В засаде

Стайлз сидел на корточках, прижимаясь спиной к холодной стене полуразрушенного здания, и смотрел на Скотта. Тот лежал на боку, его грудь едва вздымалась, лицо было бледным даже в тусклом свете луны. Оборотень был без сознания, и это пугало Стайлза больше всего. — Он просто вырубился, — прошептал Стайлз, скорее пытаясь успокоить себя, чем сообщить новость. — Он просто… ему нужно время, чтобы прийти в себя. — Времени у него нет, — раздался насмешливый голос сзади. Питер Хейл стоял, прислонившись плечом к разваленной колонне, и с абсолютно невозмутимым видом рассматривал свои ногти. — И у нас, кстати, тоже. Через пять минут сюда нагрянет целая стая альф, а твой дражайший друг даже не может пошевелиться. Иронично, не правда ли? Стайлз стиснул зубы. Дерек ушел на разведку несколько минут назад, пообещав вернуться с планом или подмогой, оставив их наедине. Это была самая худшая идея за всю историю плохих идей. — Заткнись, Питер. Просто заткнись. — О, Стилински проявил характер, — Питер издевательски приподнял бровь и сделал шаг от колонны. — Это мило. Но, боюсь, даже твоего острого языка недостаточно, чтобы повлиять на состояние твоего альфы. Если, конечно, ты не решил заболтать его до смерти. Стайлз резко поднялся, заступаясь за Скотта. Адреналин зашкаливал, смешиваясь с яростью и отчаянием. — Ты мог бы помочь! Ты же оборотень! Сделай что-нибудь! Питер склонил голову набок, и в тусклом свете его глаза блеснули синим. — Помочь? — переспросил он с такой интонацией, будто Стайлз предложил ему выпить чаю с цианидом. — Дорогуша, я вообще-то здесь в качестве наблюдателя. И, признаться, наблюдать за агонией МакКолла — занятие не самое увлекательное, но хотя бы познавательное. Наглядный урок того, как не надо руководить стаей. — Ты… — Стайлз шагнул вперед, сжимая кулаки. — Он умирает, а ты решил тут потрепаться? — Я не треплюсь, — Питер улыбнулся этой своей хищной, невозмутимой улыбкой, от которой у Стайлза всегда мурашки ползли по коже. — Я просто констатирую факты. Твой друг, при всех его достоинствах, — существо слабое и импульсивное. Такие долго не живут. Особенно в нашем мире. — Он сильнее, чем ты думаешь. — О, я в этом не сомневаюсь, — Питер лениво повел плечом. — Сила здесь вообще не при чем. Вопрос в целесообразности. Зачем мне тратить силы на того, кто завтра снова кинется под пули из-за очередного благородного порыва? Это не храбрость, Стайлз. Это глупость. А глупость, как известно, не лечится. Стайлз почувствовал, как в груди закипает слепая, обжигающая ярость. Пока его лучший друг истекает кровью, этот психопат стоит тут и рассуждает о целесообразности, как будто Скотт — бракованный товар на полке. — Значит, ты просто уйдешь? — выдохнул Стайлз. — Оставишь его здесь истекать кровью? — А ты ожидал чего-то другого? — Питер театрально вздохнул и развернулся, намереваясь уйти. — Лапушка, я эгоист. Я никогда этого не скрывал. Так что да, пожалуй, я оставлю вас наслаждаться обществом друг друга. Развлекайтесь. Увидеть, как враг просто уходит, когда Скотт умирает, было последней каплей. Стайлз не думал, когда бросался вперед. Он не думал, когда хватал Питера за запястье, разворачивая его к себе. В голове была только одна мысль: остановить. Заставить его остаться. Как? Ударить? Но кулак не сжался. Стайлз не думал. Он просто сделал. Вцепился мертвой хваткой в запястье Питера, рванул его руку вверх и впился зубами в мясистую часть у основания большого пальца — туда, где кожа тоньше всего, где, наверное, у нормальных людей бьется пульс. Укус вышел злым, отчаянным и, наверное, совершенно нелепым. Зубы сомкнулись на коже, и Стайлз даже не сразу понял, что сделал. Питер замер. На долю секунды в его глазах мелькнуло искреннее, абсолютное изумление. А потом оно сменилось чем-то другим. Чем-то темным и пугающе заинтересованным. Стайлз разжал челюсти и отшатнулся, тяжело дыша. На руке Питера красовался идеальный отпечаток его зубов — покрасневшая, уже начинающая регенерироваться кожа. — Я… — начал Стайлз сбивчиво, но Питер перебил его тихим, вкрадчивым смехом. — Это что, укус? — спросил он, и в его голосе звучала такая издевка, что Стайлз попятился еще на шаг. Питер медленно поднес руку к лицу, рассматривая отметину. — Серьезно, Лапушка? Ты напал на меня, чтобы укусить, как комар? Я ожидал чего-то более… впечатляющего. — Заткнись, — прохрипел Стайлз, но его голос предательски дрогнул. Он уперся спиной в стену, понимая, что пути к отступлению нет. Питер двигался к нему, и в этом движении не было спешки, была только грация хищника, который загнал добычу. — Ты хотел, чтобы я остался? — мурлыкнул Питер, нависая над ним. Его лицо было слишком близко. — Ты хотел меня остановить? Ты выбрал очень оригинальный способ. Должен признать, так меня еще никто не кусал. Ты умеешь удивлять. — Отвали, — выдохнул Стайлз, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Со стороны входа доносились звуки борьбы и рычание: Дерек, кажется, все-таки нашел подмогу и завязал схватку с приспешниками альфы. Но здесь, в их маленькой нише за расколотым зданием, был свой, отдельный мир. — Раз уж ты начал, — прошептал Питер, склоняя голову, — позволь показать тебе, как это делается по-настоящему. Он не дал Стайлзу времени на ответ. Питер перехватил его запястье, задирая рукав толстовки, и припал губами к нежной коже на внутренней стороне руки. Стайлз почувствовал, как горячий рот сомкнулся на пульсирующей жилке. Питер втягивал кожу, помечал ее своим дыханием, заставляя кровь приливать к поверхности. Стайлз дернулся, зажмурившись в ожидании того, что сейчас зубы вопьются в кожу, сейчас будет больно, сейчас он пожалеет, что вообще ввязался в это дерьмо. Но ничего не произошло. Вместо укуса были губы. Теплые. Мягкие. Питер целовал его запястье медленно, будто пробовал на вкус. Провел губами по внутренней стороне, туда, где кожа тоньше всего, где голубеют вены. Задержался. Выдохнул. Стайлз дернулся снова, но уже не от страха. От того, как это ощущалось. Как Питер, не отрываясь, двинулся выше, целуя дорожку к локтевому сгибу, оставляя за собой влажный след. Горячее, частое дыхание обжигало, и от него по коже бежали мурашки, скапливались где-то в позвоночнике, внизу живота. — Питер, — выдохнул он, но это прозвучало слишком одобрительно. А потом Питер укусил. Это точно не было похоже на укус Стайлза. Острые клыки вошли в плоть быстро и глубоко, но это не было больно в привычном смысле. Это было похоже на разряд тока, пронзивший все тело. Боль смешалась с чем-то невероятно острым, одновременно сладким и слегка пугающим. Стайлз вскрикнул, вцепившись свободной рукой в плечо Питера, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться на ногах. Питер не отпускал. Он втягивал кожу в рот, посасывая, помечая. Отпустил руку Стайлза он лишь для того, чтобы схватить его за шею с другой стороны, отгибая ворот толстовки и впиваясь поцелуем в чувствительную точку под челюстью. Питер втянул нежную кожу в рот, нажимая языком, чувствуя, как под ней бешено бьется жизнь. Он сосал ровно настолько сильно, чтобы оставить багровый, сочный засос, который не сойдет и через неделю, метку, которая будет гореть огнем. И только убедившись, что рисунок под его губами проявился, он позволил себе укусить, вгоняя клыки в самую середину этого будущего синяка. И снова укус. Не такой сильный, но достаточно ощутимый, чтобы Стайлз выгнулся дугой, прижимаясь к стене и к Питеру одновременно. — Вот так, — прошептал Питер ему в кожу, и его голос вибрировал, отдаваясь дрожью в позвоночнике Стайлза. — Теперь ты понимаешь разницу? Стайлз не мог ответить. Лишь судорожно выдохнул, пока Питер отстранился ровно настолько, чтобы провести языком по свежему укусу на шее, слизывая выступившую капельку крови. А потом поднял глаза. Темно-синие, почти черные, в них не осталось ничего от того насмешливого спокойствия. Только голод. Он смотрел на Стайлза, как на добычу, вдруг оказавшуюся самым желанным трофеем. — Ты пахнешь страхом, адреналином и… — Питер сделал паузу, приблизившись к самым губам Стайлза, — чем-то еще. Тебе понравилось. Это был не вопрос. Это был факт, от которого Стайлз не мог отпереться. А потом Питер сделал то, от чего у Стайлза перехватило дыхание. Вместо того чтобы отстраниться, он скользнул рукой вниз, грубо сжимая бедро Стайлза через джинсы, заставляя его дернуться. — Питер… — выдохнул Стайлз, но это прозвучало совсем не как протест. Рука Питера двинулась выше, ложась на поясницу и притягивая Стайлза ближе, вдавливая его в себя. Стайлз почувствовал, как бедро Хейла вторгается между его ног, раздвигая их, прижимаясь к паху. Твердое, горячее давление заставило его всхлипнуть. — Тсс, — прошептал Питер, снова впиваясь зубами в его шею, прямо в пульсирующую точку. — Ты же этого хотел, да? Чтобы я обратил на тебя внимание? Стайлз вцепился в его плечи, не в силах ни оттолкнуть, ни притянуть ближе. Питер двигал бедром, медленно, дразняще, потираясь о пах Стайлза через слои джинсовой ткани. Каждое движение сопровождалось новым укусом, новым засосом, которыми Питер методично покрывал шею Стайлза, его ключицы, плечи — все, до чего только мог дотянуться. Каждое движение бедер отмеряло ритм, и в такт этому ритму Питер вжимал губы в его кожу, оставляя за собой влажный, горячий след, который тут же начинал пульсировать, обещая завтра превратиться в россыпь лиловых отметин. — Я чувствую, как сильно ты трепещешь, — голос Питера звучал низко и хрипло прямо у его уха. — Сердце. Пульс. И не только. Его рука скользнула между их телами, проводя ладонью по ширинке Стайлза, не расстегивая, не проникая внутрь, просто сжимая, оценивая, дразня через грубую ткань джинсов. Стайлз дернулся, выгнулся, ударившись затылком о стену, и закусил губу, чтобы не застонать в голос. Питер усмехнулся, чувствуя его реакцию. — Вот так. Теперь ты понимаешь, что значит по-настоящему пометить? — он провел носом по щеке Стайлза, вдыхая его запах. — Ты весь мой, Лапушка. Каждая твоя реакция. Каждый стон, который ты пытаешься сдержать. Его рука продолжала двигаться, поглаживая через джинсы, то усиливая давление, то ослабляя, доводя Стайлза до исступления. Бедро Питера по-прежнему было между его ног, создавая трение, от которого темнело в глазах. Стайлз чувствовал, как возбуждение пульсирует внизу живота, как каждое прикосновение, каждый укус посылает разряды тока прямо в пах. На фоне гремели звуки борьбы, где-то рычал Дерек, но для Стайлза существовал только Хейл. Только его руки, его губы, его бедро, его запах. Он чувствовал себя полностью захваченным, поглощенным, трахнутым, хотя Питер даже не расстегнул его джинсы. — Питер… я… — выдохнул Стайлз, сам не зная, чего он просит: остановиться или продолжать. — Я знаю, — прошептал Питер, кусая его в уголок губ. — Я чувствую. Ты уже на пределе. Хейл вдруг перехватил его лицо свободной рукой, грубо, за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Смотри на меня, — приказал он. И поцеловал. Жестко, требовательно, кусая губы, врываясь языком в рот, не оставляя шанса отстраниться. Одновременно он дернул бедрами, вжимая Стайлза в стену, припечатывая его всем телом. Толчок, глухой, резкий, от которого у Стайлза перехватило дыхание. И еще один. И еще. Стайлз вцепился в его плечи мертвой хваткой, царапая ткань пиджака, пытаясь удержаться, не упасть, не рассыпаться на куски. Он всхлипывал в поцелуй, чувствуя, как каждый толчок отдается в позвоночнике, как стена холодит спину, а спереди — жарко, тесно, почти больно. Почему-то слезы защипали в глазах. От перенапряжения, от того, как Питер смотрел на него, от того, как сильно Стайлз этого хотел, хотя пять минут назад ненавидел этого ублюдка. Питер оторвался от его рта, давая глотнуть воздуха, но не замедлился ни на секунду. Стайлз чувствовал, как дрожат его собственные губы — распухшие, искусанные, саднящие. Каждое движение бедра Хейла отдавалось в них пульсацией, будто они все еще были соединены, будто поцелуй не прерывался ни на секунду. Бедро продолжало вбиваться между ног Стайлза, рука ни на секунду не останавливалась, и он уже не сдерживал жалкие, скулящие, разбитые звуки, чувствуя каждую мышцу бедра Хейла, каждое движение, каждое прикосновение языка к шее, куда Питер снова впился зубами, оставляя свежий укус поверх старых. Стайлз заскулил громче, вцепившись в волосы Питера, дергая, сжимая, не зная, куда деть руки, куда деть себя, потому что тело больше не слушалось. Он попытался потянуться за поцелуем сам, вслепую, жадно, но Питер отстранился ровно настолько, чтобы не даться. Усмехнулся, глядя на него из-под тяжелых век, и это было жестоко. А потом все-таки наклонился, куснул за приоткрытые губы, лизнул, дразня, и отстранился снова. Стайлз кончит сейчас, прямо под очередной толчок, и Питер это чувствовал. Чувствовал, как он дрожит, как сбивается его дыхание, как мокро и горячо становится в джинсах. — Давай, — выдохнул Питер, вжимая его в стену последним, самым глубоким толчком. — Давай, Лапушка. И Стайлз кончил, с громким, сдавленным всхлипом, вцепляясь в Питера так, будто тот был единственным, что удерживало его в реальности. Волны удовольствия накрывали с головой, а Питер все еще двигался, замедлился, но не убрал руку, не давая прийти в себя. И когда Стайлз обмяк, просто держал его, вжатого в стену, тяжело дышащего, мокрого и разбитого. Внезапно снаружи раздался оглушительный рык, а затем наступила тишина. Звуки борьбы стихли. Питер медленно, словно нехотя, отпустил его, отступив ровно на один шаг. Абсолютно невозмутимый, если не считать расширенных зрачков и того, как жадно он облизнул нижнюю губу, на которой еще оставался привкус Стайлза. На его руке не осталось и следа от укуса. Зажило, как и не было. А сам Стайлз выглядел так, будто его переехало грузовиком, а потом грузовик сдал назад, и его переехало еще раз. — Кажется, Дерек навел порядок, — светским тоном произнес Питер, поправляя манжеты рубашки. Поправил воротник. Отряхнул плечо. Абсолютно буднично, словно они только что обсуждали погоду, а не то, как он практически разобрал Стайлза на части об эту стену. — Иди, проверь своего дружка. Стайлз стоял, вжавшись в стену, и смотрел на него. Ноги не слушались. В висках стучало. Каждый укус, каждый засос, который Питер оставил на его коже, пульсировал отдельным, горячим ритмом, вторя бешеному стуку сердца. Он чувствовал, как горят укусы на шее и руке, как саднит кожа на плече: там, где пальцы Питера впивались слишком сильно. И, главное, он чувствовал липкость в джинсах, влажное, холодящее пятно, которое невозможно было не заметить не то что оборотню с его нюхом, да любой собаке, что окажется рядом. Питер смотрел на него с насмешливым пониманием, и от этого взгляда хотелось либо провалиться сквозь землю, либо врезать ему. Хейл уже направился к выходу, но на пороге остановился. Бросил через плечо медленный, раздевающий взгляд, скользнул по багровеющим отметинам на шее, по припухшим, искусанным губам и задержался на джинсах. Он усмехнулся. — В следующий раз, когда захочешь меня укусить, Дорогуша, — его губы растянулись в самодовольной ухмылке, — будь готов к тому, что я отвечу. И, может быть, в следующий раз я не ограничусь только этим. Он исчез в темноте прохода, и только тогда Стайлз позволил себе выдохнуть. Тело трясло. Колени подгибались. Он вцепился в стену, чтобы не сползти вниз, и заставил себя дышать, глубоко, ровно, как учил психолог, к которому его когда-то таскал отец. Вдох, выдох, пауза. А потом до него дошло. Скотт очнется через минуту. Дерек прямо за стенкой все это время рвал кого-то в клочья и теперь идет сюда. И у них обоих — нюх, который в тысячу раз лучше человеческого. Они увидят его шею. Увидят его губы. Увидят, как он стоит, вжавшись в стену, с мокрыми джинсами и трясущимися руками. И, главное, они почувствуют. Запах Питера на его коже. Запах его собственного возбуждения. Запах того, что здесь произошло. Скрыть это невозможно. Стайлз закрыл глаза и тихо, истерично рассмеялся, зажимая рот рукой. — Ну пиздец, — выдохнул он в ладонь. Скотт застонал, приходя в себя. Где-то послышались шаги Дерека. А Стайлз все стоял, прижавшись к стене, и пытался придумать хотя бы одно внятное объяснение тому, почему от него за версту разит Хейлом. Не придумывалось.