Право на ошибку

В глобальном смысле Дэвид и Юна приходят к следующему выводу: важнее создать для Ильи стабильную, поддерживающую среду, чем заставлять его разбирать прошлое по косточкам. Они будут рядом, если понадобится. Но переписать его детство они не могут. Зато могут быть для него настоящим — здесь и сейчас. Юна буквально расцветает. Шейн терпеть не может сюсюканья. Илья же не раздражается — он теряется. Но очень быстро они понимают: нет ничего, что радовало бы его больше, чем возможность сделать счастливыми тех, кого он любит. Он учится играть с Юной в карты. Тренируется до тех пор, пока Дэвиду не приходится выгонять их из-за стола: — Три часа ночи. Кто-то из вас должен проиграть. Они называют это «доиграем потом» и в следующий раз продолжают с того же счёта. Сейчас — 312 партий у Юны против 311 у Ильи. — Понимаю, почему ты его ненавидишь, — говорит Юна Шейну за ужином. — Шесть месяцев. Он играет всего шесть месяцев. Я играю с пяти лет. — Вот именно, — фыркает Шейн, толкая Илью коленом под столом. — Он такой мудак. Илья сияет остаток дня. Дэвид всегда держит дома новый пазл. Их уже около тридцати — аккуратной стопкой на шкафу. Илья всё равно приносит свои. Это спасает от другой крайности — от его склонности дарить абсурдно дорогие подарки. Шейн направляет его энергию на поиск самых идиотских пазлов в мире. Дэвид благодарен. Он не уверен, что готов к мысли, что парень его сына купит ему машину. Машины — это территория Дэвида. Он ничего не понимает в механике или инструментах. И Илья — тоже. Но через Светлану у него каждые пару месяцев появляется новый блестящий «проект». Однажды утром Дэвид приходит к дому Ильи с ведром, чтобы помочь помыть машины. — Не волнуйтесь, у меня есть контакты официального дилера, они разберутся, — замечает Илья. — Уверен в этом, — кивает Дэвид. Через шесть часов после его звонка у дверей стоял официальный представитель Bugatti с огромной фирменной коробкой и инструкцией, написанной так, будто речь шла о запуске шаттла. Илье хватает десяти минут, чтобы обнаружить прелесть пенного пистолета. В первый раз он покрывает пеной себя, Дэвида и соседского терьера. Во второй — выстраивает машины в ряд для сравнительного анализа. В итоге неизвестно, стали ли они чище, но Илья, гоняющийся по газону за пузырями, смеющийся, открытый — стоит того. Дэвид понимает, почему Шейн от него так без ума. Со временем они замечают: Илья счастлив не тогда, когда его балуют, а когда включают в ритуалы семьи. Ему нужен порядок. Структура. Роль. Дайте ему задание — накрыть на стол, перемешать карты, сходить за продуктами — и он расцветает. Похвалите просто так — и он настораживается. Но если он заслужил похвалу делом — он впитывает её до последней капли. К маю он первым встаёт к плите в «день пасты» и последним уходит из-за стола, даже если в пять утра тренировка. Дэвид почти забывает, как это — тревожиться за Шейна. Кажется невозможным — после двадцати восьми лет родительства. Но глядя на них вдвоём, он чувствует: они нашли какой-то новый уровень равновесия. Что-то прочнее влюблённости. Долговечнее радости. Илья счастлив. Шейн счастлив. Юна счастлива. Мир Дэвида в порядке. Пока одна холодная суббота всё не переворачивает. Шейн в Монреале. Илья неделями пропадает на тренировках. Когда заходит, засыпает на диване через полчаса. Последний раз был больше десяти дней назад. Сегодня домашняя игра. У Ильи никогда никого нет на трибунах. Юна хочет пойти, но признаёт: мать Шейна — лицо более узнаваемое, чем его отец. Она дуется, когда Дэвид уходит. Он надевает неброскую тёмно-синюю куртку и покупает билет под самой крышей. Разминочные броски — два лёгких гола, четыре щелчка по борту. Команда подшучивает. Играют против «Рейнджерс». С каждой сменой защитник всё жёстче врезается в Илью. Проблема не в том, как он играет. Проблема — в «Кентаврах». Оттаву разносят с первой до последней сирены. Вратарь падает драматично, словно викторианская дама. Защита разваливается. Илья везде — возвращается, создаёт моменты, но его партнёры будто на две передачи медленнее. Когда он садится на скамейку, он молчит. Не спорит. Не психует. Просто — холоден. Хирургически. Ледник. К концу второго периода — 6:1. Большинство зрителей не возвращается на третий. Где-то под конец Дэвид понимает: Илья заметил его. Когда сирена звучит, телефон вибрирует. «Буду через 30 минут». Ровно через тридцать — стук в окно машины. Илья садится. Челюсть будто щёлкает в момент, когда дверь закрывается. — Вы разочарованы, — говорит он, глядя на свои руки. Конечно, он разочарован. Он знает, чем Илья пожертвовал ради Шейна. Дэвид включает передачу. — А ты? — Конечно, — быстро отвечает Илья. Он закрывается. Уходит внутрь себя. Даже «спасибо, что пришли» звучит как протокол. Дэвид ведёт молча. Длинной дорогой вдоль канала. Первые километры — тишина. Илья не говорит ни слова, когда они проезжают поворот к его дому. Он нуждается в семье. Даже если не умеет просить. Когда они подъезжают, в окнах горит свет. Юна ждёт. На диване — его любимый плед. Из кухни пахнет борщом. — Привет, дорогой, — Юна обнимает Илью. На каменном лице появляется первая трещина. Он держится две секунды, потом отстраняется, проводя рукой по челюсти. В глазах — паника. Юна усаживает его за стол. Борщ ярко-малиновый в белых тарелках. Илья бледнеет ещё больше. — Хочешь хлеба? — Дэвид пододвигает корзинку. Илья смотрит на неё так, будто это приговор. — Игра была кошмарной, — пробует Дэвид. Илья сжимает кулаки на столе. Пауза. — Традиция, — говорит он с вымученной улыбкой. — «Кентавры» всегда проигрывают «Рейнджерс». Закон природы. Он наливает суп, но не ест. Сидит, напряжённый, глядя на красный ободок тарелки. Юна кладёт кусок хлеба ему на край. Он не двигается. Она разламывает его пополам. Илья берёт меньший кусок. Сжимает. Пока тот не превращается в бесформенный, белый ком. Дэвид вдруг вспоминает, как учил маленького Шейна лепить из пластилина змейку. И изо всех сил старается не улыбнуться. Дэвид откашливается и пробует снова: — В гостиной коробка с пазлами, если ты хочешь… — Нет, спасибо. Голос Ильи ровный, почти безжизненный. Он аккуратно кладёт хлеб обратно и спустя мгновение медленно отодвигает миску от себя. — Я… я бы предпочёл, чтобы мы… если можно, просто… Дэвид и Юна переглядываются. Илья иногда запинается, когда сильно взволнован, но сейчас дело явно не в английском. Они откидываются на спинки стульев и ждут. Юна наливает всем воды. Дэвид пьёт просто чтобы занять руки. Через несколько минут Илья поднимает взгляд на Юну. Глаза такие яркие, что Дэвиду кажется — сейчас заплачет. Он сглатывает, выпрямляет плечи, поворачивается к Дэвиду. Открывает рот. Ничего. — Давай, — мягко подталкивает Дэвид. — Мне жаль, — выговаривает Илья, теперь обращаясь к ним обоим сразу. Слова падают тяжело, как будто стол сейчас треснет пополам. — Очень жаль. Я не хочу, чтобы вам пришлось этого делать. В комнате будто становится жарче. Дэвид чувствует, как давление медленно поднимается. — Делать что? — он пробует пошутить. — Есть суп? Ты не обязан доедать, если не нравится. Никто не обидится. Илья издаёт звук — не вздох, а болезненный глоток, такой громкий, что у Дэвида самого першит в горле. — Не из-за супа, — слова будто скребут. — Просто… — он кладёт ладони на стол и вдруг смотрит Юне прямо в глаза. Искусственное хладнокровие возвращается, всё внутри него выпрямляется, напрягается, готовясь к удару. Голос Юны спокойнее, чем Дэвид ожидал. — Илья, что бы это ни было, просто скажи. Ты можешь сказать нам всё. Слово «всё» едва заметно дрожит. Илья кивает. Слишком много раз. Пока сам себя не останавливает. — Я бы предпочёл просто покончить с этим. Если вы не против. Стул скрипит под его весом, но взгляд не отрывается от Дэвида. Дэвид даёт ему пространство. — Можешь не торопиться. Никакого давления. Скажи нам, как помочь тебе. — Я… пожалуйста. Юна слегка наклоняет голову. — Милый, а что, по-твоему, сейчас произойдёт? Дэвид хмурится. Неужели она имеет в виду то, о чём он думает? — Илья? — голос выходит резче, чем он хотел. И Дэвид впервые видит, как человек вздрагивает одними только глазами. Юна в ужасе резко откидывается назад, задевая стакан. Стекло падает, разбивается. Звон разбивает напряжённую тишину. Илья вскакивает первым. Уже на коленях, собирает крупные осколки. И слова начинают сыпаться из него — настоящие, без фильтра. — Всё нормально, не трогайте, я уберу, — быстро, настойчиво. Каждый раз громче, когда Юна пытается встать. — Всё хорошо. Пустяки. Несчастный случай, правда же? Несчастный случай. Он смотрит на Дэвида из-под опущенных ресниц. Ждёт продолжения. Дэвид, чувствуя странную отстранённость, берёт Юну за руку. — Ничего страшного, — говорит он ей. Но слышит: это нужно не ей. Юна сжимает его пальцы до боли. Илья методично сметает стекло в полотенце, относит в мусор, промывает тряпку, проверяет пол подушечками пальцев, выискивая мельчайшие осколки. Только потом встаёт, поднимая руки, будто отходит от места преступления. — Не первый раз, — широко, неестественно улыбается. Он выносит мусор на улицу — наверняка чтобы никто не поранился — возвращается, достаёт новый стакан, наливает воду Юне. — Попробуем ещё раз? Он так решительно спокоен, что кажется — убеждает не себя, а саму вселенную. — Не знаю, зачем я так дёрнулась, — тихо говорит Юна. — Спасибо, дорогой. Она не может смотреть на него прямо. Илья смягчается, когда глядит на неё. — Может быть, нам лучше в другую комнату? — осторожно предлагает он. Первая слеза катится по её щеке. — Нет, Илья. Я никуда не уйду. Сядь, пожалуйста. Он садится. И теперь дрожь уже не скрыть. — Мне жаль, — шмыгает он. — Это будет единственный раз. Я обещаю. — Сынок, — Дэвид чувствует, как сердце стучит в горле, — объясни, что происходит. Мы сделали что-то, чтобы ты чувствовал себя небезопасно? Илья искренне удивлён. — Нет. Вы замечательные. Очень добрые. Я ценю, что вы пришли на игру. Может… может, это даже лучше. Я не думаю, что вы хотите это делать. Поэтому я извиняюсь. Я сделаю это проще для вас. Если смогу. — Илья, — Юна мягко заставляет его поднять подбородок. — Тебя никто не будет наказывать. Ни я. Ни Дэвид. — Она проводит ладонью по его щеке. — И ты не будешь наказывать себя ради нас. Здесь так не принято. — Хорошо. Но допустим, я нарушил все правила. Был грубым. Сложным. Непослушным. Что бы вы сделали? Господи. — Я знаю, — торопливо добавляет Илья, беря её за руку. — Шейн не... — Нет, — твёрдо перебивает Юна. — Не из-за Шейна. И не из-за тебя. Никогда. Ни при каких условиях. Илья смотрит на неё с обожанием. — Всё в порядке, — уверяет он. Потом переводит взгляд на Дэвида. — Правда. И Дэвида наконец прошивает понимание. Илья утешает её. Но ещё — он наблюдает, как Дэвид наблюдает за ней. Дэвид никогда не видел фото Ирины Розановой. Не знает, на кого Илья больше похож. Но вдруг перед глазами — женщина с такими же кудрями, сидящая за столом и плачущая так же, как сейчас Юна. Если бы Дэвид хоть раз поднял руку на Шейна, Юна бы сковородкой раскроила ему череп. А Ирина? И чего это ей стоило? И Дэвид понимает: для Ильи избегать ошибок значило защищать не только себя. Юна сейчас не достучится. Илья уже играл этот сценарий. Дэвид встаёт. Сердце колотится. Опускается перед Ильёй на колени. Снизу тот кажется огромным. Но в его глазах — мальчик. — Илья. Сынок. Послушай меня. Я не злюсь на тебя. Я не разочарован. Ты можешь проиграть каждую игру до конца карьеры — и я не буду разочарован. Но самое главное — даже если бы был… я никогда не причиню тебе боль. Что бы ты ни сделал. Он не знает, что страшнее: иметь такую власть над чужим страхом — или видеть, насколько Илья голоден до семьи, что привязался к ним так быстро и так беззащитно. Это из-за Шейна. Илья не умеет вполсилы. Ради Шейна он перевернул жизнь. Ради Шейна он рискнул своим сердцем. Илья молча поднимается и подаёт руку. Помогает Дэвиду встать. Не отпускает. — Думаю… — он сглатывает, — я вас обидел. Это не было намеренно. Я знаю, что вы не… Не проблема. Не тот человек. Проблема — он. Илья считает, что доводит даже любимых людей до необходимости его наказывать. Это разбивает Дэвиду сердце. Но даёт направление. Он притягивает Илью в объятие. Крепко. До боли в рёбрах. И не отпускает, пока тот не расслабляется. Илья снова дрожит — но уже не от страха. От чего-то древнего, слишком долго замурованного внутри. Он почти помещается в руках Дэвида — как когда-то маленький Шейн после поражений. Сначала дрожь. Потом его внезапно отпускает. Юна обнимает их обоих, прижимается щекой к спине Ильи. Они стоят так, пока его дыхание не становится ровным. — Я не хочу всё испортить, — тихо говорит Илья. — Ты не портишь, — Юна гладит кругами между его лопаток. — Мы тебя любим. И ничто этого не изменит. — Сейчас говорите так… потом будете жалеть. Я знаю... Дэвид прижимает его крепче. — Не недооценивай себя. Ты теперь наш. Навсегда. Победы или поражения — без разницы. Это звучит голосом его собственного отца. Когда Илья наконец отстраняется, глаза красные и влажные, Юна ведёт его к плите. — Поешь. Не обязан. Но станет легче. Он садится. И теперь не вздрагивает, когда они занимают места по обе стороны. Он смотрит на них. На одного. На другую. Запоминает, как должно ощущаться за столом. Пытается снова извиниться. — Ни слова больше, — мягко, но твёрдо обрывает Юна. Она наливает воду, накрывает его ладони своими. Невозможно. Дэвид думает обо всех цветах на крыльце, о покупках, о безупречно подметённом коттедже. О том, как Илья зарабатывал место за этим столом. Как это — жить в постоянном страхе потерять даже ту малую крошку принадлежности. Они болтают о пустяках. О собаке, ездящей на автобусе. О новом двустороннем пазле. О Шейне в детстве — Илья слушает особенно жадно. Про хоккей — ни слова. Про брата, отца, мать — ни слова. К концу ужина дыхание у Ильи ровное. Руки не дрожат. Юна убирает кудряшку с его лба. — Думаю, тебе нужен сон и нормальный домашний завтрак. Комната Шейна готова. Можешь спать в его кровати. Лучше, чем возвращаться в пустой дом. — Позвони Шейну, — улыбается Дэвид. — Мы телевизор погромче сделаем. — Но он поймёт, что я… расстроен. — И пусть, — говорит Юна. — Позволь ему позаботиться о тебе. — Да. Хорошо. Спасибо. За борщ и… Он обрывает себя. И слава богу. Если он начнёт благодарить за «то, что не наказали», Дэвид разревётся. Илья уходит на террасу с телефоном. Дэвид убирает со стола. Юна наливает им вина. Они молчат, пока не садятся на диван. Тогда Юна всхлипывает и прячет лицо у него в груди. Он гладит её волосы. — Сколько стоят билеты до Москвы? — шмыгает она. Дэвид фыркает. — Поздновато. Он уже несколько лет как мёртв. И всё же он думает: если бы тот был жив… Илья — метр девяносто, стена из мышц — поднял бы руку в ответ? Или принял бы всё, что, как ему казалось, заслужил? Каждое лето, когда он возвращался в Россию — было так? Дэвид никогда в жизни так не ненавидел мёртвого человека. — У него, наверное, есть могила, — бурчит Юна. — Можно было бы на неё сходить. — Господи, как же я тебя люблю. — Мы не можем его отпустить, — говорит Юна. Как будто это вообще обсуждалось. — Да, — отвечает Дэвид. Они ведь всегда хотели ещё детей.