. Был только Петр. Только больница. Только это бесконечное ожидание. Вечером он не выдержал. Нашел в интернете сайт Склифосовского, пытался найти хоть какую-то информацию. Бесполезно. Тогда он просто сидел на кровати, смотрел на фотографию Петра в телефоне — ту самую, с дурацкой гримасой, которую тот прислал на днях — и разговаривал с ним. — Ты только держись, слышишь? — шептал он. — Ты сильный. Ты справишься. Ты всегда справлялся. Помнишь, в Милане? Ты сказал, что главное — встать и идти дальше. Так вставай. Пожалуйста. В комнате было тихо. Только снег за окном падал на бостонские улицы. Такой же снег, как в Санкт-Петербурге. Белый, крупный, бесконечный. Илья смотрел на него и думал: там, за океаном, сейчас тоже идет снег. Падает на ту же больницу, на ту же улицу, на то место, где Петр лежал на асфальте. — Я люблю тебя, — прошептал он вдруг. Сам не зная, зачем. — А ты… ты даже не знаешь. Слова повисли в воздухе. Илья закрыл глаза.

***

На следующее утро он снова пошел на тренировку. Потому что если оставаться дома — сойдет с ума. Там, на льду, можно было хоть ненадолго отключиться. Заставить тело работать, а голову — молчать. Но голова не молчала. Он делал прыжки — и видел Петра. Делал вращения — и слышал его голос. Просто стоял у бортика — и вспоминал, как они сидели на скамейке в Милане, пили ужасный кофе и молчали. Сегодня тренировка была хуже вчерашней. Илья упал трижды. На прыжках, которые делал с закрытыми глазами с десяти лет. Просто не долетал, недокручивал, терял равновесие. Ребята переглядывались. Кто-то подошел, хлопнул по плечу: — Илья, ты в порядке? — В порядке. — Не похоже. — А тебе какая разница? — Ладно, — парень отошел. Рафаэль подъехал снова. — Илья, я серьезно. Иди домой. Отдохни. Завтра придешь. — Я не могу дома. — Тогда возьми себя в руки. Тут люди тренируются. Ты мешаешь. Илья посмотрел на него. Впервые за эти дни — осмысленно. — Вы не понимаете. — Чего? — Там человек, который… — он запнулся. — Который важен. Очень важен. И я ничего не могу сделать. Совсем ничего. Рафаэль молчал долго. Потом сказал: — Понимаю. Но твоя жизнь не останавливается. И его жизнь не остановится, если ты тут разобьешься. Иди. Отдохни. Помолись, если умеешь. Илья кивнул и пошел к бортику. В раздевалке он сел на ту же скамейку, уткнулся лицом в ладони. Телефон завибрировал. Он схватил его. Сообщение от Вероники Анатольевны. «Илюша, держи. Только что сфоткала. Врачи разрешили на минуту». Илья открыл фото. И мир остановился. На фотографии была больничная палата. Белые стены, капельница, куча проводов. И Петр. Он лежал на кровати, бледный, почти прозрачный. Лицо в синяках, губы разбиты, голова забинтована. Глаза закрыты. Одна нога в гипсе, приподнята. Но он был жив. ЖИВ. Илья смотрел на фотографию и не мог оторваться. Пальцы дрожали, по щекам текло что-то мокрое. Он даже не заметил, когда начал плакать. — Петя, — шептал он. — Петенька. Ты живой. Ты живой. Он увеличивал фото, рассматривал каждую деталь. Вот шрам на щеке — новый, свежий. Вот синяк под глазом — фиолетово-черный. Вот губы — в трещинах. Но это был Петр. Его Петр. — Я люблю тебя, — сказал Илья вслух, глядя на экран. — Я люблю тебя, слышишь? Он прижал телефон к груди, закрыл глаза. В раздевалку кто-то зашел, но Илья не слышал. Весь мир сузился до одного фото. До одного человека. До одной любви. — Илья? — голос Наумова. — Ты чего? Илья поднял голову. Лицо мокрое от слез, глаза красные, но в них впервые за эти дни появилась жизнь. — Он жив, — сказал Илья. — Он жив. — Кто? — Петр. Гуменник. Русский фигурист. Друг. Наумов смотрел на него, не понимая. — Ты из-за него…? — Да. Наумов помолчал. Потом сел рядом. — Вы что, встречаетесь? Илья дернулся. — Нет. То есть… не знаю. А он… — Он в больнице? — Да. — Тяжело? — Очень. Но жив. Наумов кивнул. Посидел рядом, потом встал. — Если что — я рядом. И не только я. Ты наш, Илья. Мы поможем. Он хлопнул его по плечу и вышел. Илья остался один. Смотрел на фото, гладил пальцем экран, будто мог дотронуться до Петра через тысячи километров. — Ты только держись, — шептал он. — Я приду. Я найду способ. Обязательно. Вечером он написал Веронике Анатольевне: «Спасибо за фото. Я теперь буду смотреть на него и молиться. Скажите ему, когда очнется, что я… что я жду. Что я здесь. Что я никуда не денусь». Она ответила через час: «Передам. Он сильный, Илюша. Он справится. И вы справитесь. Я верю». Илья смотрел в потолок, сжимая телефон в руке. Перед глазами стояло лицо Петра. Бледное, в синяках, но живое. Живое. — Я люблю тебя, Петр Гуменник, — прошептал он в темноту. — И ты обязательно узнаешь об этом. За окном падал снег. Илья закрыл глаза и впервые за двое суток провалился в сон без кошмаров.