Право на ошибку

Дэвид догадывается, что Илья что-то рассказал Шейну, потому что Шейн был в Нью-Йорке, когда они легли спать, а к семи утра уже стоял у них на кухне. Он едва успевает поздороваться с Дэвидом и Юной — и тут же запирается с Ильёй в своей детской спальне. До самого полудня оттуда не доносится ни звука. — Я сказал тренеру, что уезжаю по семейным обстоятельствам, типа ЧП, — произносит Шейн за обедом, ковыряя салат. Выглядит он так, будто не спал всю ночь. И во взгляде у него что-то жёсткое, непривычно вызывающее, почти агрессивное — будто он готов вцепиться в горло любому, кто посмеет что-то сказать. Дэвид не припоминает, чтобы Шейн хоть раз в жизни пропускал работу. Илья тоже не похож на человека, который выспался. Хотя Дэвид знает — Юна заглядывала к нему после полуночи, и его в комнате уже не было. Глаза у него красные, плечи сгорблены, будто он несёт на себе невидимый груз. Они с Шейном слишком крупные, чтобы уместиться на одном стуле за кухонным столом, не усевшись буквально друг другу на колени. Но они всё равно сидят почти вплотную. Каждый раз, когда Шейн чуть двигается, тело Ильи следует за ним — бессознательно, как цветок, тянущийся за солнцем. Дэвид не станет спрашивать, о чём они говорили. Захотят — расскажут сами. Шейн явно что-то знает. Возможно, больше всех на свете. И это уже прогресс. Они почти не разговаривают за едой, но молчание не давит. Илья не убирает руку со спины Шейна. Шейн, кажется, даже не замечает, как каждые несколько минут зарывается пальцами в волосы Ильи. Дэвид чувствует, как его распирает от гордости. Больно, беспомощно — но все еще от гордости. За обоих. За Илью — по понятным причинам. И за Шейна — который обычно ужасно справляется с большими эмоциональными потрясениями, но сейчас полностью включён, собран и излучает такое спокойствие, какого Дэвид у него, кажется, никогда не видел. Гордость — почти физическая. Тёплый, распускающийся цветок в груди, о существовании которого он не подозревал с тех пор, как привёз Илью домой. Но и печаль — тоже физическая. Ком в горле, тянущая боль, в которой сквозит почти детское желание топнуть ногой и проклясть весь мир за то, что жизни этих двух мальчишек оказались такими тяжёлыми и запутанными — незаслуженно тяжёлыми. После обеда он загружает посудомойку один. Шейн мягко, но настойчиво вытаскивает апатичного Илью к подъездной дорожке. — Я отвезу его домой, — говорит он, и глаза у него стеклянные. — Спасибо. За то, что заботились о нём. Дэвид слишком хорошо знает Шейна, чтобы попытаться сейчас его обнять. Он отчаянно хочет — но Шейн слишком взвинчен, слишком обнажён, чтобы выдержать ещё одно прикосновение. Вместо этого Дэвид притягивает к себе Юну. Илья выпрямляется, смотрит им обоим прямо в глаза, когда прощается, и успевает ещё раз шепнуть благодарность — почти выпаливает её, прежде чем кто-то успевает его остановить. Как только он оказывается на переднем сиденье арендованной машины Шейна, он будто складывается пополам. Но видно, что ему было важно сыграть роль. Выстоять. Дэвиду это не нужно. Юне — тоже. Илье нужно. Ему нужна видимость нормальности. Нужно притвориться — хотя бы на минуту, — что последних двадцати четырёх часов… а может, и последних двадцати восьми лет… не существовало. — Звоните нам, — просит Юна. — По любому поводу. Дэвид верит Шейну, когда тот кивает: — Обещаю. Жизнь продолжается. Сезон идёт своим чередом. Юна в этом году немного перебарщивает с Рождеством. У Шейна обычно почти нет выходных в праздники, поэтому раньше всё проходило скромно, тихо. Но не в этот раз. — Тебе не кажется, что это уже перебор? — Шейн обычно чаще на стороне матери, чем Дэвида, но сейчас они с отцом солидарны. Дэвид, у которого за плечами десятилетия опыта, знает: спорить бессмысленно. Шейн бодро шагает прямо в ловушку. — Нет! Иди вешай гирлянды, — командует Юна, впихивая ему в руки картонную коробку. Шейн берёт её скорее по привычке, чем по желанию. — Вообще-то, Илья выше, — замечает он. — Илья занят, — объявляет сам Илья. Он сидит за кухонным столом, сгорбившись над своим творением, язык высунут от сосредоточенности. Вид у него одновременно комичный и трогательный: распухший нос и гордые остатки синяка под глазом после последней игры. Перед ним аккуратно испечённые детали пряничного домика — осталось только покрыть их глазурью. Готовить умеют и Илья, и Шейн. Но художественные способности — не их сильная сторона. При всей своей филигранной моторике Илья, благослови его Господи, совершенно не умеет работать с глазурью. Зато компенсирует это дикой, искренней увлечённостью. — Возьмите стремянки, — говорит Юна, ласково трепля Илью по голове. — Дэвид, кажется, нам нужно больше картошки. Картошки у них уже килограммов пять. — Понял! — кивает Дэвид. Эй, если это позволит сбежать из дома до того, как его втянут в ещё один рождественский хаос… — Я могу сходить, — с надеждой вставляет Шейн. Не в этой жизни, парень. Юна даже не удостаивает их ответом. Она уже порхает над плечом Ильи, поправляет маленький мешочек с глазурью и рассыпает вокруг него постоянный, бодрый метеоритный дождь похвалы. Дэвид надевает пальто, но задерживается в дверном проёме кухни. Он наблюдает, как внимание Ильи сужается до неровных стен его домика и снежных сугробов глазури, сползающих с крыши под странными углами. Вместо того чтобы пойти за гирляндами, Шейн ставит коробку на край стола и замирает почти в такой же позе, как Дэвид. Илья наклоняется ближе, укрепляя стены густыми белыми швами, а Шейн зависает у его локтя, как слишком внимательный прораб. Он хмурится — но не раздражённо. В его взгляде сосредоточенность. Почти благоговение. — Знаешь, — говорит Шейн, склоняя голову, — несущая способность этих контрфорсов вызывает вопросы. Илья вскидывает голову, возмущённый: — Я не знаю это слово. Контрфорс. — Подпорка. Опора, — Шейн берёт из набора одно из пряничных деревьев и крутит в ладонях, как антистресс. — Ты будешь делать конфетный сад или как? — Я даже стены не закончил! — Илья суёт ему дерево в руки — прямой вызов: продолжай вмешиваться и отвечай за последствия. — У тебя дом кривой, — невозмутимо замечает Шейн. — О! Мистер Архитектор! Это конструктивизм, — парирует Илья. — Хочешь идеально — бери линейку и черти чертежи. Дэвид благоразумно не уточняет, что технически они с Юной уже это сделали, когда раскатывали тесто. Он не самоубийца. — Это не спорт высоких достижений, — журит Юна, поправляя кудри Ильи. — Очень красиво, дорогой, не слушай его. Илья показывает Шейну язык. Да, это сигнал. Дэвиду пора оставить их наедине. Через два дня после Рождества Илья улетает в Ванкувер. Дэвид чувствует, как скрипят кости, когда Илья подхватывает его в крепкое объятие и обещает вернуться в следующую пятницу, чтобы они закончили пазл, который начали накануне вечером. Он смеётся, когда его опускают обратно на пол, и смотрит, как Юну закручивают в радостном круге — человек, который за последние дни, кажется, съел половину своего веса в сахарной глазури. — Ты опоздаешь на рейс, — улыбается Шейн, прислоняясь к стене. Мальчики вели себя прилично последние дни, но Дэвид абсолютно уверен, что волосы у Шейна не были такими растрёпанными до того, как он «пошёл помогать собирать вещи». Илья ставит Юну на пол, целует в обе щёки, благодарит — кажется, уже в пятнадцатый раз — а потом подбегает к Шейну. Он кладёт руку на его бедро — очень уважительно — и чмокает в уголок губ, явно больше для того, чтобы вывести из себя, чем возбудить. — Не скучай слишком сильно, — говорит он. — Я даже не замечу, что тебя нет. Илья театрально качает головой. — Твои родители знают, что вырастили такого ужасного лжеца? — Это семейное, — вставляет Дэвид. Врут они все отвратительно. — Да, — серьёзно кивает Илья. — Генетика... — До свидания, Илья, — подчёркнуто произносит Шейн, не в силах скрыть влюблённую нежность во взгляде. — Прощайте, Холландеры! — Илья посылает им всем нелепо преувеличенный воздушный поцелуй и мчится к машине с энергией человека, который знает: это продолжение, а не конец. Как только машина скрывается за поворотом, Шейн резко разворачивается. — У меня три часа до выезда. Нам нужно поработать. Дэвид тоскливо смотрит на спинку дивана. Он любит этих мальчиков всем сердцем, но господи, сколько же в них энергии. Ему бы вздремнуть. Юне с утра нечем заняться — Илья помог ей убрать кухню, и теперь она откровенно скучает. — Давай! — бодро говорит она. Шейн уходит в спальню и возвращается с ноутбуком. Кофе. Дэвиду понадобится очень много кофе. — …а это — для «зелёных флажков», то есть того, что ему точно понравится, — Шейн указывает на экран ноутбука. Открыта таблица на двенадцать вкладок, всё разложено по цветам, ячейки исписаны примечаниями. Последние полтора часа он методично проводит для Дэвида и Юны экскурсию по самому подробному анализу личности, который Дэвид видел за всю жизнь. — Можно фильтровать. Вот «provisional» — значит, к теме надо подходить осторожно. А это — то, что пока под вопросом или нужно больше данных, прежде чем считать это безопасной зоной, — продолжает Шейн, тыкая в густо прокомментированную ячейку. Дэвид не может разобрать эту цветовую кодировку, но Юна в полном восторге. Она уже дважды попросила доступ к фильтрам и всё ближе подвигается к клавиатуре, буквально вытесняя Шейна локтем. Дэвид любит своего сына больше жизни. Но это всё равно самая безумная вещь, которую он видел за очень долгое время. Сначала он думает, что это какой-то фэнтези-хоккейный проект или новый CRM для Фонда, но когда взгляд цепляется за названия столбцов — «Любимое», «Не любит», «Еда», «ТВ», «Книги», «Раздражители», «Толерантность к утешению (0–10)», «Триггеры: прикосновения/шум/свет», «Циклы сна» — становится ясно: Шейн не инвентаризирует команду перед новым сезоном. Он каталогизирует одного-единственного человека. — Это… хм… кажется немного… грандиозным. Даже по твоим меркам, — осторожно замечает Дэвид. Но в голосе нет упрёка. Только тихое изумление масштабом мании. В другой семье это назвали бы одержимостью. В их — это просто любовь с пристройкой, доверху нагруженной данными. — Он не так просто раскрывается, — говорит Шейн. Звучит оборонительно, но в том, как его ладонь скользит по тачпаду, есть явная тревога. — Он не прячет специально. Ну… кроме истории с шариками. Это крайняя мера. Просто… он не привык, что кому-то на него не всё равно. Юна склоняет голову, уголок губ хитро подрагивает. — А тебе не всё равно. — Он мой парень, — отвечает Шейн так, будто это настолько очевидно, что спорить просто глупо. Юна изучает презентацию, сложив руки и подперев подбородок кулаком. Это её стихия. Абсолютно её. И вот она — та самая гордость — снова накрывает Дэвида. Вот оно. Это способ Шейна переварить всё происходящее. Не только гордость. Благоговение. Перед смелостью и масштабом замысла. Перед этой тонкой гранью — на одну нейронную связь — между одержимостью и заботой. Дэвид позволяет Шейну вести. Позволяет Юне зависнуть курсором над таблицей и задавать прицельные вопросы вроде: — А какие у нас протоколы безопасности при эмоциональной регрессии? — Какие смягчающие факторы для бытовых драм? Шейн, полностью в режиме менеджера проекта, выделяет строку «Процедуры утешения» и предлагает разыграть ролевой сценарий. Юна фыркает: — Нельзя успокаивать его едой, если не решена первопричина, мистер Системное Мышление. Она указывает на ячейку: — Сначала удвоить отвлекающий фактор, потом вводить комфорт. Шейн записывает. Таблица растёт. Возможно, они только что изобрели первый в мире ISO-сертифицированный протокол ухода за одним конкретным мужчиной. Дэвид откидывается на спинку, отпивает кофе и пытается представить, что было бы, если бы много лет назад кто-то составил такой чертёж для него. Если бы его родители не полагались на догадки и надежду, а старались вот так — до последней детали. Он не уверен, растрогался бы он… или испугался. Он слушает, как они спорят о «базовом уровне небритости» для оптимального состояния Ильи, о том, как правильно утешать его после поражения («НЕ ПОВТОРЯТЬ ФАКТ ПРОИГРЫША» — жирным красным), и как реагировать на его произношение слова «oregano» («Просто забей»). К концу таблица становится настолько плотной, что ей можно задушить жёсткий диск. — Ну. Теперь у нас есть всё, — говорит Шейн. Он выглядит усталым, почти прозрачным от облегчения. Когда крышка ноутбука захлопывается, это похоже на запечатывание капсулы времени. — Ты собираешься показать ему это? — спрашивает Дэвид. Не совсем шутя. С одной стороны, Илья болезненно щепетилен насчёт своих стен. Дэвид не до конца уверен, как он отреагирует на такую… детализацию. С другой — в таблице нет ни намёка на что-то сексуальное. Значит, хотя бы часть перфекционизма Шейн сумел обуздать. Некоторые вещи отцу знать просто не нужно. А Шейн — его учёный, его тактик, мальчик, который никогда не играл вполсилы — направляет всю эту одержимую сосредоточенность в справочник по Розанову. Юна впечатлена. Дэвид — немного ошеломлён. Когда Юна была беременна, он читал, что у некоторых детей навязчивое коллекционирование — способ справляться с тревогой. Камни, жуки, бейсбольные карточки. Ему одновременно хочется смеяться и плакать. — Предупреждаю, — говорит Дэвид Илье в январе, когда тот снова приходит к ним. — Шейн делает руководство. По тебе. Очень подробное. Он говорит «по тебе», но очевидно — это инструкция по содержанию и заботе об Илье, а не для Ильи. Если выбирать между тем, чтобы поддержать способ Шейна справляться с внезапно осознанной горой травм его парня, и тем, чтобы сохранить растущее доверие Ильи к себе — Дэвид знает, какую сторону выбрать. Он знает, что Шейн бы одобрил. Илья расплывается в широкой, нарочито довольной улыбке. — Он говорил. Перечислял категории. Есть раздел «как не быть выгнанным из семьи»? Дэвид едва не роняет деталь пазла. — Илья! — Нет, правда смешно! — Илья смотрит на него из-под спутанных волос, совершенно искренне веселится. — Если есть — мне надо увидеть. Очень полезно. Там, наверное, схемы? Он шутит. И не шутит. Юмор Ильи — как колючая проволока: неосторожно дотронешься — порежешься. Но Дэвид подыгрывает. — Там минимум шестнадцать диаграмм. Толерантность к прикосновениям. Гигиена сна. Эта вкладка вообще как свиток. — Гигиена сна, — сухо повторяет Илья. Он бормочет что-то по-русски — и тайные уроки Дэвида услужливо переводят половину фразы в предложение, которое он немедленно хотел бы стереть из памяти. Он не хочет знать, что именно они делают за закрытыми дверями. — Всё нормально, — машет рукой Илья. — Он такой скучный со всеми этими своими системами. Как с календарями. Дэвид приподнимает бровь. Его не должно удивлять, что Илья уже столкнулся с устрашающе детализированной системой календарей Шейна. Илья довольно вставляет очередной кусочек пазла в облако, которое восстанавливает. — Ты знаешь про календари? — Конечно! Я фиолетовый! Он почти не смеётся, но в голосе столько восторга, что у Дэвида дёргается щека. И вдруг ему отчаянно хочется, чтобы он понял это раньше: некоторым детям — таким, как Шейн — порядок нужен как кислород. А другим, большинству людей, и уж точно Илье, просто нужно знать, что за этим стоит любовь. — Он меняет цвета быстрее, чем я успеваю запомнить, — качает головой Дэвид. Илья пожимает плечами. — Это Шейн. И, зная его, там нет ничего, что его смутит, так что… Жест такой, будто смущение — категория, к которой он давно невосприимчив. Дэвид откладывает деталь пазла. — Тебя это не задевает? — тихо спрашивает он. Илья смотрит на него с приподнятой бровью, с лёгкой улыбкой в уголке губ. — Почему должно? — Он постукивает пальцем по виску. — Так он понимает мир. Всё должно иметь правило, да? Систему. Он бросает взгляд в гостиную, где Юна оставила вязание, а подставки под кружки выстроены под идеальными прямыми углами. — Во мне много того, что он хочет понять и не знает как. Он опускает взгляд на мгновение, задумчиво. Когда поднимает голову, в его взгляде такая прямота и сила, что у Дэвида перехватывает дыхание. — Я рад, что он не понимает, — говорит он спокойно. — И не хочу, чтобы это когда-нибудь изменилось. И вдруг Дэвид видит, насколько всё это хрупко. Система из мелких острых граней и ежедневных усилий. Сшитая нитками воли. Держится только потому, что никто не показывает, как легко всё может разойтись по швам. Он не знает, кому завидует больше — Илье с его принятием хаоса или Шейну с его герметичной логикой, где любую проблему можно разобрать и собрать заново. Наверное, обоим. Он точно любит их обоих. За их различия. За то, как упорно они не пытаются переделать друг друга. За то, как яростно защищают то, что требует защиты. Дэвид откашливается. — Могу сказать точно: раздела «как не быть выгнанным из семьи» там нет. Но, может, добавим пустую вкладку — просто чтобы ты помнил, что нет ничего, что могло бы к этому привести. Медленная улыбка расползается по лицу Ильи, морщит уголки глаз. Пальцы замирают над деталью пазла. — Шейн убьёт вас, если вы тронете его таблицы, — говорит он заговорщическим шёпотом. — А потом убьёт меня за то, что я вам позволил. Тем же ножом, наверное. — Ничего, вдвоём научим его компромиссам, — Дэвид откидывается на стуле; дерево тихо скрипит. Илья драматично прижимает ладонь к груди. — Только попробуйте!