Право на ошибку

Когда идёт хоккейный сезон, у Шейна почти не остаётся времени ни на что. Матч за матчем, дома и на выезде — график в календаре больше походит на неприступную крепость. А теперь, когда Илья в Оттаве, всё стало ещё сложнее. Дэвид и Юна, пожалуй, видят сына почти так же часто, как раньше, но вместо того чтобы остаться ночевать в своей старой комнате, Шейн с Ильёй после ужина уезжают. Это нормально — видеть ребёнка всё реже по мере того, как он взрослеет. И от этого Дэвид только сильнее ценит каждую минуту вместе. Если задуматься, кроме коротких заездов «по пути», Шейн с тех пор ни разу не приезжал без Ильи. Теперь чаще они видят именно Илью — обычно в игровые вечера Шейна, которые стремительно превращаются в главное событие недели по совершенно новой причине. Дэвид обожает смотреть, как играет Шейн. И ещё больше — как Илья смотрит, как играет Шейн. Его слегка тревожит мысль, что однажды Юна и Илья могут организовать покушение на судью, но в целом это чертовски увлекательно. К тому же его словарный запас русских ругательств растёт не по дням, а по часам. На английском у Ильи язык без костей касательно мата. По-русски — ещё хуже. Сегодня ни у кого из ребят не задалась игра. У обоих редкая передышка на несколько дней — такого не случалось неделями. Дэвид не ждёт никого. Но по подъездной дорожке подъезжает машина Шейна. Для ужина рановато, Юна ещё на йоге — возможно, он что-то пропустил. Когда из машины выходит только Шейн, Дэвид настораживается. Илья теперь часть их дома. Если его нет — значит, что-то случилось. Шейн тяжело входит в дом, проходит на кухню. Не смотрит в глаза. Открывает холодильник и просто стоит перед холодным светом. Держит дверцу так долго, что лампочка внутри дважды мигает и гаснет совсем. Наконец закрывает — так ничего и не взяв. Плохой день, решает Дэвид. Он знает настроения своего сына. — Ильи нет? — спрашивает он, хотя и так понимает: если Ильи нет, то именно в этом и причина. Шейн качает головой. У Дэвида ноет где-то под рёбрами. — Поругались? Снова качает головой. Ладно. Это хорошо. Странно… но хорошо. Дэвид умеет ждать. Он пережидает, разгадывая судоку из тех сборников, что Юна оставляет ему по утрам. Шейн несколько раз обходит кухню по кругу. Это не плохо. Когда ему совсем тяжело, он замыкается полностью. Беспокойство — значит, мысли уже почти оформляются в слова. Дэвид даёт ему больше времени, чем дал бы много лет назад. Цена взросления ребёнка — научиться не бросаться на помощь при каждом намёке на беду. Верить, что он попросит, если нужно. Дэвиду это не нравится. Не когда Шейн так очевидно несчастен. Сколько ещё до возвращения Юны? Наконец Шейн произносит: — У нас ещё есть мамин имбирный чай? Дэвид открывает шкафчики, достаёт красивую жестяную банку, которую Юна привезла из Торонто, ставит чайник. Шейн отбивает ритм пальцами по столешнице. Когда чай готов, Дэвид осторожно пододвигает его к сыну. — Спасибо, — шепчет Шейн. Пар поднимается к его лицу, и он смотрит в него, как старый прорицатель в хрустальный шар. Какой бы ответ он ни искал, его там нет. Дэвид хочет задать миллион вопросов. Сдерживается. Едва-едва. Юна потребует полный отчёт, как только вернётся. Но он пока даже не понимает, в чём именно чрезвычайность. Шейн поднимает взгляд, тут же отводит. Глаза как будто в синяках — от усталости, от тревоги. — У нас всё нормально, — вдруг говорит он почти с вызовом. — Хорошо, — отвечает Дэвид спокойно, не обесценивая. Пары ссорятся. Кто нет? Просто трудно представить мир, в котором эти двое не разберутся. Они любят друг друга так очевидно, что Дэвид иногда чувствует себя идиотом за то, что так долго этого не видел. Проходит десять минут и ещё одна кружка, прежде чем Шейн наконец сдается. — Я думал… — начинает он. — Это всегда опасно, — кивает Дэвид. Взгляд, которым его одаривают, — абсолютно Юны. Дэвид поднимает руки в притворной капитуляции. Шейн проводит рукой по волосам. — Я даже не знаю, стоит ли мне вообще с тобой об этом говорить, — признаётся он. Это тревожный звоночек. — Я не хочу предать его доверие. Хотя, по сути, предавать нечего. Это как кровь из камня выжимать… — он мрачно стучит пальцами по кружке. — Может, чуть назад? Мы про Илью, да? Шейн бросает на него почти уничтожающий взгляд, но всё-таки кивает. И вдруг резко меняет направление: — Когда я был ребёнком, ты меня никогда не наказывал. Вообще никогда. Звучит почти как обвинение. Неожиданно. Ладно. — Сынок, единственное правило, которое ты нарушил, — это когда задержался после отбоя, чтобы запомнить хоккейную статистику. Он признаёт: в те годы он, вероятно, слишком гордился «примерным ребёнком», пока другие родители жаловались на бунтарство. Шейн был ангелом. Упрямым, сложным, без чувства самосохранения и без понятия о балансе — но ангелом. И да, если приходилось кого-то наказывать, то это обычно касалось хоккея, а Юна была не лучше его. — Ладно, — Шейн качает головой. — Но допустим, я бы нарушал всё. — Шейн… — И был бы бунтарём, грубым, сложным… Что бы ты сделал? Он сжимает кружку так, что Дэвид боится — сейчас треснет. Наверное, в этом и смысл: занять руки, пока мозг роется в чём-то куда более остром. — Ну… посадил бы под домашний арест, наверное. Телефон бы забрал. — Ты даже не смотрел мой телефон. — Я тебе доверял, — честно говорит Дэвид. Лицо Шейна застывает. — Да, знаю. Но если бы я сделал что-то по-настоящему плохое? Например, соврал про оценки, прогуливал школу… Он явно нащупывает примеры, не из собственного опыта — скорее, из представления «что такое плохо» в голове отличника. — Я бы сначала попытался понять, почему, — осторожно отвечает Дэвид. Шейн смотрит в окно на вечерний свет. — А если бы я продолжал? Если бы я был просто… — он ищет слово, глаза становятся пустыми и неуверенными. — Плохим? Просто плохим? Дэвид не удерживается и коротко смеётся — слишком громко для нынешнего настроения. — Такого не бывает, Шейн. Люди не бывают «просто плохими». — А если бы ты так думал? Если бы правда так думал? Ага. — Мы всё ещё про Илью, да? Он попал в точку — Шейн вздрагивает. — И всё? Домашний арест? — Я однажды не пустил тебя на тренировку, когда у тебя была ветрянка, и думал, что травмировал тебя на всю жизнь, — напоминает Дэвид. — Думаю, домашнего ареста хватило бы. И вообще… — он отбрасывает привычную осторожность и всё-таки берёт Шейна за руку. — Нет ничего, что ты или Илья могли бы сделать в детстве, за что заслуживали бы чего-то хуже. Он говорит это, зная, каким самоуверенным, резким, вызывающим Илья кажется на льду. И зная, что в нём нет ни одной по-настоящему плохой черты. Шейн долго молчит, переваривая. Пальцы в его руке сжимаются почти до белизны. — Я думаю, его отец… — он тяжело моргает. — Я думаю, его отец был полным ублюдком. — Да, — тихо вздыхает Дэвид. — Похоже на то. Иногда трудно понять, чего ищет Шейн — подтверждения или спора. Сейчас он резко поднимает голову. — Он тебе что-то сказал? — Ни слова, — честно отвечает Дэвид. Он видел Илью рядом с братом. Видел достаточно. Алексей Розанов — человек, привыкший давить. Братья могут драться. Могут ранить. В менее ужасном мире этого было бы достаточно. Но Дэвид видел и другое — за кухонным столом. В том, как Илья иногда двигается с осторожной точностью, как будто проверяет радиус каждого жеста, словно всё ещё ждёт, что из-за пределов поля зрения вылетит быстрая, неожиданная рука. Даже ненавидимые игроки не отслеживают воображаемые шайбы у себя дома. — Шейн, — мягко говорит он, сжимая пальцы сына. — Об этом тебе нужно говорить с ним. Не со мной. Но Шейн не останавливается. Он допивает чай одним глотком, наклоняется вперёд, локти на столе, рука выскальзывает из ладони отца. — Он не просто не говорит, — тихо говорит он. — Он пугающе хорошо скрывает всё. В прошлом месяце играл с почти вывихнутым коленом. Я узнал только потому, что он чуть не уронил меня с лестницы, когда нога окончательно сдала. Образ заставляет Дэвида вздрогнуть. Он помнит с хирургической точностью каждый выбитый зуб Шейна, каждый перелом носа, каждое сотрясение — и как тот упрямо рвался играть дальше. Он всегда считал это особенностью хоккеистов, воспитанных на алтаре результата. Но если у тебя никогда не было человека, который заботится о тебе… ты, вероятно, перестаешь знать, что с этим делать, когда такой человек появляется. Хоккей — жестокий спорт. Не один мальчишка списывал синяк под глазом на «случайную шайбу» и улыбался, чтобы никто не копался глубже. Хотя Илья… не из тех, кто улыбается. Шейн хлопает ладонью по рту, будто сказал вслух то, что не должен был, и теперь уже не запихнёшь обратно. — О боже. Это… это ещё один признак? Типа ты только что… — он сжимает кулак и вдавливает его в ямку под ключицей так сильно, что сквозь ткань видны очертания костей. Вид у него такой, будто сейчас стошнит. Но дело в том, что Шейн пришёл сюда уже с этой мыслью. Иначе зачем приходить одному? Зачем выспрашивать у Дэвида, где проходят границы наказания, если не потому, что в этом одном пункте они с Ильёй никогда не совпадут? Подтверждение или опровержение. — Мы этого не знаем, — жёстче, чем обычно, говорит Дэвид, пытаясь сбить нарастающую панику. — Шейн, мы вообще ничего этого не знаем. Понял? Шейн резко вскакивает. Кружка едва не летит за ним, но он в последний момент ловит её и прижимает к столешнице. Три коротких шага туда и обратно по кухне. Руки в волосах, пальцы дёргают за корни так, будто он пытается вытащить из головы что-то ядовитое. — Господи, блядь, — выдыхает он сквозь зубы. — Мне нужно ехать. Мне надо… Он не договаривает, но по лицу, по заострившейся линии челюсти ясно — это чистый инстинкт: бежать или драться. — Эй, — начинает Дэвид, протягивая руку, но Шейн уже мчится по коридору. Хлопок входной двери сотрясает дом. Дэвид почти идёт за ним. Он уже в обуви, стоит у двери — и останавливается. Почти тридцать. Вот так это выглядит. Это уже не тот мальчик, которому он клеил пластырь и давал леденцы без сахара. Что бы это ни было — срыв, паника, отчаянная потребность увидеть Илью и обнять — это не его дело. Не сейчас. Их дело — это их дело. Они слишком взрослые, чтобы он врывался в эпицентр шторма. Он может только подать сигнал. Странная привилегия — быть одним из немногих, чьи звонки Илья не сбрасывает автоматически. На этот раз он отвечает ровно после трёх гудков. — Алло? Голос ровный, почти скучающий — если не знать, как слушать глубже. — Привет, парень. Это Дэвид. Пауза. — Всё… в порядке? Ещё одна пауза — теперь со стороны Дэвида. Он смотрит в окно, как солнечный свет режет стекло, пока машина Шейна выезжает с подъездной дорожки, и думает о том, чего говорить не стоит. — Шейн едет к тебе. — Вдох. — Он… немного не в себе. Молчание Ильи — отдельное искусство. По нему можно читать лекции о том, как человек говорит, ничего не говоря. — Понимаю, — наконец произносит он. — Спасибо, что сказали. — Не за что. Дэвид уже собирается положить трубку, когда Илья добавляет: — Он… он злится? Или просто расстроен? Слова звучат так осторожно, что у Дэвида сжимается грудь. — Честно? Думаю, он волнуется, — говорит он, прислоняясь к холодильнику и чувствуя каждый прожитый год. — Запутался в узле, который не может развязать. Но ты знаешь, какой он. Пауза. — Да, — тихо отвечает Илья. — Знаю. Они не прощаются. Дэвид убирает телефон в карман и стоит, упираясь большим пальцем в линию челюсти. Больше он ничего сделать не может. Только ждать и верить, что дети разберутся. Сообщение от Шейна приходит ближе к полуночи. Короткое извинение и обещание, что он добрался домой. Ни слова об Илье. Пока Дэвид решает, что на этом всё. Ровно через неделю Юна уходит на йогу. Через пять минут на пороге стоит Илья. Он должен быть на тренировке. Дэвид должен был рассказать Юне о том разговоре. Они смотрят друг на друга — неловко. Под мышкой у Ильи коробка с пазлом. Это одновременно совсем не то, чего Дэвид ожидал, и абсолютно в его стиле. Сложный пейзаж — тёплый калабрийский камень, стеклянно-синее море. Илья крутит коробку в руках, как футбольный мяч, пока они стоят в прихожей. Вместо спортивного костюма — дорогая неброская кофта на молнии и идеально сидящие джинсы, будто он сошёл со съёмки для журнала. Но челюсть напряжена, плечи — как тектонические плиты перед сдвигом. Дэвид понимает, что просто стоит и перегораживает проход. — Тренировку отменили? — наконец спрашивает он. Илья пожимает плечами, умудряясь выглядеть одновременно невинным и виноватым. — У меня есть дела поважнее. — Он поднимает коробку. — Давно мы не собирали пазл, да? Причин отказываться нет. И это лучше сотни сценариев, которые Дэвид прокручивал в голове всю неделю. — Конечно. На кофейном столике? Юна вернется с йоги примерно через час. Или хочешь дождаться и сделать сюрприз? — Думаю, лучше без сюрприза, — сухо отвечает Илья. Они устраиваются на ковре перед камином. Первые десять минут молчат. Сортируют края, небо отдельно от земли. Щелчки картона и дыхание. В сосредоточенности Ильи есть что-то почти деловое. Пазлы — последнее, что Дэвид когда-либо ожидал от него. Но это уже четвёртый, который они собирают вместе. Нейтральная территория. Безопасная. Когда Дэвид возвращается с кухни с тарелкой закусок, Илья уже выложил почти весь периметр, строя рамку с концентрацией олимпийского биатлониста. — За рекордом идёшь? — с лёгким вызовом спрашивает Дэвид. У Юны карты. У него — пазлы. Илья улыбается открыто. — Люблю бить рекорды, — говорит он. И Дэвид в который раз замечает, сколько у них с Шейном общего. Ещё немного тишины. Часы тикают — старые Bulova, от отца Юны. Дэвид вспоминает тихие воскресенья своего детства, когда родители существовали в доме, как частицы в подвешенном состоянии, сближаясь только гравитацией третьего объекта. Первым нарушает тишину Илья. — Мужчины Холландеры очень драматичные, да? — Такое уже говорили, — Дэвид откидывается назад, разминая колени. — Конкретнее? Он неделю представлял, как может выглядеть их следующая встреча. Через два дня он собирается на игру Шейна. Наверное, не стоило удивляться, что Илья решил схватить ситуацию за рога раньше срока. Илья не поднимает глаз, но уголок его рта кривится. — Шейн уверен, что я полон тайной драмы. Драма каждый день. — Пауза. — Может, не совсем так. Дэвид наблюдает, как Илья собирает этот сине-зелёный мир с той же аккуратностью, понимая: это будет и спектакль, и признание. — Он умный парень. И интуиция у него хорошая. Илья фыркает. — В России большинство событий не такое большое шоу. — Он кивает на пазл: острые скалы, яркие, пока только края. — Русская норма и канадская норма — это не одно и то же. — Ты пробовал это объяснить Шейну? — Постоянно. — Илья приподнимает бровь. — Он очень упрямый. Он переворачивает детальки неба большим пальцем — и только тогда Дэвид замечает шрамы. Светлые, неровные, старые. Почти как у него самого. — Когда я был дома, у меня был тренер, который бросал конёк мне в голову. За промах на тренировке. — Пожимает плечами. — На следующий день я не промахнулся. Всё нормально. Дэвид замирает. — В голову? Это не шок — такие истории он слышал. Но образ вспыхивает в голове слишком ярко: подросток Илья, талантливый молодой хоккеист, подающий надежды, в мире, далёком от уютных канадских арен. Илья снова пожимает плечами — на этот раз почти с дрожью. — Да. Здесь иначе. В Канаде, если тренер кричит, вы вызываете адвоката. В голосе — оттенок, в котором можно услышать и насмешку, и уважение. Или растерянность. Хорошие тренеры есть везде. Плохие — тоже. В Канаде, в России. Но Дэвид не может представить, чтобы кто-то из тренеров Шейна бросил в него что-то серьёзнее дружеского хлопка по шлему. Илья приподнимает бровь — едва заметно, с оттенком иронии. — Может, поэтому мы с Шейном всё время… — он машет рукой, подыскивая слово. — Сталкиваемся? — У Шейна обострённое чувство справедливости, — осторожно предлагает Дэвид. — И, думаю, в этом вы с ним похожи. Он прочитал о бойфренде сына всё, что только можно было найти. Половина — чушь. Остальное — преувеличение. И не одна статья упоминала, как Илья укладывал кого-то на лёд за неспортивное поведение — и на льду, и за его пределами. Илья продолжает, не сбиваясь: — В России мальчикам нельзя быть мягкими, — говорит он так, будто сообщает прогноз погоды. — Сломал челюсть — играешь дальше. Сломал руку… ну, играй другой. Он поднимает свою ладонь, крутит её так, словно не помнит, как она вообще должна двигаться. У Дэвида неприятно сжимается желудок. — В Канаде хоккей, наверное, такой же, — пожимает плечами Илья. — Но правила. Я не думаю, что Шейн когда-нибудь это поймёт. Он… очень ваш сын. Надеюсь, правильно выразился. В голосе есть нежность — столько же, сколько и усталой досады. Он говорит о милосердии Шейна как о редкой генетической аномалии, а не о банальной человеческой эмпатии. Дэвид фыркает, переворачивая деталь пазла и подгоняя её почти наугад. — В нём и от матери немало. Губы Ильи смягчаются. — Мой отец думал обо мне так же. Странное сочетание. Он выглядит так, будто это воспоминание приносит ему радость. А звучит так, будто он признаётся в преступлении. Никто из мальчиков не рассказывал прямо, что случилось с матерью Ильи. Да и не нужно. Благотворительный фонд по профилактике суицида не называют именем женщины просто так. Дэвид знает лишь одно: Илье было двенадцать, когда она умерла. — Вы хотите знать, был ли мой отец чудовищем? — говорит Илья, и лёгкость тона сбивает с толку. Он даже не делает паузы, просто подвигает собранную рамку ближе к центру стола. — Он был очень обычным. Дэвиду хочется многое на это сказать, но он понимает, почему Шейн пришёл к нему тогда, и задаёт встречный вопрос: — Он тобой гордился? Илья пожимает плечами. Не беспомощно — просто как отсутствие конкретного ответа. — Кто знает? Невозможно понять. Наверное, нет. Он любил сильных мальчиков. Любил порядок. Меня не любил, но это нормально. Я тоже его иногда не любил. — Голос остаётся ровным, будто это не про него. — Я был плохим сыном. Не таким, как Шейн. — Он поднимает взгляд — не улыбаясь, но мягко. — Я всегда был проблемой. Дэвид поднимает бровь. — Он был с тобой жёстким? Если у него и были сомнения, насколько сильно Шейн любит этого человека, они исчезают при виде пустого блеска в глазах Ильи. Кровь из камня. — Он был справедливым, — сразу отвечает Илья. Слишком чётко. Слишком выучено. — Если я делал плохо, я платил. Всё честно. — Думаю, у нас разные определения слова «честно». — Да, — признаёт Илья. — Наверное. Шейн тоже так считает. — Шейн тебя любит. Любовь возвращает жизнь в его лицо. — Да. Он думает, что и все остальные должны. Даже если я мудак. — Даже если, — повторяет Дэвид. — Илья, как ты думаешь, если бы всё было наоборот? Если бы ты был моим сыном, а Шейн — сыном твоего отца? Илья хмурится. — Мой отец любил бы сына вроде Шейна. — Пауза. — Если не считать… ну, что он гей. Да, эту тему они даже не начинали. — Большинство сказало бы, что вы с Шейном ничем не хуже друг друга, — осторожно говорит Дэвид. Он всё ещё помнит, как правильно закидывать удочку. — О, ну они ошибались бы, — глаза Ильи искрятся тем особым светом, который появляется только при разговоре о Шейне. — Я гораздо лучше, да? Это будет наш секрет. Дэвид знает: это единственный раз, когда Шейн простил бы ему то, что он сейчас скажет. — Да. Наверное. Мгновение — и на лице Ильи растерянность, почти детская. Дэвид не даёт ему опомниться: — Так вот. С учётом всего этого — я не вижу ни одной причины, по которой любой отец не считал бы тебя своей гордостью. Илья захлопывается. Не резко. Не драматично. Просто — щёлк. Тишина становится тяжёлой. — Понимаю, откуда он это взял, — говорит он. И в этом голосе — самая сильная злость, какую Дэвид от него слышал. Дэвид не давит. Не добивает. Не развивает. Это не разговор, который можно выиграть за один вечер. Он возвращается к пазлу, будто ничего не случилось. Секунды тянутся. Десять. Двадцать. Минуту. Постепенно напряжение в плечах Ильи ослабевает. Он всё ещё смотрит в камин, когда Дэвид говорит: — Это небо никуда не двигается без ещё одной пары глаз. Илья возвращается к столу, не встречая взгляда. — Небо всегда самое сложное. Все кусочки одинаковые. — Значит, будем наслаждаться мучением, — улыбается Дэвид. — Хочешь что-нибудь выпить? Воды? Колу? Юнину безвкусную IPA? Или для водки слишком рано? Губы Ильи сжимаются, будто он действительно обдумывает вариант. — Кола подойдёт. Спасибо. Маленькая победа. Когда Дэвид возвращается с банками, Илья тихо говорит: — Извините. Я не хотел быть грубым. — Ты и не был, — мягко отвечает Дэвид. — И не обязан продолжать этот разговор, если не хочешь. Но… если что — ты не проблема, парень. — Я — проблема, — почти шёпотом возражает Илья, придвигаясь на полдюйма ближе к столу. — Но ничего. Некоторые такими рождаются. Шейн всё равно меня любит. — Есть за что, — говорит Дэвид. Илья не поднимает глаз. Дэвид смотрит на часы. Да. Пора подключать Юну.