Часть 3. Без любви во мгле бродить.
19 марта 2026 г., 18:57
Примечания:
NC-17. Не подробное описание изнасилования и упоминание инцеста.
Et si tu n'existais pas,
Dis-moi pour qui j'existerais.
Des passantes endormies dans mes bras
Que je n'aimerais jamais.
Если б не было тебя, Ответь мне, для кого мне жить. Для всех тех, что ласкал не любя И кого хочу забыть?***
Наследник, покинув свою опочивальню, привычным путем направился в заранее заготовленный для него хаммам. Его поступь была легка, а мысли витали вокруг событий последних дней и нескольких дел Сарухана, требующих скорого решения. Однако его перехватили на половине пути, застав врасплох письмом из Стамбула. Совершенно неожиданным, но требующим немедленного ознакомления письмом. Юнец с некоторым промедлением кивнул, принимая в руки послание и торопливо распечатывая сургучную печать. Его содержание.. Содержание этого письма.. Фейзи застыл, не понимая происходящего. Его стремления, его мысли о будущем, всё его мировоззрение рухнуло в этот миг, а юноша в некоторой потерянности практически осел на пол. Его поймал стоящий рядом Ияд паша, что был назначен матушкой приглядывать за будущим повелителем. Вопросительный взгляд, устремленный прямиком на шехзаде, резал острее любого ножа, оставляя на его сердце глубоко кровоточащие раны. Внешне он казался отстраненным, словно эта маска безразличия стала его привычкой. Неизменным фундаментом личности, что ныне начал трескаться под множеством невзгод. Его прежде поникшие плечи напряглись, а взгляд застыл, словно глядя сквозь мужчину, прямиком за тысячу миль.. Он, едва сдерживаясь, чтобы не потерять своё драгоценное самообладание и последние остатки достоинства, обратился к стоящему перед ним евнуху. — Используя деньги из моих личных средств, перевезите девушек. Тайно. Обеспечьте всем необходимым.. Скорее готовьте коней, мы выезжаем в столицу, — юноша поднялся, быстрым шагом направляясь в опочивальню. У него не было шанса на ошибку, как и не было времени на промедление. Безотлагательная ситуация вынуждала рано повзрослевшего, хотя по возрасту только-только вступившего в свой расцвет, Фейзи действовать рационально. Савджи, приходившийся ему старшим братцем, утопил дворец в крови, лишив султана жизни, убив своего повелителя. Быстро сменив обувь на дорожную и прихватив свою саблю, парень направился в конюшни. Дойдя, он замер, ожидая, когда запрягут лошадей. Время, прежде быстро ускользающее сквозь его пальцы, теперь текло медленным, тяготящим душу потоком. Казалось, что до прихода торопящегося и явно тревожащегося за господина евнуха, сообщившего о полной готовности, прошла целая вечность. Вечность, что могла сыграть с ним злую шутку. Шехзаде в сопровождении одного лишь Ияда паши выдвинулся в путь. Вслед за ними закрылись ворота Сарухана, словно намекая им на то, что можно забыть о возвращении обратно. Им предстоял долгий путь, наполненный бесчисленными испытаниями воли и крепкости, что выпали на нелегкую долю господина. Уже к началу третьего дня, когда казалось, что дорога не имеет конца, они въехали в столицу. На протяжении этих дней они обдумывали происходящее. Что будет с империей? Что будет с династией? Что будет с матушкой? Что, в конце концов, будет с самим Фейзи? Но никто не мог дать ответа на эти вопросы. Во время пути ездоки работали на износ — тратили на сон не больше двух или трех часов, практически не тратя времени на еду и питье. Лишь как можно чаще меняя устающих от подобных нагрузок лошадей, они сумели добраться в кратчайшие сроки. Младой господин, завидев ведущие в Константинополь ворота, лишь молчаливо кивнул сопровождавшему ему дворцовому офицеру для особых поручений, коим был Ияд паша. Спутник господина не обладал особо завидным положением, но находился на особом счету у благороднейшей супруги покойного султана, матушки Фейзи. На душу юноши, терзаемую мыслями о кончине падишаха, легло ещё одно сомнение — на что готов Савджи ради власти? Не тронул ли он своих братцев и сестричек, запятнав свои руки в родной крови? Мучаемый этими вопросами шехзаде словно в забытье провел всё время, потраченное на дорогу до дворца Топкапы. Место всё ещё поражало своим великолепием и пышностью, но ныне они выглядели практически оскорбительно. Краски жизни словно померкли для юного наследника после тех шокирующих новостей, разделивших жизнь на «до» и «после». Шехзаде пропустили без лишних допросов и проверок. Он быстрым шагом направлялся к хорошо знакомым покоям, прежде принадлежавшим отцу-повелителю. Ныне покойному султану, при чьем правлении империя расцвела в своей истинной силе. Фейзи был подобен забредшему в дворцовые катакомбы призраку, чье внимание едва ли задерживалось на простых мелочах. Он не разбирал дороги, скованной поступью направляясь в то место по наитию. Прежде живое лицо с мягким румянцем потускнело, потеряв те краски жизни, что наполняли его лик особой прелестью. Стройная фигура стала практически худощавой, позволяя невооруженным взглядом увидеть то, как наследник стал тоньше, чем раньше. Меньше, чем прежде, словно пытался одним своим присутствием занимать меньше места. Его душа горела, грозясь испепелить едва справляющийся разум, а тело становилось всё более деревянным и непослушным после долгих часов дороги. Однако приставленные к опочивальне нового правителя стражники пропустили его, кажется, предварительно забрав саблю. Фейзи не осознавал в полной мере происходящего в это время, держась на самой грани. Зайдя в покои, юноша обессилевшим голосом едва сумел выдавить.. — Савджи.. Что ты сотворил..? — юноша замер перед открывшейся ему сценой. Сфокусировав прежде рассеянно блуждавший взгляд на старшем братце, он лишь молча наблюдал за ним, выглядя искусно созданным каменным изваянием. Статуей, давно потерявшей былой блеск из-за местами потрескавшихся мест и времени, не щадящего никого из живущих, живших и тех, кто будет жить после нас. Поза была прямой, что показывало крайнюю напряженность прежнего наследника, что, кажется, до сих пор не смог принять уход отца из жизни. Как стоящий перед ним Савджи мог взойти на престол? Человек, на котором блистал алыми красками искусно сшитый кафтан, ломал привычные миру Фейзи устои, создавая нечто новое. То, что невообразимо себе представить, ибо в фундаменте заложены тщеславие, горделивость и жестокость. Шехзаде, не находя в себе сил даже для подобных размышлений, стоял пред братом в совершенном оцепенении. Его слова были более прямолинейны, ибо настал момент, когда все маски в этом спектакле должны быть сброшены. Будущий падишах, добившийся своего положения с помощью переворота и убийства ослабшего предшественника, с нарочитой небрежностью присел на постель. Те же покои, тот же вид — каждый взгляд на обстановку, царящую в этой опочивальне, приносил Фейзи горечь, оседающую на душе неприятным, сковывающим и липким, словно щупальца, чувством. Это были совершенно невыносимые страдания — слышать нечто подобное от Савджи, с которым теперь юный наследник разделил судьбу. Испил подобную ему чашу жизненных мучений и помог захватить власть. Слова, произносимые старшим братцем, давили на самое больное.. Ибо Фейзи не мог не признавать их истину. Матушка действительно видела в отце-повелителя монстра, боясь той же судьбы для своего драгоценного наследника, а падишах не имел желания возиться с малолетним сыном, возложив все воспитательские обязанности на Левента. Наставника, ныне уехавшего на свою родину, о чём до последнего момента скрывали от шехзаде. Однако Ияд паша, бывший соратником его матери, всё же поведал юноше эту тайну. Но темой, подтолкнувшей его к наиболее отчаянному шагу, стало соучастие самого Фейзи в этом преступлении, отцеубийстве. На протяжении последнего года лекари, получив приказ от наследника, предоставляли избыточное количество лекарств повелителю, намеренно причиняя этим ему лишь больший вред. Он делал это с четким намерением ослабить отца.. Шехзаде, прогоняя призраки прошлого, прочно засевшие у него в голове, бессильно опустил взор. Он, оставаясь на том же месте, тихо задал давно интересующий его вопрос. То, ради чего и затевался их неравный диалог. — Чего ты от меня хочешь добиться? Что я должен сделать для тебя? — парень, спросив это, ожидаемо не получил ответа. Однако, услышав короткое «слышала?», обомлел. Он, борясь с самим собой, не желал поворачиваться. Не желал знать личности человека, слышавшего этот разговор. Не желал видеть свидетеля тайны убийства — человека, в чьем взгляде будет читаться ненависть и отвращение к блудному сыну, покусившемуся на невозможное. Сыну, что забрал жизнь собственного отца, подарившего ему плоть и кровь. Сыну, в чьих жилах по-прежнему течёт кровь обоих людей, зачавших его. Фейзи, противясь, так и не повернулся. Он не видел медленных шагов матери, что с некоторым оцепенением смотрела на наследника. Он не видел её горящих глаз от бесчисленных унижений, от осознания, что её драгоценный мальчик взял на душу столь страшный грех. Он убил её горячо любимо супруга, тем же ядом отравив и мать. Ему не было прощения при жизни, не будет и после смерти — запачканные, будь то даже единожды, в крови руки впредь нельзя отмыть. Душа Фейзи горела. Горела столь же ярко, как горел закат в день переворота, унесшего с собой бесчисленное множество душ. Одной из таких душ была его матушка, другой убитая руками Савджи маленькая сестрица.. Оцепенело замолчав, юноша не мог выдавить даже единой слезинки. Его бесстрастное лицо застыло подобно каменному изваянию, а мысли слились в кричащее нечто, что душило его не меньше, чем обернутый вокруг шеи шелковый шнурок. Савджи, лишь потешаясь над столь интересной и весьма трогательной сценой, не преминул и свою реплику вставить, нарочно раззадорив вдову. Шехзаде, не смея смотреть матушке в глаза, лишь пристально наблюдал за дядей. За тем, как его лицо выражает некоторое удовлетворение от проделанной трудоемкой работы, чтобы разоблачить наследника перед матерью. Лишить обоих опоры, выбив почву из-под ног, к которой они привыкли за долгие годы. Фейзи, словно впервые за долгое время придя в себя, услышал адресованные ему материнские слова. Матушка назвала его своим палачом. Отреклась. Отреклась от собственного дитя. Произнесенные ей слова резали его сердце на тысячу кусочков, а вид безразличного к разрушению семейных уз Савджи лишь сыпал соль на эту рану. Юноша, ни капли не преувеличивая, мог бы сейчас назвать себя одной большой кровоточащей раной. Его сердце жгло от пламенных признаний, разум изнывал от услышанного, а ломота в теле отдавалась страшной болью. Казалось, что собственные конечности давно перестали его слушать, а длинный язык, никогда не приводящий ни к чему хорошему, произнёс то, что шехзаде бы никогда не сказал даже при страхе неминуемой гибели. Но усталость, чувство вины, уязвленное достоинство и глубочайшая душевная боль сделали свое. Его тихий голос, казалось, заглушался бешено бьющемся в беспорядочном ритме сердцем. Он скорее прошипел, нежели произнёс те слова, что стали точкой в их с матерью отношениях. — Но и вы, матушка, не без греха. Это и ваша вина.. Мой грех лежит и на вас, — Фейзи, всегда покладистый и послушный матери, обратился к ней в столь вызывающей форме. Он признал её вину, сделал осознанной соучастницей в этом страшном деле. Полученная от госпожи после раскрытия масок пощечина отдавалась в лице ноющей болью, начиная наливаться ярким багрянцем. Парень выглядел жалко, совсем не походя на прежнего себя. На того степенного шехзаде и рассудительного ученика, каким его знали раньше. События последних дней разоблачили его истинную натуру — лживую, жестокую и до крайней степени целеустремленную. Женщина поистине пригрела на груди змею, приняв её за миловидную безобидную овечку. Наследник, с трудом выдавив привычную мягкую улыбку, продолжил, словно не слыша слов матери. Так, будто не видел её потерянного вида и подавленности после стольких невзгод. — Разве я мог закрывать глаза на его отношение к вам? На ваши унижения? На его жестокость и бесчувственность? На то, что каждый день для вас был подобен адскому пламени?!.. Знайте, матушка, что вы собственными руками подтолкнули меня к этому греху. Он лежит и на вашей душе.. Мои руки по локоть в крови из-за вас.. — юноша не поворачивался к матери, но кожей чувствовал её взгляд. Острый, колкий и прожигающий его черствое нутро взор, пронизывающий практически потусторонним холодом. Тело, не подчиняющееся своему хозяину, пробирала легкая дрожь. Наследник вновь получил пощечину, куда более сильную и жестокую, чем прежде. Щека, уже второй раз пострадавшая от материнской руки, ныла. Даже легкий ветерок, касалось, обжигал её, доводя его до невозможности и дальше стойко переносить подобное. Окровавленная губа треснула, делая шехзаде более похожим на избитого на улице скитальца, нежели наследника трона могущественной Османской империи. Мать же дрожала от бессильной ярости пред обстоятельствами, лишившись в одно мгновенье всего своего устоявшегося мира. Её супруг был мертв, её сын, словно потешаясь, обвинял собственную мать в совершенном преступлении. Но комичность ситуации достигла предела, когда она назвала сына не своим грехом, а наказанием. То была незыблемая истина. Чудовища, каковым матушка сейчас считала прежде драгоценного наследника, а ныне всеми отверженного простака, она воспитала своими собственными руками. Женщина растила его с мыслью, что он должен. Он обязан превзойти отца, обязан сесть на трон и защитить её. Однако жизнь сыграла с ними злую шутку, ибо взращенный материнскими надеждами и идеалами, а также жертвенной к сыну любовью Фейзи видел мир по-другому. Он иначе воспринимал мать, видя в каждом её мгновении страдания и унижения от своего положения. По этой причине юноша, желавший защитить единственного близкого человека в его жизни, что вложил все свои силы в его воспитание, и взял грех на душу. Он желал освободить мать, желал прекратить её унижения, желал искоренить эту систему. Но госпожа желала увидеть не мертвого супруга, а повелителя, побежденного собственным сыном. И потому сейчас отвергнутый даже собственной матерью юнец едва находил в себе силы держаться на ногах. Они подгибались, словно надломанные деревянные палки, грозящие в любой момент окончательно сломаться. Но, пожалуй, самым комичным было то, что в итоге никто из этой ситуации не вышел удовлетворенным. Все понесли потери. Даже Савджи, наблюдавший за их перепалкой с явным интересом, остановил нерадивую вдовицу, приказав стражникам увести её. Госпожа потеряла мужа, а образ любимого сыночка рухнул в её глазах и безвозвратно превратился в пепел под ногами. Фейзи не только не получил одобрения за спасение матери, но и лишился власти. Он сломал собственный мир, нарушил тот сокровенно незыблемый порядок, по которому жил столько лет, ради чего? Ради матери. Матери, перешедшей на сторону ненавистного братца, попирающего мир своей жестокостью. От мыслей, явно стремящихся расплющить его голову, парень чувствовал лишь жуткую головную боль и разливавшееся по всему телу онемение. Чувств стало настолько много, что, грозясь затопить его целиком, он перестал ощущать их вовсе. Стал бесформенным изваянием, пустой оболочкой от прежнего себя, отброшенной в сторону функцией системы, потерявшей свою значимость. Фейзи не пытался спорить с братцем или пытаться объяснить что-либо. Никакие слова не смогут повернуть время вспять, не смогут объяснить его поступок и облегчить тяжкий душевный груз. В его жизни наступал переломный момент, когда старое „Я“ оставалось далеко позади. Савджи толковал истину, но в своей собственной, извращенной манере. Его слова о том, что старший братец относится к нему лучше, чем собственная мать, имели зерно истины. Однако кто из присутствовавших мог оценивать ситуацию здраво? Матушка воспринимала происходящее с точки зрения вдовы, лишившейся и прошлого, и будущего одновременно. В Савджи говорил голос уязвленного царственным братом самолюбия, но не врожденной жестокости, а взращенной жаждой мести за отобранную жизнь, за судьбу, которую он мог прожить. Фейзи же был лишь ребенком, чей взгляд на мир ограничивался его пространством, где мать была униженной и оскорбленной, желающей избавиться от оков и стать побеждающей. Мать была добром, а отец-повелитель, напротив, вселенским злом, которое нужно победить, чтобы матушка была счастлива. — Предлагаю нам договориться: твоя причастность к гибели отца остается в тайне, а я занимаю положенный мне трон, — Савджи чувствовал себя легко. Намного легче, чем его младший брат, замерший в неком трансе. Будущий повелитель похлопал его по плечу, совсем не успокаивая его фразой, что “породившие тебя могут порой оказываться самыми главными врагами", а желая лишь скорее довести до края. До пропасти, в которую он летит уж столько лет с мыслями о том, что это можно исправить. Ибо недаром говорят, что от дна легче оттолкнуться. Весь вид Савджи внушал уверенность в том, что этот человек знает, что он делает. Что Фейзи оказался лишь его пособником, неким соучастником, через чьи руки он проделывал основную работу. Но больше всего юношу задело предложение брата о сокрытии причастности шехзаде к гибели султана, взамен чего предлагается спокойное правление нового падишаха. Это было ещё большее предательство, чем отцеубийство, но разве он мог отказаться? Наследник находился в крайне невыгодном для себя положении, словно меж двух огней. Отказ будет воспринят предательством, после которого его ожидает неминуемая казнь. Согласие.. Согласие даст ему крохотную возможность удержаться в этом нестабильном мере на некоторое время. И Фейзи принял выбор. — Я.. Согласен.. Это всё? — Савджи, словно не зная стыда и каких-либо границ, имел вполне удовлетворенный подобным ответом вид. Всё его нутро показывало ликование от долгожданной победы. Каждое его действие кричало о том, что он чувствует себя подобно рыбе в воде. То бишь, находится в своей истинной среде обитания, где среди хаоса и посеянного его собственными руками раздора ощущает чувство гордости за проделанную трудоемкую работу. Униженная матушка, чью честь растоптали, похоронили и прочли по ней прощальную эпитафию, была одним из главных поводов для того, чтобы его эго раздувалось всё больше. Супруга ненавистного царственного отца, соперница родной матери новоявленного правителя, была втоптана в грязь его же людьми, чье падение, несомненно, радовало Савджи больше всего. Самый близкий Дженгизу человек находился в отчаянии, главная святыня покойного падишаха была осквернена, основная линия династии практически канула в лету из-за раздора, посеянного между близкими. Подобно уличным псам, грызущим себе подобных за кусок мяса, потомки Осман бея были разрозненны и излишне горделивы, чем лишь сильнее подтолкнули себя к пропасти.***
Не рекомендуется к чтению чувствительным людям.
Мужчина обратился к стоящему перед ним наследнику, продолжая настаивать на том, что вина в перевороте — это не только его грех, но и лежащая на Фейзи вина, приведшая к кровопролитию. Прежде бывший султанзаде, ныне ставший падишахом Савджи не отличался чувством милосердия, справедливости или угрызениями совести, но имел в давние времена уязвленное достоинство. Он, явно не желая мириться с тем, что сообщник получит безвозмездную милость с его стороны, заставил юношу встать на колени. «Такова была плата за мою милость,» — говорил он. Но в голове шехзаде эти слова приобретали совсем другой оттенок — этим показным выступлением правитель хотел унизить его. Добиться полного послушания и покорного поклонения всей его жестокой сути. Иначе как бы он мог объяснить дальнейшее? Взор юноши скрывала плотная пелена слез, накопившихся из-за излишне грубого обращения с ним. Он не мог заставить себя пошевелиться, словно впав в кратковременную кому, где жил, но не ощущал. Фейзи дышал, его сердце билось в учащенном ритме, а тело содрогалось от мелкой дрожи, но он едва осознавал происходящее. Грубо, практически в животной манере толкающийся в ротовую полость орган, перекрывающий дыхательные пути. Это чувство удушения, распространяющееся по всему телу, сковывало парня невидимыми оковами. Уголки губ были порваны, причиняя практически незаметную боль по сравнению с испытанной несколькими минутами ранее. Юноша, подавленный ощущением собственной никчемности от происходящего в этой опочивальне, мог лишь в бессилии сжимать кулаки, ногтями сдирая кожу с ладоней. Поступательные движения полового органа, находящегося в его ротовой полости, не прекращались, лишь наращивая свой темп. Савджи гордо возвышался над столь приятным зрелищем, как втоптанный в грязь племянник, главный наследник его ненавистного врага. Подобная картина приносила ему не столько физическое, сколько моральное наслаждение и пьянящее чувство окончательной и бесповоротной победы во всём произошедшем. Власть смещена, а двое, слившиеся воедино в одной точке, окончательно поменялись местами. Фейзи стал не более, чем трофеем, неким венцом его власти, именуемым наследником лишь из его участия в убийстве ныне покойного султана Дженгиза. Савджи же, прежде никчемный и ни кем не замечаемый шехзаде, получил абсолютную власть над этой империей и её подданными. Было ли это тем, о чем братец на протяжении стольких лет столь страстно помышлял? Младой господин, ныне оглядываясь на былые времена, мог со всей уверенностью ответить, что да. Он отвлекся на совершенно не поддающийся всяким объяснениям жест Савджи. Мужчина, склонившись над ним, ловко слизнул выступившие на уголках губ капли крови, готовые соскользнуть на парадные одеяния будущего повелителя. После склонился к его уху, произнеся речи ещё более вульгарные и непотребные, чем прежде. Казалось, что Фейзи, совершенно не готовый к подобному раскладу и столь греховным мыслям, адресованным ему, окончательно растерялся. Он владел боевыми искусствами, дипломатией и неплохо разбирался в политике, но не мог разгадать истинных помыслов Савджи. Но любой дурак может знать. Однако дело в том, чтобы понять. Шехзаде чувствовал намерение, но не мог постичь его истинной глубины. Затем, после прихода некого слуги дяди, он вмиг выпрямился, скрыв оставшиеся после их греховной близости следы.. Фейзи недоумевал подобной перемене, но послушно покинул опочивальню, проведя остаток отведенного ему времени в выделенных для него покоях. По прошествии же нескольких дней с торжественной церемонии восхождения на трон шехзаде покинул столицу, направившись в Сарухан по приказу самого султана Савджи.
