Лёд, который нас разделяет

***

Бостон. Две недели спустя. Илья летел по льду, не чувствуя ног. Прыжок. Толчок. Вращение. Приземление. Снова прыжок. Быстрее. Выше. Четче. Он вкладывал в каждое движение всю ярость, всю боль, всю надежду, которая копилась внутри. Лед под коньками стонал, но Илья не слышал. Он слышал только стук собственного сердца — глухой, ровный, как метроном. И одно слово, которое отбивало это сердце: Петя. Петя. Петя. Тренировка шла уже третий час. Илья не считал прыжки, не следил за временем. Он просто катался. Круги, восьмерки, каскады — все смешалось в единый белый поток. Мышцы горели, дыхание сбивалось, но он не мог остановиться. Потому что стоило замедлиться — и мысли начинали догонять. Он думал о Пете каждый день. Каждую минуту. Фотография из больницы стояла в телефоне, и Илья смотрел на нее сотни раз. Как заклинание. Как молитву. Бледное лицо, синяки, гипс — и живые глаза. Живые. — Живой, — шептал Илья, отталкиваясь для очередного прыжка. — Живой. Значит, все будет. Четверной лутц. Чисто. Приземление — жесткое, но уверенное. Илья остановился, уперся руками в колени, пытаясь отдышаться. Пот выступил на лбу, заливал глаза. Он вытер лицо рукавом, поднял голову. На трибунах было пусто. Только отраженный свет скользил по пластику кресел. Илья любил это время — когда арена пуста, когда можно быть наедине со льдом. Но сегодня пустота давила. Напоминала, что Петра нет рядом. Что он далеко, в больничной палате, и, возможно, сейчас тоже смотрит в потолок и думает о нем. Илья тряхнул головой. Хватит. Нельзя раскисать. Он обещал себе — и Пете — что будет сильным. Что дождется. Что сделает все, чтобы, когда они встретятся, он был достоин этой встречи. Он выпрямился, глубоко вдохнул. Поехал снова.

***

Дни складывались в недели. Илья жил по расписанию: утро — тренировка, обед, снова тренировка, вечер — ожидание сообщения от Петра. Это стало его новой реальностью. Той, в которой было больно, но был смысл. На льду он выкладывался полностью. Ребята из сборной переглядывались, когда он проносился мимо них, не замечая никого. Наумов как-то попытался заговорить, но Илья отмахнулся — не зло, просто не до разговоров. — Ты себя гробишь, — сказал ему кто-то после тренировки. Илья промолчал. Гробит? Нет. Он спасает себя. Потому что только здесь, на льду, он может быть сильным. Только здесь он может забыть, что Петр в гипсе, что между ними океан, что он ничего не может изменить. Только здесь он может верить, что все будет хорошо. Илья сделал еще один прыжок. Еще. Еще. Когда ноги начали подкашиваться, он наконец остановился. Снял коньки, сел на скамейку. Достал телефон. Новое сообщение от Петра. «Сегодня немного походил на костылях. Вероника Анатольевна сказала, что я похож на пингвина. Смешно». Илья улыбнулся. Первая улыбка за день. Он представил Петра — неловкого, сосредоточенного, опирающегося на костыли, с этой его вечной серьезностью, которая так смешно сочеталась с неуклюжестью. «Ты всегда похож на пингвина, — написал он. — Только обычно на льду». Ответ пришел почти сразу: «Спасибо, подбодрил. Теперь буду комплексовать». Илья рассмеялся вслух. Смех разнесся по пустой раздевалке, отразился от стен. Ему стало легче. Всего на несколько минут, но стало. Он набрал: «Держись там, пингвин. Я скоро придумаю, как прилететь». Петр: «Я уже бегаю. Почти. Если не считать, что бегать — это ковылять два метра и падать». «Не падай. Я не смогу поднять тебя через океан». «Постараюсь». Илья смотрел на экран, не решаясь спросить то, что хотел. Как нога? Не больно? Врачи что говорят? Но он знал, что Петр не любит эти вопросы. Отвечает коротко, сухо, переводит тему. Поэтому Илья не спрашивал. Просто писал: «Держись», «Я рядом», «Все будет хорошо». И верил в это. Однажды вечером телефон зазвонил. Илья сидел дома, смотрел в стену и перебирал в голове прыжки на завтра. Звонок вырвал его из полудремы. Илья взял трубку. — Алло? — Илья? Это Вероника Анатольевна. Сердце пропустило удар. Он сел на кровати, сжимая телефон. — Что с Петром? — выпалил он. — С ним все в порядке? — Тише, тише. С ним все хорошо. Даже лучше, чем мы ожидали. Я звоню по другому поводу. — По какому? — Есть один врач в Бостоне. Специалист по спортивной реабилитации. Лучший в мире по таким травмам. Нам предложили консультацию. И если все сложится, то и лечение. Илья замер. — В Бостоне? — Да. Мы уже оформили документы. Петя летит через две недели. Ненадолго, на несколько дней. Но… — она помолчала. — Он будет в твоем городе, Илюша. Мир остановился. Илья не дышал. Не мог поверить. — Он… он прилетает? Сюда? — Да. Я подумала, ты должен знать. — Я… — голос сорвался. — Спасибо. Спасибо вам огромное. — Не мне спасибо, а врачам. Но я рада, что вы увидитесь. Петя… он не говорит, но я знаю, он тоже этого ждет. Илья сжал телефон так, что побелели костяшки. — Я встречу его. В аэропорту. Если можно. — Думаю, можно. Я пришлю рейс. — Спасибо. Спасибо вам. Она отключилась. Илья сидел на кровати, глядя в одну точку. А потом его прорвало. Он вскочил, заходил по комнате. Руки дрожали, в груди все кипело. Петя прилетает. Через две недели. Сюда. В Бостон. Он увидит его. Вживую. Сможет дотронуться. Услышать голос. Убедиться, что он жив, что он здесь, что все это не сон. Илья остановился перед зеркалом. В отражении стоял растрепанный, взволнованный парень с горящими глазами. Он узнавал себя. Тот самый Илья, который в Милане сидел на скамейке и боялся признаться самому себе. — Ты справишься, — сказал он своему отражению. — Ты справишься. Но внутри шевелился страх. Холодный, липкий, невыносимый. А что, если Петя не испытывает того же? Что, если он просто друг? Что, если он прилетит, они увидятся, и все останется как есть — дружба, переписка, тысячи километров между ними? Илья сел на край кровати, спрятал лицо в ладони. — Не думай об этом, — прошептал он. — Сначала увидишь. Потом разберешься. Но мысли не слушались. Они кружились, наскакивали друг на друга, выстраивали картины: вот он встречает Петю в аэропорту, тот идет на костылях, бледный, но улыбается. А Илья подходит, берет его за руку, смотрит в глаза… И что? Что он скажет? «Я люблю тебя»? Слишком громко. «Ты мне нужен»? Слишком откровенно. «Я скучал»? Слишком мало. — Ладно, — сказал он себе. — Буду решать по месту. Он лег на кровать, уставился в потолок. Петя прилетает. Через две недели. Это главное. Остальное — потом. Следующие дни тянулись медленно, как в замедленной съемке. Илья тренировался с удвоенной силой. Он выходил на лед рано утром и уходил поздно вечером. Ребята уже не удивлялись, просто давали ему пространство. Каждый прыжок, каждое вращение, каждый шаг он делал с мыслью о Пете. О том, что скоро увидит его. О том, что должен быть готов. — Ты себя не жалеешь, — заметил кто-то из команды. — Я готовлюсь, — ответил Илья. Он не объяснял, к чему. Просто прыгал. Снова и снова. Пока мышцы не начинали гореть, пока легкие не отказывались дышать. Он хотел быть идеальным. Идеальным для него. По ночам он писал Пете. Коротко, о простом. О тренировках, о погоде, о том, что скучает. И каждый раз, когда Петр отвечал — коротко, по-своему тепло, — Илья чувствовал, как внутри разливается свет. Они не говорили о встрече. Вероника Анатольевна предупредила, что Петр хочет сделать сюрприз. Илья согласился. Пусть будет сюрприз. Главное, что он будет. А однажды вечером Петр написал сам. «У меня новость. Я лечу в Бостон. К врачу. Через неделю». Илья смотрел на экран и улыбался как ребенок. «Знаю. Вероника Анатольевна сказала. Я встречу тебя». «Она обещала не говорить». «Она знает, что я не смогу ждать». Пауза. Илья затаил дыхание. Петр: «Ну да. Наверное, это к лучшему. Я тоже не смог бы ждать». Илья перечитал эти слова раз пять. «Я тоже не смог бы ждать». Что это значило? Просто вежливость? Или то, о чем он боялся думать? Он набрал: «Я буду ждать тебя в аэропорту. С плакатом. И бананами». «Плакат не надо. Бананы можно. Буду похож на дурака, но хотя бы сытого». Илья рассмеялся. И вдруг понял, что смеется впервые за последние дни — легко, свободно, без усилий. «Договорились. Спокойной ночи, Петь». «Спокойной ночи, Илья. До встречи». Илья выключил свет. Лежал в темноте, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри растет что-то огромное, светлое, невыносимо прекрасное. Он не знал, что скажет, когда увидит Петра. Не знал, как признается. Не знал, что будет, если Петр не ответит. Но знал одно: он должен попробовать. Потому что если не сейчас — то когда? Если не сказать — то как жить дальше? Он закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Петра. Спокойное, усталое, родное. За окном светало. Новый день начинался. Последний день перед встречей.