На честном слове

Путь до остановки был похож на замедленную съемку кошмара. Том чувствовал каждое тяжелое оседание Родрика на его плечо, слышал его прерывистый свист вместо дыхания. Когда из-за поворота вынырнули тусклые огни 14-го автобуса, Том почти силой затащил друга на заднюю площадку. Они упали на свои привычные места. В салоне было пусто, только впереди дремал какой-то рабочий в грязной спецовке. Впервые между ними не было тонкого белого провода. Впервые в ушах не ревел гранж, отгораживая их от мира. Тишина в автобусе была физически ощутимой — она давила на виски, смешиваясь с запахом сырого железа и антисептика. Родрик откинул голову на дребезжащее стекло. Его лицо, освещаемое редкими вспышками уличных фонарей, казалось восковой маской. Но, несмотря на запекшуюся кровь на губе и прерывистое дыхание, его правая рука, лежащая на колене, внезапно шевельнулась. Тук. Тук. Тук-тук. Том замер, глядя на его пальцы. Родрик выстукивал по джинсам ту же самую рваную, ломаную мелодию Soundgarden, которую он бил по парте в тот день, когда Том отдал ему свои наушники. Это был его способ не потерять сознание. Его личный метроном боли. Даже сейчас, когда музыка внутри него была растоптана Джулианом, Родрик продолжал держать ритм. Он не сдавался — он просто перешел на внутренний шепот. Автобус подпрыгивал на ухабах промзоны, и каждое содрогание металла отдавалось в теле Родрика судорогой, но его палец не останавливался. Тук. Тук. Когда они добрались до вагона, Родрик был уже на грани обморока. Том помог ему дойти до матраса, бережно опуская на плед. В вагоне было холодно, пахло пылью и старой бумагой. Кики спрыгнула с полки и замерла в двух шагах, настороженно принюхиваясь к запаху меди и чужой ярости, исходящему от одежды хозяина. — Родрик... где у тебя аптечка? — Том лихорадочно оглядывал завалы хлама. — Надо промыть это всё. Родрик тяжело сглотнул, приоткрыв один глаз. Он медленно поднял дрожащую руку и указал пальцем в сторону стеллажа, где на отдельном выступе стояла та самая черная коробка среднего размера, к которой он запретил прикасаться. — Там... — его голос сорвался на хрип. — На полке. Прямо под ней. В самом углу. Том подошел к стеллажу. Его сердце забилось быстрее, когда он увидел темный картон коробки. Она стояла неподвижно, храня свою тайну, а прямо под ней, придавленная весом этого секрета, лежала помятая металлическая шкатулка с красным крестом. Том осторожно, боясь даже случайно задеть черную крышку, вытянул аптечку. Ему показалось, что от коробки исходит едва уловимый холод. Он обернулся к Родрику. Тот смотрел на него — мутно, сквозь пелену боли, но в его взгляде всё еще читалось предупреждение. Даже сейчас, когда он едва мог шевелить губами, коробка была для него важнее собственной жизни. Том опустился на колени у матраса. Он открыл аптечку: внутри были старые бинты, флакон перекиси и несколько таблеток обезболивающего в помятых блистерах. — Сейчас будет щипать, — шепнул Том, смачивая вату. Когда перекись зашипела на рассеченной брови, Родрик до крови закусил губу, но не издал ни звука. Его рука на полу продолжала едва заметно дергаться, отбивая по железному настилу вагона всё тот же ритм. Тук... тук... В этой оглушительной тишине вагона, под мерный стук дождя по крыше, Том понял: Родрик избит, но не сломлен. Пока он может выстукивать эту музыку, он жив. И пока эта черная коробка стоит за его спиной, у него есть ради чего возвращаться в этот мир каждое утро.