decay.

поздняя ночь обволакивала комнату густой темнотой, в которой любые движения таяли, как воск свечи. телефонная трубка, теплая от ладони, связывала фёдора, лежащего на смятых простынях, и гоголя, сидящего в кресле. разговор о материальности души давно ушёл в сторону, как река, что сворачивает в лес, оставляя за собой лишь эхо. — … и вот я думаю, федя, — гоголь говорил теперь тише. с той интонацией, что цепляла внимание, не давая уснуть. — почему отражение души можно увидеть в глазах человека? например, почему она так любит прятаться в твоих глазах? там, где мрачные зрачки подобны озёрам под луной, и в них тонет всё, даже моё отражение. фёдор не ответил сразу. он моргнул, чувствуя, как сонливость накатывает под шёпотом. губы растянулись в лёгкой сонной улыбке. — гоголь, ты опять… метафоры свои плетёшь, — пробормотал фёдор, голос хрипловатый, но в нём сквозило любопытство, словно он ждал следующей нити в этом паутином разговоре. — не спится же тебе. бодрствуешь, как сова. — сова? — гоголь рассмеялся тихо, почти беззвучно, и этот смех был как шелест листьев в осеннем саду: лёгкий, но с подтекстом, что щекочет нервы. он расположился удобнее в кресле и голос его стал ещё ниже, словно делился секретом с ветром. — нет, федя, я не сова. я - тот ветер, что кружит вокруг твоего окна, стучит в ставни, чтоб ты выглянул… а ты выглянешь, да? или притворишься спящим, чтобы я ещё усерднее шептал? фёдор повернулся на бок, подтянул колени к груди, и простыня тихо зашуршала. сон был близко: веки наливались тяжестью, но слова гоголя будили что-то внутри, как искра в полусгоревшем костре. он слушал, затаив дыхание, и в груди теплился интерес. — шепчи, — выдохнул фёдор, почти неосознанно, и сам удивился своей смелости. — интересно… что там, за ставнями… пауза повисла, сладко, как медовая патока. гоголь вдохнул глубже, и в трубке послышался шорох: то ли он встал, то ли просто приблизил губы к микрофону. шёпот его теперь был ласковым, обволакивающим. — ах, федя, за ставнями сад, где цветы раскрываются только для тебя. твои губы, как лепестки, что только-только распустились, и я хочу коснуться их дыханием, чтоб они задрожали и чтоб ты почувствовал, как ласкаю их кончиками пальцев. ты ведь чувствуешь эту дрожь, да? фёдор тихо вздохнул, и этот вздох был не от сонливости, а от чего-то другого. от того, как метафоры гоголя обвивали его, как плющ стену, нежно, но крепко. он приоткрыл глаза, уставившись в потолок, где тени плясали от уличного фонаря. интерес разгорался: гоголь дразнил, но в дразнилке сквозила нежность. — забавно, — прошептал фёдор в ответ, его голос был мягким. — а если я просто слушаю и жду, что дальше? — дальше? — гоголь наклонился ближе к трубке, и шёпот стал совсем интимным и бархатным, от которого по коже фёдора пробежали мурашки. — дальше река, феденька. твоё тело, как изгиб реки в лунном свете, плавный, манящий. и я - лодка, что плывёт по ней, не торопясь, касаясь воды пальцами. твои плечи холмы, по которым хочется бродить, а твои руки - ветви ивы, что склоняются ко мне. о, федя, ты - целый лес, и я теряюсь в нём, но с такой радостью, что сердце стучит, как барабан в тишине… фёдор улыбнулся шире, теперь уже не скрывая. сон отступил, превратившись в приятную дымку, сквозь которую слова гоголя сияли, как звёзды. он слушал, затаившись, чувствуя, как флирт этот, поэтичный, метафоричный, откликается в нём. пальцы сжали трубку крепче, и он тихо, почти робко, ответил: — продолжай, гоголь. твои слова, как вино, кружат голову… разговор растянулся, как ночь в летний зной. фёдор не засыпал, а цеплялся за каждую метафору, за каждый шёпот, пока гоголь плёл паутину из слов. поздняя ночь уже перевалила за полночь, и в комнате фёдора воздух стал густым, почти осязаемым, пропитанным запахом старых книг и тёплого чая, который давно остыл на тумбочке. трубка в его руке казалась живой: она пульсировала от дыхания гоголя и от его голоса. то возносился в поэтические выси, то опускался до шёпота, словно касался уха губами. фёдор лежал на спине, глаза полуприкрыты от того странного, сладкого напряжения, что разливалось по телу под этими словами. он слушал, и в груди что-то трепетало, как крылья ночной бабочки о стекло фонаря. гоголь в своей комнате сидел теперь на краю кровати, а трубку прижимал так близко, что губы почти касались его. он чувствовал, как фёдор ещё здесь. не спит, не уходит в дрёму, а ждёт, затаив дыхание. и это любопытство, эта пауза в ответах раззадоривала его сильнее, чем любой прямой вызов. он хищно улыбнулся в темноту и голос его вдруг изменился, как будто он наклонился прямо к уху фёдора. — федя, — прошептал гоголь, и шёпот этот был уже не просто ласковым, а с лёгкой хрипотцой, что пробирала до костей. — а если я скажу, что твоё тело для меня - это не просто река или лес, а нечто более… сокровенное? представь: твоя кожа - это тонкий пергамент, на котором ночь пишет свои тайны и я хочу провести по нему пальцем. медленно, от ключицы вниз, по ложбинке между рёбер… чувствуешь? как мурашки бегут следом, словно стая теней, что просыпается от моего прикосновения… фёдор замер. дыхание его стало чуть чаще, пальцы сжали трубку крепче. он не ответил сразу, а просто выдохнул тихо, почти неслышно, но гоголь услышал. услышал и улыбнулся шире, проверяя, как далеко можно зайти, прежде чем фёдор отшатнётся или, напротив, потянется ближе. — молчишь… — продолжал гоголь шёпотом, теперь почти эротическим, метафоры его становились смелее, но всё ещё завёрнутыми в поэзию, как в шелка. — это хорошо. значит, слушаешь. а я представляю, как твои бёдра - это два холма в лунном свете и между ними долина, куда хочется спуститься, будто вдохнуть аромат земли после дождя. ты чувствуешь это? как я дышу, пока ты не выгнешься дугой, словно лук, натянутый моей рукой… пауза. гоголь ждал, затаив дыхание сам, любопытство в нём горело ярче любой свечи. он изучал реакцию, как алхимик зелье: капля за каплей, слово за словом, чтобы увидеть, где граница, где фёдор дрогнет, покраснеет в темноте или, быть может, шепнёт что-то в ответ. фёдор сглотнул. горло пересохло, тело отозвалось волной тепла, что разлилась ниже живота. он был на грани между смущением и тем странным, запретным интересом, что заставлял слушать дальше. голос его вышел хриплым, чуть дрожащим: — гоголь, ты переходишь границы… — но в этом не было просьбы прекратить, скорее приглашение продолжить. николай тихо рассмеялся. звук был низким, вибрирующим в трубке, как далёкий гром. — перехожу? о, федя, я только приоткрыл дверь. а за ней твоя спина, выгнутая, как арка моста над бездной и я иду по ней ладонями, от лопаток к пояснице, нажимая ровно там, где мышцы напряжены, где прячется твоя тайная дрожь… представляешь? мои пальцы скользят ниже, обхватывают, сжимают мягко, но властно, как хозяин свой сад, где плоды созрели только для него. и ты вздыхаешь в трубку тихо и протяжно, чтобы я знал: граница тает, как воск под моим дыханием… он замолчал, слушая. дыхание фёдора стало неровным, прерывистым то ли от возмущения, то ли от чего-то иного. гоголь наклонился ещё ближе к трубке, голос его теперь был чистым шёпотом: — скажи мне, федя, что ты чувствуешь сейчас? там, в этой долине, что я описал? дрожит ли она? или, может, уже влажная от моих слов, как роса на лепестках? я хочу знать. хочу услышать, как реагируешь, потому что если ты молчишь я продолжу, пока не пойму, где твоя граница. фёдор лежал, сердце колотилось, тело горело под этими метафорами, что были почти непристойными, но завёрнутыми в такую поэзию, что отказать было невозможно. он не спал. он слушал с интересом, что граничил с желанием, и в трубке повисла тишина, полная ожидания, где каждый вдох фёдора был ответом сам по себе. а гоголь ждал, улыбаясь в темноту, готовый плести дальше эту паутину, если только фёдор не скажет «стоп». поздняя ночь уже давно превратилась в дурманящий туман, в котором звуки существовали только для того, чтобы ласкать. трубка лежала у щеки фёдора, как любимая ладонь, а голос гоголя тёк в ухо медленно, словно лунный свет по воде: без спешки, без края, только бесконечная нежность. — продолжай… — шепнул фёдор, и в этом звуке было столько тихого доверия, что гоголь на мгновение закрыл глаза, словно сам почувствовал прикосновение. фёдор всегда держал эмоции под замком. не потому что не чувствовал ничего, а потому что знал: открыться - значит дать другому оружие. холодность была его защитой, отточенной годами, когда близость заканчивалась либо предательством, либо разочарованием, либо просто пустотой. но гоголь… он не требовал и не давил. он просто поддразнивал: легко, поэтично, метафорами, которые казались безобидными, как ночной ветер в приоткрытое окно. слова его не требовали немедленного ответа. они просто были красивые, игривые, обволакивающие, и в них не было угрозы. это был флирт без обязательств и соблазн без цепей. шутка, которая могла остаться шуткой, если фёдор захочет. усталость сделала своё: после долгого дня, когда всё тело ныло от напряжения, а голова гудела от мыслей, которые приходилось держать в узде, придерживаться образа вдруг показалось тяжёлым. фёдор не искал любви - он искал передышки. а гоголь дал именно это: иллюзию близости без риска. его слова лились, не требуя ничего взамен, кроме того, чтобы слушать. и в этом слушании фёдор позволил себе расслабиться. не потому что поверил в чувства, а потому что на миг забыл, зачем вообще держит оборону. это было не падение в любовь. это было минутное предательство собственного правила «никому не доверять». более того, гоголь не праздновал победу, а продолжал говорить, как будто ничего особенного не произошло. утром привычный образ вернётся на место. но эта ночь уже случилась. и фёдор будет помнить её не как слабость, а как странное, приятное исключение. исключение, которое гоголь, конечно, попытается превратить в правило, но это уже другая история. — хорошо, — ответил гоголь почти беззвучно, одним дыханием. — закрой глаза и позволь мне быть тем сквозняком в комнате, что едва ощутимо касается тебя. я начинаю с висков. там, где кожа тонкая, как лепесток утреннего цветка, и провожу по ней кончиками пальцев едва-едва, чтобы ты почувствовал только тепло. потом спускаюсь к скулам, глажу их медленно, кругами… фёдор тихо выдохнул, повернул голову так, чтобы щека прижалась к подушке сильнее, словно подставляя её под эти воображаемые пальцы. ресницы дрогнули. — теперь я касаюсь твоих губ, — продолжал гоголь, голос его стал ещё тише, ещё бархатнее, — не целую, нет. просто провожу по ним подушечкой большого пальца вдоль, поперёк. чувствуешь, как они чуть приоткрываются навстречу и растягиваются в лёгкой улыбке? как будто просят ещё. улыбка действительно появилась. сонная, почти незаметная в темноте. — спускаюсь ниже. к шее… — шептал гоголь, и каждое слово падало, как капля росы. — кладу ладонь на горло. чувствую, как бьётся пульс, будто бабочка крыльями касается моей ладони. я глажу шею сверху вниз медленно до ключиц. потом возвращаюсь снова вниз, и снова, пока ты не начнёшь дышать глубже, как будто учишься дышать только моим ритмом. фёдор действительно дышал теперь медленнее. каждый вдох был, как признание. — кладу обе ладони тебе на грудь, — голос гоголя стал почти колыбельным. — ровно над сердцем. и просто держу, чувствуя, как твоё сердце стучит мне в ладони. потом я провожу пальцами по ключицам вдоль, как по тонким мостам над рекой, а потом вниз по рёбрам. слева. справа. будто перебираю струны арфы. и каждая струна издаёт тихий, сладкий звук… фёдор прижал ладонь к собственной груди. неосознанно, повторяя движение. пальцы чуть дрожали. — потом я провожу ладонями по бокам от рёбер к бёдрам. вниз… медленно… обхватываю твои бёдра с внутренней стороны пальцами, словно пером. поднимаюсь выше к животу. снова вниз, пока всё твоё тело не начнёт дышать в такт моим движениям. фёдор лежал неподвижно, только дыхание выдавало его: глубокое, ровное, полное тихого блаженства. он не отвечал словами, а только слушал, только чувствовал, только растворялся в этом бесконечном, поэтичном касании. фёдор жалобно и устало промычал в трубку. звук вышел длинным, почти стонущим, как будто всё тело просило отдыха, но в то же время тянулось к чему-то ещё, чему-то тёплому и неизбежному. гоголь услышал. пауза повисла нежная, как паутина света в предрассветной комнате. потом его голос вернулся: тихий, ласковый, но с той мягкой, бархатной властностью, от которой невозможно отвести взгляд даже во тьме. — тш-ш-ш, мой хороший… — прошептал он, и каждое слово обнимало. — не мучайся так, я знаю, что тебе нужно. просто послушай меня и сделай, как я скажу. медленно… очень медленно… фёдор затаил дыхание. трубка чуть дрогнула у уха. — положи ладонь себе на грудь, — продолжал гоголь тем же мягким, командным шёпотом. — ровно над сердцем. чувствуешь, как оно стучит? теперь проведи пальцами вниз по рёбрам, как будто рисуешь на себе мою подпись до самого живота. вот так, хороший мой… такой послушный… фёдор провёл ладонью. движение было ленивым, сонным, но точным. кожа отозвалась теплом, как будто пальцы гоголя действительно лежали поверх его собственных. — теперь ниже. — голос гоголя стал ещё тише, ещё глубже, словно он говорил прямо в самую середину груди. — положи ладонь на низ живота… просто держи, словно греешь себя моей заботой. чувствуешь, как тепло разливается? теперь чуть-чуть сдвинь пальцы к бёдрам. погладь там кончиками едва-едва, как будто боишься разбудить что-то очень нежное. вот так, мой светлый, мой трепетный… фёдор выдохнул тихо, прерывисто. пальцы послушно скользнули, повторяя ритм слов. — теперь возьми себя, — шепнул гоголь, и в этом приказе не было ничего грубого, а только бесконечная нежность, завернутая в шелковую нить. — мягко обхвати и не торопись. просто держи. чувствуй, как ты отзываешься на мой голос и на мои слова. фёдор сделал. движение было плавным, почти мечтательным. тело отозвалось сладкой дрожью, и он тихо застонал в трубку жалобно, но уже не устало, а с благодарностью. — какой ты красивый, — прошептал гоголь, и голос его дрожал от нежности. — когда ты так трогаешь себя под моим шёпотом. ты весь светишься, как луна в воде. теперь сожми чуть сильнее и проведи вверх до самого конца. фёдор дышал чаще, но всё ещё медленно, подчиняясь ритму голоса. пальцы двигались в такт словам, как будто гоголь сам вёл его руку. — не спеши, — мягко командовал гоголь. — я хочу, чтобы ты чувствовал каждое касание и каждое моё слово. теперь проведи вокруг кругами кончиками пальцев, мой бесконечно нежный… фёдор тихо всхлипнул. не от боли, а от переполняющего тепла. тело уже плыло, подчиняясь этим мягким приказам, этим комплиментам, что падали, как лепестки на воду. — продолжай, — шептал гоголь, и в голосе его теперь была только любовь. — медленно, вверх, вниз, сильнее, но всё ещё нежно. я с тобой… и фёдор слушал, трогал, растворялся под этим голосом, под этими руками, которых не было, но которые чувствовались яснее всего на свете. ночь стала их общей колыбелью, а шёпот был единственным, что имело значение. голос фёдора иногда срывался. не громко, не театрально, а тихо, почти стыдливо: жалобные стоны и мычания, приглушённые подушкой, в которую он упирался лицом, словно хотел спрятать от самого себя эти звуки. каждый такой вздох падал в трубку, как капли дождя в тёмное озеро, и гоголь ловил их. сначала он просто замолкал на миг и слушал, как будто пробовал эти звуки на вкус. потом дыхание его становилось глубже, прерывистее, и в голосе появлялась новая, тёплая дрожь. смесь восторга и лёгкого голода. — ох, феденька, — прошептал он, и теперь в шёпоте было что-то новое, почти мурлыканье. — ты слышишь себя? какие звуки ты издаёшь. сладкие, жалобные, как будто котёнок просит, чтобы его погладили ещё. не прячь их, дай мне услышать, пожалуйста… фёдор сильнее вжался лицом в подушку: щёки горели, уши пылали, но тело уже не слушалось. стоны вырывались сами, приглушённые, но отчётливые, особенно когда пальцы двигались чуть быстрее под мягкими приказами. гоголь тихо рассмеялся. звук был низким, бархатным, полным нежного торжества. — вот так, ещё. ты даже не представляешь, как красиво это звучит, как будто ты весь открываешься мне. каждый стон - это маленький секрет, который ты отдаёшь только мне… мой хороший, мой послушный. фёдор замычал в подушку дольше, протяжнее, и этот звук вышел почти жалобным всхлипом. он пытался сдержаться, но не получалось: слова гоголя, его голос, его похвала действовали сильнее любой ласки. — ах, вот так… — гоголь почти застонал сам, но сдержался, оставив только дрожь в дыхании. — ну же, дай мне ещё один вздох, такой же жалобный и такой же тёплый… фёдор закусил губу, но стон всё равно прорвался: приглушённый, но ясный, с лёгким всхлипом на конце. он чувствовал, как краснеет ещё сильнее, как всё тело покрывается мурашками от смущения и от того, как сильно ему хотелось угодить этому голосу. — умница, — гоголь говорил теперь быстрее, но всё так же нежно, почти благоговейно. — слышишь, как я дышу? я люблю тебя таким открытым и таким уязвимым. и фёдор уже не мог остановиться. стоны выходили сами, один за другим, приглушённые подушкой, но такие честные, такие живые, а гоголь хвалил, просил, обожал и от этого в трубке между ними становилось всё жарче, всё ближе, всё невыносимо нежнее. гоголь почувствовал, как каждый новый приглушённый стон фёдора отзывается в нём тёплой волной. теплом, от которого хочется улыбаться и одновременно тянуться ближе, ближе, ближе. он вдохнул глубже, прижался губами к трубке так, словно целовал самое ухо фёдора, и продолжил всё тем же мягким, но уже чуть более настойчивым, чуть более дразнящим голосом. — феденька, ты же не остановишься теперь, правда? — прошептал он, растягивая слова, как будто смаковал каждое. — я слышу, как ты дрожишь, как пальцы уже не слушаются тебя, а слушаются меня. теперь сделай вот что: проведи ладонью вверх до самого кончика и остановись там, не двигая. просто чувствуй, как пульсирует в твоей руке, пока я не разрешу… пальцы замерли, как ему велели, и это неподвижное ожидание было почти невыносимее любого движения. гоголь тихо рассмеялся ласково, но с лёгкой ехидцей, которая всегда пряталась в его нежности. — о-о, ты держишься, да? молодец. теперь очень-очень медленно опусти ладонь вниз до самого основания и сожми чуть-чуть ровно настолько, чтобы почувствовать, как всё внутри сжимается от удовольствия… ещё один стон приглушённый, но отчётливый, с лёгким всхлипом на конце. фёдор уткнулся лицом глубже в подушку, но рука послушно замерла, повинуясь. — ах, как красиво, — голос гоголя стал ниже, почти мурлыкающим. — разрешаю тебе один раз огладить себя ладонью вверх и там провести круговыми движениями большого пальца по самому чувствительному месту. не торопись… фёдор замычал протяжно, почти плачуще. движение было мучительно медленным, тело выгнулось само, а стон вырвался громче, чем он хотел, даже сквозь подушку. — да, вот так. ещё. не сдерживайся. я же люблю, когда когда ты весь открываешься мне этими звуками. теперь снова медленно вверх, и вниз тоже медленно, но на этот раз чуть сильнее сжимай… фёдор уже не мог молчать. стоны шли один за другим, приглушённые, но такие честные, такие живые, и каждый из них заставлял гоголя улыбаться шире, дразнить нежнее, командовать ласковее. — быстрее не смей, — шептал он с притворной строгостью, но в голосе сквозила только нежность. — только мой ритм и мой темп. ты же хочешь быть хорошим для меня? хочешь, чтобы я хвалил тебя ещё? тогда покажи, как тебе хорошо. гоголь почувствовал, как стоны фёдора становятся чаще, отчаяннее, срывающиеся на всхлипы, которые он пытался задушить подушкой, но они всё равно прорывались, дрожащие, влажные, такие честные. — феденька, — прошептал гоголь, и голос его теперь дрожал вместе с дыханием фёдора. — я слышу, ты уже на самом краю. не сдерживайся больше, я разрешаю сейчас… именно сейчас… он сделал паузу короткую, но тяжёлую, как последний вдох перед прыжком. — ускорься, — мягко, но твёрдо приказал он. — не резко, но быстрее… тело фёдора выгнулось дугой беззвучно, только дыхание сорвалось в один длинный, дрожащий всхлип. стоны превратились в серию коротких и прерывистых, пока волна не накрыла его целиком: горячая, сладкая, всепоглощающая. пальцы сжались вокруг себя последний раз сильно, почти болезненно. и потом расслабились, дрожа. достоевский просто лежал, тяжело дыша в трубку. гоголь молчал несколько долгих секунд и только слушал это дыхание: тяжёлое, прерывистое, постепенно успокаивающееся. потом выдохнул тихо, почти благоговейно: — ты был… — прошептал он наконец, и в этом слове было столько нежности, что оно звучало как молитва. — невероятный. я всё слышал… николай помолчал, давая фёдору прийти в себя. достоевский издал последний приглушённый звук, пытаясь выровнять дыхание. мягкая постель скрипнула под его весом, когда он приподнялся на локтях, чтобы достать влажные салфетки из рядом стоящей тумбочки и вытереть пальцы. — не обольщайся. я сделал это только из-за того, что очень устал за сегодня. ты поймал меня в самом уязвимом состоянии, так что считай это своим везением. это больше не повторится. гоголь молчал несколько долгих секунд. ровно столько, сколько требовалось, чтобы впитать каждое слово фёдора: усталый, чуть хриплый голос, лёгкую дрожь в конце фразы, которая выдавала всё с головой. потом он тихо, почти беззвучно рассмеялся так нежно, что смех этот был больше похож на вздох облегчения. — ты прав, конечно. ты очень устал. день был длинный, тяжёлый, а я… я просто оказался рядом вовремя. в ту самую минуту, когда твоя защита была тоньше всего. это действительно везение. я даже не знаю, как его заслужил. гоголь понизил голос ещё сильнее. теперь это был почти шёпот в самое ухо, интимный, тёплый, без малейшей насмешки. — но знаешь… я не тороплюсь. я умею ждать. я буду рядом каждый раз, когда ты устанешь. тишина повисла мягкая, уютная. фёдор всё ещё сидел, опираясь на локти, салфетки скомканы в кулаке, дыхание постепенно выравнивалось, но сердце всё ещё стучало чуть быстрее обычного. гоголь продолжил совсем тихо, почти как колыбельную: — а сейчас вытрись хорошенько. положи телефон на подушку рядом с ухом и завернись в одеяло. — гоголь он замолчал, но трубку не положил. в комнате фёдора свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы тонкой полоской. постель ещё хранила тепло тела. а в трубке только ровное, ласковое дыхание гоголя. как обещание. как объятие. фёдор тихо посмеялся. коротко, устало, но искренне, с той самой лёгкой хрипотцой, которая ещё оставалась в горле после всего. смех вышел мягким, почти беззвучным, и он тут же уткнулся щекой в подушку, словно пряча улыбку. — в таком случае… — протянул фёдор сонным голосом, но с тёплой насмешкой. — можешь шептать, пока не поймёшь, что я заснул. короткая пауза. трубка чуть скрипнула: гоголь переложил её поудобнее, лёг на бок, подтянул колено к груди, будто устраивался ближе к фёдору. — о, какое великодушное разрешение, — прошептал он с лёгкой, ласковой иронией. — я приму его с благодарностью… и с удовольствием. он сделал глубокий, медленный вдох так, чтобы фёдор почувствовал это дыхание у самого уха, и начал говорить: — ты сейчас лежишь, весь тёплый, чуть растрёпанный и это так красиво… твои волосы наверняка падают на лоб, да? я бы сейчас убрал их пальцами медленно и нежно, чтобы не разбудить… фёдор тихо хмыкнул в подушку: уже почти без сил, но всё ещё слушал. — твои ресницы, — продолжал гоголь, голос стал ещё ниже, ещё бархатнее, — такие длинные, когда ты закрываешь глаза и дрожат чуть-чуть на каждом вздохе, как будто ловят последние капли моего голоса. я бы сейчас провёл по ним кончиком пальца едва-едва, чтобы ты улыбнулся во сне. ещё один тихий смешок. уже совсем сонный. — твои губы, — гоголь говорил теперь почти шёпотом-шёпотом, — чуть припухшие, от того, как ты кусал их раньше, такие мягкие. я бы просто дышал в них, пока они не приоткрылись бы снова, как цветок, который хочет ещё одного прикосновения… фёдор дышал всё ровнее. дыхание стало длиннее, глубже. пальцы, сжимавшие край одеяла, постепенно разжались. — твоя шея, — гоголь не торопился, каждое слово падало приятно и медленно, как капля тёплой воды. — такая красивая линия от уха до ключицы. там, где кожа тонкая и всегда чуть горячее, я бы провёл по ней дыханием, чтобы ты вздрогнул даже во сне. тишина. только дыхание фёдора. уже совсем спокойное, длинное, с лёгким посвистом на выдохе. — твои плечи, — продолжал гоголь, голос стал колыбельным, почти напевным. — такие широкие и такие надёжные, но сейчас они расслаблены и тяжёлые от усталости. я бы положил на них ладони, просто держал и грел… дыхание фёдора стало ещё тише. уже почти неслышно. только ровный, глубокий ритм. — твои руки, — шептал гоголь, улыбаясь в темноту. — сейчас лежат расслабленно и пальцы чуть согнуты, как будто всё ещё помнят, что делали. я бы взял одну из них в свою и крепко переплёл пальцы… ещё минута. две. дыхание фёдора стало совсем сонным. длинные, медленные вдохи, почти беззвучные выдохи. изредка лёгкий, почти неуловимый вздох сквозь приоткрытые губы. гоголь помолчал, прислушиваясь. потом, уже совсем тихо сказал, почти беззвучно: — спи, феденька. я буду шептать тебе всю ночь, даже когда ты уже не услышишь. буду хвалить, буду любить, буду держать, пока утро не придёт и не разбудит тебя. а я всё равно останусь. гоголь не положил трубку. просто лежал и слушал, как фёдор дышит ровно, спокойно, глубоко, и улыбался в темноту.