Лёд, который нас разделяет

***

Бостон. Аэропорт Логан. День встречи. Илья приехал за два часа. Он стоял у выхода из зоны прилета международных рейсов, сжимая в руках пакет с бананами. Дурацкая идея. Петр говорил, что это будет смешно. Сейчас Илья чувствовал себя полным идиотом — взрослый парень, с бананами, в аэропорту, ждет человека, которого не видел много времени. Человека, который лежал в реанимации. Человека, который теперь передвигается на костылях. Он смотрел на табло. Рейс из Санкт-Петербурга задерживался на двадцать минут. Двадцать минут, которые тянулись как вечность.

я искал тебя

заглядывал во все магазины

прилавки хранили твой запах теплого смеха и сухого вина

Илья переминался с ноги на ногу, разглядывая людей, выходящих из-за стеклянных дверей. Каждый новый пассажир заставлял сердце биться быстрее. Высокий мужчина в деловом костюме — нет. Женщина с ребенком — нет. Группа студентов — нет.

подозревал в твоей краже всех включая кассиров

они ведь тоже могли смотреть в твои стеклянно-пустые глаза

Он боялся. Боялся, что не узнает Петра. Что тот изменился. Что гипс, больница, эти недели ада сделали его другим. Боялся, что сам не сможет вымолвить ни слова. В горле пересохло. Илья сжал пакет с бананами, чувствуя, как ладони потеют.

я, обезумев

бросаюсь за каждым прохожим,

чьи волосы цвета ржи

а тонкие запястья лишь слегка на твои похожи

Поток людей не иссякал. Кто-то спешил, кто-то тащил огромные чемоданы, кто-то обнимался с встречающими. Илья видел их, но не видел. Внутри было только одно — ожидание. А потом двери открылись, и он появился. Сначала Илья увидел костыли. Потом — гипс на правой ноге, огромный, белый, нелепый. Потом — знакомую черную куртку, растрепанные волосы, бледное лицо. Петр шел медленно, опираясь на костыли, сосредоточенно глядя под ноги. Рядом шагала Вероника Анатольевна с сумкой, что-то говорила, но Петр не слушал. Он поднял голову — и увидел Илью.

через пару дней из трещин в потолке составляю твои черты

Илья замер. Петр остановился. Расстояние между ними было метров десять. Илья видел каждую деталь: синяки почти прошли, но на скуле остался желтоватый след; лицо осунулось, скулы выступали резче; глаза — те же, спокойные, глубокие, но в них сейчас было что-то новое. Что-то, от чего у Ильи перехватило дыхание.

я искал тебя

в каждой чертовой очереди

где ты?

Петр шагнул вперед. Костыли стукнули о пол. Еще шаг. Еще. Илья не помнил, как двинулся с места. Просто вдруг оказался рядом, смотрел сверху вниз в эти глаза, и не мог вымолвить ни слова. — Привет, — сказал Петр. Голос был тихим, хрипловатым, но живым. Таким родным. — Привет, — выдохнул Илья. И они смотрели друг на друга. Мимо текла толпа, кто-то торопил, кто-то смеялся, кто-то звал такси. А они стояли посреди этого хаоса, и для них не существовало ничего, кроме этого момента. — Я приехал, — сказал Петр. — Ты приехал.

когда время придет

мы окажемся рядом

Илья протянул руку. Коснулся плеча Петра — осторожно, боясь сделать больно. Под курткой чувствовались острые кости, слишком острые. Петр похудел. Сильно. — Ты тощий, — сказал Илья. Голос сорвался. — Я тебя тоже рад видеть, — усмехнулся Петр. — Я серьезно. Ты вообще ешь? — Ем. Илья не выдержал. Он шагнул вперед, прижимаясь к Петру, обнимая его — осторожно, боясь задеть гипс, задеть синяки, задеть что-то, что еще болит. Петр вздрогнул, но не отстранился. Костыли выпали, грохнули о пол. Петр повис на нем, вцепился в куртку рукой, и Илья почувствовал, как дрожат его плечи. — Я думал, ты умрешь, — прошептал Илья ему в куртку. — Я думал, я не успею. Я думал… — Тише, — Петр уткнулся лицом ему в макушку. — Тише. Я здесь.

не торопись, все своим чередом

тебе так далеко до заката

а я здесь полежу

я тебя подожду

я тебя дождусь

тебя дождусь

Илья чувствовал, как слезы текут по щекам. Он не пытался их сдерживать. Петр был здесь. Живой. Теплый. Настоящий. Пахло от него больницей, лекарствами и еще чем-то — чем-то родным, тем самым, что Илья искал всю жизнь. — Я люблю тебя, — вырвалось у него. Он не планировал этого говорить. Не сейчас. Не здесь. Слова вылетели сами, как только он понял, что Петр действительно жив. Что он здесь, в его руках. Что больше нет смысла ждать. Петр замер. Илья замер.

когда это случилось, мне почему-то стало полегче

Толпа шумела вокруг. Кто-то поднял упавшие костыли. Вероника Анатольевна стояла в стороне и смотрела на них с улыбкой, полной слез. А они стояли посреди всего этого, и Илья ждал. Секунда. Другая. Третья. Петр отстранился. Посмотрел на него. В глазах его было удивление, растерянность, что-то еще — что-то, что Илья боялся назвать. — Ты… — начал Петр. — Да, — перебил Илья. — Да. Я люблю тебя. Я понял это давно. Я понял, что не могу без тебя. Я понял, что ты… что ты мне нужен. Что ты — единственный, кто… Он замолчал. Слова кончились. Петр смотрел на него долго. Очень долго. Илья чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как земля уходит из-под ног, как время останавливается.

поздней осенью ищешь меня не там

по первому снегу идешь по пятам

Петр протянул руку. Коснулся его щеки — холодными пальцами, неловко, но так бережно, будто Илья был сделан из стекла. — Дурак, — сказал он. Голос дрожал. — Что? — Ты дурак, Илья Малинин. — Почему? — Потому что я тоже. Илья не понял. — Что — тоже? Петр улыбнулся. Впервые за этот месяц — светло, открыто, по-настоящему. Улыбнулся так, как улыбался в Милане, когда они пили горячий шоколад на горе. Когда смотрели на закат. Когда были просто — вместе. — Я тоже люблю тебя, — сказал Петр. — Я понял это, когда летел под колеса. Последняя мысль была о тебе.

не иди, стой

постой

я сам тебя найду

Илья смотрел на него, не веря своим ушам. — Ты… правда? — Правда. Илья шагнул вперед, прижал его к себе, вжимаясь лицом в плечо, чувствуя, как дрожит Петр, как бьется его сердце — так же сильно, как у него. — Я думал, ты не захочешь, — прошептал он. — Думал, ты просто друг. Что я тебе не нужен. — Ты мне нужен, — Петр обхватил его рукой, прижался крепче. — Очень нужен.

время придет

ты ляжешь вместе со мной?

я лягу вместе с тобой

— Но у тебя нога, — сказал Илья, отстраняясь, глядя на гипс. — Ты восстанавливаешься. У тебя реабилитация. Я не хочу… — Илья, — Петр перебил его. — Заткнись. — Что? — Заткнись. Я люблю тебя. Ты любишь меня. У меня сломана нога, а не голова. Все остальное решаемо. Илья смотрел на него — на бледное лицо, на желтый след от синяка, на губы, которые он хотел поцеловать с того самого момента, как увидел в Милане. И вдруг понял, что Петр прав. Все остальное решаемо. — Можно я тебя поцелую? — спросил он. Петр усмехнулся. — А если я скажу нет? — Я все равно поцелую. — Тогда зачем спрашиваешь? Илья потянулся. Медленно, боясь спугнуть, боясь, что это сон, что Петр исчезнет, растает, как мираж в пустыне. Но Петр не исчезал. Он стоял, опираясь на одну ногу, придерживаясь за Илью здоровой рукой, и смотрел на него своими спокойными, глубокими глазами.

время придет

мы окажемся рядом

Их губы встретились. Поцелуй был неловким — Петр не мог удержать равновесие, Илья боялся сделать больно, вокруг шумел аэропорт, кто-то удивленно ойкнул. Но это было неважно. Важно было только то, что Петр здесь. Что он живой. Что он любит.

не торопись, все своим чередом

тебе так далеко до заката

а я здесь полежу

я тебя подожду

— Ну наконец-то, — раздалось сбоку. Илья отстранился. Вероника Анатольевна стояла в двух шагах, держа в одной руке сумку, в другой — костыли, и смотрела на них с выражением «наконец-то я дожила до этого момента». — Вероника Анатольевна, — начал Илья. — Молчи, — она махнула рукой. — Я все знала. С того самого дня в Милане. Петька — дурак, ты — дурак. Но теперь хоть умными будете. Петр покраснел. Впервые за этот месяц — покраснел, и это было так нормально, так живо, что Илья снова почувствовал, как подступают слезы. — Помогите мне, — сказал Петр, кивая на костыли. — Стоять надоело. Вероника Анатольевна подала костыли. Петр оперся, перевел дух. Посмотрел на Илью. — Ты с бананами пришел? — Ага, — Илья показал пакет. — Дай. Илья протянул. Петр взял банан, очистил, откусил. Жевал и смотрел на Илью счастливыми глазами. — Хороший банан, — сказал он. — Нормальный. — Нет. Лучший. Самый лучший в моей жизни. Илья улыбнулся. Впервые за этот месяц — легко, свободно, без оглядки.

я тебя дождусь

тебя дождусь

***

Они вышли из аэропорта. Морозный бостонский воздух обжег лица. Над головой сияло чистое небо, и снег искрился под ногами. Илья шел рядом с Петром, замедляя шаг, чтобы тот успевал на костылях. Вероника Анатольевна отстала, оставив их вдвоем. — Холодно у вас, — сказал Петр. — Привыкнешь. — Не привыкну. Я из Санкт-Петербурга. У нас тоже холодно. — Но ты же приехал. — Приехал. Петр остановился. Посмотрел на Илью. — Илья. — М? — Ты знаешь, что я ненадолго? Только на консультацию. Потом обратно. — Знаю. — И неизвестно, когда я смогу вернуться. — Знаю. — И границы закрыты. И нога неизвестно, сколько восстанавливаться. И вообще все сложно. — Знаю, — Илья шагнул к нему, взял за руку. Холодную, тонкую, но такую родную. — Все знаю. Но я все равно буду ждать. Петр смотрел на него долго. В глазах его было что-то — надежда, страх, любовь. — А если долго? — Буду ждать. — А если очень долго? — Петь, — Илья сжал его руку. — Я ждал тебя всю жизнь. Еще немного подожду. Петр улыбнулся. Тихо, спокойно, по-своему.

дождусь тебя

— Ладно, — сказал он. — Тогда пойдем. Врач ждет. — Врач подождет, — Илья не отпускал его руку. — Ты ненормальный. — Я знаю. Они стояли на заснеженной улице, держась за руки, и смотрели друг на друга. Мимо проходили люди, кто-то торопился, кто-то смеялся, кто-то тащил чемоданы. А они стояли, и время для них остановилось. Потому что все, что было до — поиски, ожидание, страх, боль — осталось позади. А впереди была только любовь.

дождусь тебя