Токийский тигр

      Восьмиугольная беседка, обильно увитая отцветшей глицинией, была построена ещё прошлым владельцем. Листва скрывала её так надежно, что с улицы невозможно было заметить даже зимой. Сюда не долетал шум машин, только слышались звуки тренировки из додзё: оябун специально приказал членам Райджин-гуми начать внеурочную тренировку.       Какаши сидел в беседке за низким столом. Напротив него вольготно расположился Джирайя, — крупный мужчина с взлохмаченной седой шевелюрой, в мятом льняном пиджаке поверх рубашки без галстука, — он напоминал профессора, который только что вернулся из экспедиции и не успел привести себя в порядок.       Между ними, на том же столике, исходили паром глиняный чайник и пара гайваней — белых фарфоровых пиал с крышкой. Вместо сладостей — несколько онигири с умэбоси, завёрнутых в хрустящие листы нори.       Джирайя, не церемонясь, взял один онигири и откусил сразу половину. Прожевал, одобрительно кивнул.       — Твои женщины хорошо готовят, Какаши-кун. Я уж думал, ты меня американскими гамбургерами кормить будешь, а у тебя, как дома.       Какаши чуть заметно улыбнулся уголками губ и поднёс гайвань к лицу, приподнял крышечку, смахивая чаинки, и вдохнул аромат. Мягкие нотки сирени, персика и зелени помогали вернуть равновесие после долгого дня.       — Рад, что тебе нравится. Ешь.       Сам он к еде не притронулся. Скользнул взглядом по чёрному циферблату «Ролекса» в стальном корпусе: двадцать минут девятого — он ещё успевает.       Джирайя, дожёвывая онигири, проследил за его взглядом:       — Спешишь куда-то? Не думаю, что это займёт много времени.       — Не переживай, — ответил Какаши. — У нас достаточно времени.       Джирайя хмыкнул, потянулся за чаем, отпил, причмокнул.       — Богиня милосердия? — довольно улыбнулся он. — Хороша! Помню, в шестидесятом довелось бывать на юге Фуцзяни — закупился чаем на несколько лет вперед!       «Фуцзянь, шестидесятый год», — мысленно отметил про себя Какаши. Возможно, он слишком посерьёзнел, когда заметил отсылку к возможному знакомству Джирайи и отца. Джирайя сразу перешел к делу:       — Ладно, слушай, раз позвал. Для той статьи мне подали материал из кое-каких источников, — он многозначительно понизил голос, хотя в саду, кроме них не было ни души. — Понимаешь, я работаю только с тем, что мне дают. Ритм жизни сейчас такой, что мне некогда бегать и перепроверять по сто раз. Кто приносит, и для чего — это меня не касается. Моё дело — писать.       Какаши посмотрел на него без всякого выражения. Ему было известно, что Джирайя лукавит. Не просто лукавит, а врёт, и очень умело, потому что привык выворачиваться. Разумеется, он пишет не «то, что дают», а то, за что заплатили. И если завтра кто-нибудь придёт к нему с конвертом потолще — напишет противоположное. Ничего личного — просто бизнес.       — Я тебя услышал, — произнёс Какаши, сделал глоток, и поставил гайвань на столик.       — В таком случае — что не так? — Джирайя отставил гайвань вслед за ним, и выжидающе уставился. — Ты разве против? Я думал, тебе нравится, когда про тебя пишут.       — Нравится? Ты написал, что я и мои люди устроили бойню в порту: восемнадцать трупов, тридцать два раненых, и всё это — дело рук Хатаке Какаши, молодого тигра из ниоткуда. Красиво, ничего не скажешь. Жаль только, что ни единого доказательства.       Он очень хотел добавить, что в среде тех, о ком он пишет, не принято писать неправду. За такое можно отправиться на дно залива в бетонных ластах. Но не стал говорить больше, чем планировал. Ещё успеется.       — Так я же…       — Да, ты изложил то, что тебе передали. Я понимаю, — задумчиво сказал, проводя пальцем по крышечке гайвани. — Но мои юристы — очень въедливые люди. Они уже подготовили иск о защите деловой репутации. Не переживай, иск будет не к тебе, а к «Йомиури Симбун», что напечатала твой опус. В сумме возмещения достаточно цифр, чтобы газета стала банкротом. И когда редактор получит иск, он первым делом поинтересуется: кто написал эту клевету? А там всплывёт твоё имя. Понимаешь, что будет дальше?       Джирайя понимал лучше него. Какаши откинулся назад, опираясь на руки. На своей территории он хозяин положения.       — Ты перестанешь получать заказы. Не потому, что ты плохой журналист. Ты очень хороший журналист, но дела с тобой вести рискованно. Никто не захочет связываться с автором, из-за которого на редакцию подали в суд.       В беседке повисла тишина, доносились только крики из додзё. Джирайя отодвинул недопитый чай и потёр переносицу.       — Что тебе от меня нужно? — спросил он хрипло. — Чтобы я перестал писать?       — Почему же? Пиши. Но только правду. — Какаши чуть наклонился вперёд. — Я хочу, чтобы ты написал статью о фирме «Хоккёкусэй». Небольшая геодезическая контора, её владелец — Харуно Кизаши. Недавно на него повесили незадекларированные доходы, и с тех пор поливают грязью. Я хочу, чтобы ты разобрался в этом деле и написал правду, обелил его имя. У тебя есть источники и профессиональный нюх. Сделай так, чтобы каждый, кто прочтёт, понял: человека несправедливо оболгали.       Джирайя нахмурился, затем медленно кивнул — скорее собственным мыслям, чем Какаши.       — «Хоккёкусэй»… Это те, кого прессовала Коноха-кай? Я что-то слышал краем уха. Гаденькая история. Ты хочешь, чтобы я раскопал, кто заказал травлю?       — Я хочу, чтобы ты написал правду, — повторил Какаши. — И в следующий раз, когда тебе передадут «информацию на блюдечке», ты сначала позвонишь мне и согласуешь материал. Не хочу тебя контролировать, но правда — штука сложная. Иногда нужно заглянуть в первоисточник, прежде чем размазывать человека по газетной полосе.       Он замолчал, давая Джирайе переварить сказанное. Тот помрачнел. Как умный журналист, пишущий о мире якудза, и доживший до почтенного возраста, он отлично понимал цену печатного слова. Любая информация, если её хорошо подать, может стать настоящей сенсацией и восстановить пошатнувшуюся репутацию Харуно.       — Ну допустим… — проговорил Джирайя, — Допустим, я согласен. Но у меня есть условие: когда придёт время, ты дашь мне эксклюзив. Настоящий материал о Райджин-гуми, из первых рук.       Какаши усмехнулся, но глаза его остались серьёзными.       — Договорились, когда придёт время — узнаешь первым. А пока — сделай так, чтобы о Харуно Кизаши написали правду. И не затягивай: у публики короткая память.       Джирайя поднялся — высокий, крупный, но весьма лёгкий в движении. Отряхнул крошки с рубашки, посмотрел и вдруг улыбнулся:       — Знаешь, Какаши-кун, а ты неплохой дипломат. Мог бы просто пригрозить, как делают люди твоего круга, а ты мне работу даёшь. И чай, — он кивнул на стол, — в самом деле отличный. Может, ещё свидимся? У меня ещё остались запасы из Фуцзяни. На пару гайваней должно хватить.       — Я надеюсь на встречу, — ответил Какаши, тоже поднимаясь. — Но повод должен быть другим.       Когда шаги Джирайи удалились, Какаши выдохнул. Несмотря на видимое противостояние, он пригласил его. И причину, кажется, тоже понял. Часы показывали начало десятого. Времени оставалось в обрез.       Он поднялся, одёрнул рубашку и направился в дом. Там, в шкафу, уже висел костюм, в котором он планировал выйти сегодня вечером. Не как Сукеа, или оябун Райджин-гуми. Почему-то это напрягало больше, чем разговор с Джирайей.       

***

      Смена в комбини закончилась ровно в десять. Сакура сняла форменный передник и кепку с логотипом магазина. Волосы спрессовались во влажные розовые пряди. Хоть она всего лишь стажёр, и серьёзного труда ей не поручали, всё равно устала. Попрощалась со старшими по смене, и стало немного жаль уходить: здесь, среди множества разноцветных фруктов и ярких упаковок, было не так тревожно, как дома.       На улице было душно. Фонари горели через один. Она поёжилась, глядя на тёмные места, и быстро зашагала в сторону дома.       У поворота, прямо перед пешеходным мостиком, стоял чёрный автомобиль с тонированными стёклами — «Ниссан Президент» или что-то в этом роде. Капот блестел глянцем под фонарём. Такие машины она видела в центре Токио. Сакура окинула его равнодушным взглядом, и прошла мимо — мало ли кто к кому приехал.       Она сделала не больше десяти шагов, как её догнал запах. Тот самый, сладковатый, с лёгкой горчинкой эвкалипта, как от лилий в букете Ино.       Но откуда ему здесь взяться?       Нет, можно было подумать, что счастливая получательница букета жила рядом, но… Сакура вдохнула, и замедлила шаг. Да нет, просто совпадение… После насыщенного дня и не такое покажется.       — Извините?       Сакура вздрогнула всем телом и обернулась.       Из машины вышел мужчина в тёмно-сером летнем костюме. Высокий, даже очень. Волосы серебрились в свете фонаря, будто припорошенные пеплом. В руках он держал огромный, торжественный букет, перевязанный атласной лентой.       Тот самый. Сомнений быть не могло.       Сакура почувствовала, как внутри всё обрывается и одновременно взлетает к горлу. Мысли заметались в голове, но лицо осталось спокойным — она хорошо научилась этому за последние дни. В конце концов, перед ней просто человек. Пусть и одетый слишком хорошо для этого района в столь поздний час.       Мужчина подошёл чуть ближе — ровно настолько, чтобы фонарь осветил его. Тонкие черты лица, внимательный взгляд тёмных глаз, и лёгкая, едва заметная улыбка — вежливая, но не холодная. Он коротко поклонился.       — Добрый вечер. Прошу простить за беспокойство. Я ищу улицу, — он быстро проговорил название, и мельком взглянул на пустой переулок, — но, кажется, заблудился. Вы не подскажете, как туда пройти?       Голос у него оказался ниже, чем она ожидала — ровный, обволакивающий, с хорошо поставленной дикцией. От него пахло не одеколоном, а чем-то едва уловимым, древесным, будто нагретой на солнце хвоей. Сакура на секунду замешкалась: та улица была буквально за углом, наискосок от их дома…       — Это рядом, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Идите прямо до конца квартала, потом направо. Там будет лестница. Подниметесь, пройдёте мимо храма, и она будет сразу за ним.       Затем на секунду замялась и добавила:       — Только на машине, скорее всего, будет проблематично. Лестница узкая, а объезд через проспект сейчас перекрыт из-за стройки, придётся делать большой крюк.       — Вот как… — он кивнул, глядя на неё всё с тем же внимательным, но не назойливым интересом. — В таком случае, возможно, будет лучше, если я провожу вас. Мне всё равно в ту же сторону…       Он оборвал фразу, будто давая ей возможность отказаться, и чуть отступил в сторону, освобождая проход.       Сакура смотрела на него. Букет, машина, костюм — всё это кричало об опасности. Но сам мужчина не выглядел угрожающим. Он был скорее… уставшим? В его глазах было что-то отстранённо-спокойное, будто он пришёл откуда-то издалека и никуда не торопился.       — Хорошо, — сказала она тихо. — Только я не знаю, удобно ли вам с таким букетом? — она кивнула на цветы.       — Ах, это. Цветы подождут своего времени.       Он пошёл рядом, держа дистанцию — достаточно близко, чтобы слышать друг друга, но недостаточно, чтобы возникло ощущение вторжения в личное пространство. Сакура заметила это и оценила.       Некоторое время шли молча. Потом он заговорил — легко, без навязчивости, будто продолжая прежний разговор:       — Вы, наверное, живёте в этом районе? Хорошее, тихое место. И очень красиво здесь, это видно даже ночью. Вроде, тут неподалёку храм, насколько я помню.       — Да, — ответила Сакура. — Только тихо не всегда. В последнее время бывает весьма шумно.       — Большой город не засыпает ни на минуту…       — Да, и от города тоже шумно, — ответила, но не стала уточнять.       — Мне казалось, что в жилых кварталах обычно спокойно. Видимо, это не везде так.       — Наверное, — она кивнула. — Когда живёшь в одном месте долго, привыкаешь ко всему.       — И даже к плохому? — спросил он, и в его голосе проскользнула тень беспокойства.       — Да, возможно…       Они свернули к лестнице. Ступени были старыми, каменными, кое-где поросшими травой. Сакура по привычке обошла выбоину. Мужчина шагал рядом, она слышала его ровные шаги сбоку.       — Вы всегда так поздно возвращаетесь? — неожиданно спросил он.       — Только когда ставят вечерние смены. Я учусь, поэтому работаю, когда могу.       — Учиться и работать — это тяжело, — произнёс он уважительно. — Помню, как сам подрабатывал, когда учился… Впрочем, это было очень давно.       — А где вы учились? — спросила Сакура из вежливости.       — За границей, — и добавил после короткой паузы. — В Америке.       «Где же еще учиться такому, как не в Америке» — саркастично подумала Сакура, но вслух произнесла:       — Далеко…       — Да, — согласился он. — Но там тоже по-своему хорошо.       Сакура не нашлась что ответить, и они снова замолчали. Они поднялись по лестнице, нужная ему улица была совсем рядом. Здесь было пусто, только тускло светились окна старых деревянных домов, и далеко лаяла собака. Впереди виднелся её дом.       — Мне пора, — Сакура остановилась и показала рукой в сторону переулка. — А вам дальше, за храм. Идите прямо, не заблудитесь.       Он остановился рядом. Повернулся к ней, и фонарь осветил его лицо на мгновение Сакуре показалось, что она увидела в его глазах что-то знакомое. Будто они уже где-то встречались. Но этого не могло быть.       — Благодарю вас, — сказал он. — Вы очень помогли мне.       — Не за что, — она кивнула, намереваясь попрощаться, и тут он снова заговорил.       — Позвольте дать совет, — его голос стал чуть мягче. — Девушке не стоит ходить по улицам в одиночку затемно. Даже в таком тихом районе, как этот.       — Я уже привыкла, — ответила Сакура почти машинально.       — Привычка — не всегда лучшая защита, берегите себя, пожалуйста.       Сакура смотрела на него, не зная, что ответить. Мужчина поклонился, и протянул ей букет.       — Это вам! Думаю, ваше настроение станет чуть светлее.       Она замерла, глядя на цветы. Теперь она знала наверняка — это был тот самый букет. Сердце пропустило один удар, потом другой. Но руки сами потянулись вперёд, и она приняла цветы, чувствуя, как прохладная атласная лента коснулась ладоней.       — Спокойной ночи, — сказал он, развернулся и пошёл по улице, туда, куда она ему указала. Каблуки дорогих туфель застучали по асфальту.       Сакура смотрела ему вслед, пока его силуэт не скрылся за поворотом. Потом опустила глаза на букет и заметила, что руки слегка дрожат. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как запах лилий обволакивает её, словно облако, и пошла к дому.       В гэнкане Сакура привалилась к двери спиной, будто защищаясь от всего, что осталось снаружи: от ночи, от чёрной машины, от мужчины в сером костюме и от запаха цветов, который, казалось, пропитал её насквозь.       — Сакура, это ты?       Мать вышла в коридор, вытирая руки кухонным полотенцем. Увидела дочь, и замерла. Потому что Сакура стояла у двери, прижимая к груди огромный букет, и вид у неё был такой, будто она только что встретила призрака.       — Это еще что такое? — Мебуки запнулась, переводя взгляд с дочери на букет. — Откуда это?       — Я не знаю, — прошептала Сакура.       Она действительно не знала. Вернее, знала только то, что сейчас произошло, но не могла связать это ни с чем из своей обычной жизни. Мужчина на дорогой машине, одетый с иголочки. Вопрос про улицу, на которую, скорее всего, ему и не нужно было. Букет, пахнущий так же, как в магазине Ино. И финальная фраза — «Берегите себя». Что это вообще такое?       — Как это, ты не знаешь? — мать подошла ближе, осторожно коснулась целлофановой обёртки. — Откуда эти цветы? Кто их тебе дал?       — Не знаю… какой-то человек, — Сакура стащила босоножки и прошла в гостиную. — Я шла домой, он спросил дорогу, а я объяснила. Потом он сказал, что мне не стоит ходить одной, и подарил вот это…       — Ты с ума сошла принимать такие подарки? После всего, что было?       Она положила букет на журнальный столик, и сама опустилась на пол рядом с ним, всё ещё не в силах отвести глаз от лилий, кремовых роз и персиковых орхидей.       Мебуки осталась стоять. Некоторое время они молча разглядывали цветы, будто те могли заговорить и всё объяснить. Но красивый, огромный, и совершенно неуместный букет цветов молчал.       — Это не простые цветы, — наконец произнесла мать. Она подошла и осторожно коснулась края обёртки. — Лилии — символ чистоты. Кремовые розы уже отцвели, и очень редкий сорт; орхидеи этого сорта тоже непросто купить, скорее всего, заграничные; и эустома сейчас только входит в моду. Они подобраны с таким вкусом, что явно не из магазинчика на районе.       — Это из магазина Яманака, — тихо ответила Сакура. — Ино собирала этот букет при мне.       — Ино? — мать нахмурилась. — Так это от Ино?       — Нет, — Сакура покачала головой. — Ино сказала, что букет заказал какой-то богатый клиент. Она специально завысила цену, а он даже не торговался. Просто заплатил и всё.       Мебуки снова посмотрела на букет, и в её глазах мелькнула тревога. Та же тревога, что последние недели стала привычной.       — Сколько, ты говоришь, он заплатил?       — Ино сказала, в три раза больше обычного. А обычная цена на такой букет… — Сакура запнулась. — Мам, это нереально дорого.       Повисла пауза, в которой обе осознали одно и то же.       — Всё понятно, свидание у богача не состоялось, вот и подарил. А ты больше не будь разиней и не мешкай, когда тебе пытаются что-то всучить, — усмехнулась Мебуки. — Ладно, что поделать… надо найти вазу. Пусть хоть радует глаз.       Она засуетилась, открыла сервант, в поисках вазы. Сакура осталась сидеть за столиком. Букет заполонил дурманящим запахом всю комнату. Она протянула руку, чтобы поправить смявшуюся бумагу, и из складок обёртки выпал маленький белый листок.       — Мам…       Листок, размером с игральную карту, был чистым с одной стороны. Она перевернула. На другой стороне чёрной тушью нарисован странный рисунок. Рожица из нескольких чёрточек и кружков.       — Смотри! — она протянула листок матери. — А это ещё что такое?       Мебуки отставила вазу и взяла записку в руки. Поднесла ближе к свету, сощурилась. Потом губы её дрогнули — не то в улыбке, не то в изумлении.       — Хенохеномохеджи, — произнесла она.       — Что?       — Это… ну, помнишь, в детстве? Такое рисуют на лице у пугала или дразнятся и кидают записки в классе. Посмотри внимательно, это слоги хираганы: хе-но-хе-но-мо-хе-джи, — из них складывается смешное лицо. Смотри, вот здесь へ — это брови, здесь の — глаза, вот も — нос, иじ — рот. Видишь?       Сакура смотрела на рисунок, и постепенно из разрозненных чёрточек действительно проступило лицо. Круглые глаза-«но», кривой нос-«мо», улыбка-«джи». Оно было дурацким, даже немного жутковатым — именно такое рисуют на соломенном лице пугала, чтобы казалось живым.       — Но зачем? — прошептала Сакура. — Зачем это класть в букет?       — Не знаю, — Мебуки вернула ей листок и взялась за вазу. — Может, у человека такое чувство юмора. Или… может, он что-то хотел сказать.       Сакура снова уставилась на рисунок. Чёрточки, кружочки, кривая линия рта. Что-то ворочалось в голове, какое-то смутное воспоминание, никак не желавшее оформляться в мысль.       

***

      Ночью тоже было душно. Сакура лежала на постели, изучая стены и потолок. Несмотря на усталость, сна не было ни в одном глазу. Записка лежала рядом на тумбочке.       «Хе-но-хе-но-мо-хе-джи», — повторяла она про себя. Семь слогов, сложенных в один рисунок.       Глаза постепенно начали слипаться. Мысли путались, слова таяли, превращаясь во что-то другое. Она уже почти провалилась в сон, но сознание всё ещё повторяло знакомые слоги, только теперь они звучали иначе. Где-то на границе между сном и явью она вдруг увидела лицо — не нарисованное, а живое. Тонкие черты, тёмные глаза, серебристые волосы. Улыбка — вежливая, но не холодная. И голос: «Берегите себя».       Сакура широко открыла глаза. Сердце понеслось вскачь. Она резко села, схватила записку, и поднесла к лунному свету из окна, будто это могло что-то изменить.       Какаши.       Она уже слышала это имя совсем недавно. Вспомнилась газета, которую она держала в больничном коридоре, и та самая статья. «Стрельба в портовых доках — дело рук Хатаке Какаши?» Молодой тигр из-за океана, оябун Райджин-гуми.       Это и есть Хатаке Какаши?       Неужели, это был тот мужчина, который спрашивал дорогу, и шёл рядом с ней? Она тогда не придала значения, но сейчас поняла: он хорошо знал, куда идти. Восемнадцать убитых, тридцать два раненых… И после всего этого он говорил, что девушке не стоит ходить одной?!       Зачем?       А ещё… Его люди сегодня прогнали тот фургон.       Зачем оябуну Райджин-гуми дарить цветы дочери геодезиста, семью которого Коноха-кай втоптала в грязь? Что ему нужно от них?       Сакура сидела в темноте, прижав записку к груди, и понимала, что больше не заснёт. На тумбочке тихо тикали часы-будильник в виде пряничного домика.