Право на ошибку

— …а Марли — к Драпо, остаётся… — автобус дёргается, съезжая с дороги на подъезд к отелю. Илья, которого на выходные назначили капитаном — к профессиональному раздражению Шейна, — хватается за багажную полку над головой и удерживает равновесие. Он стоит у передних сидений и зачитывает распределение по номерам. Когда он доходит до последних фамилий, выражение его лица такое, что весь автобус взрывается хохотом. — Кто, блядь, за это ответственен? Непрочитанными остались только две фамилии. Его и Шейна. Драпо, сидящий позади Шейна, тянется вперёд и хлопает его по плечу. — Удачи, дружище! Шейн, блядь, убьёт Илью. А потом отсосёт ему. Он вообще-то собирался забронировать номер в другом отеле — просто чтобы урвать несколько часов наедине перед матчем всех звёзд. Но вот это… — А почему ему удачи? — возмущается Илья. — Где моя удача? Это я тот, кто впадёт в грёбаную кому от скуки. Илья в этой идиотской игре чувствует себя куда увереннее, чем Шейн. Шейн сейчас тратит все силы, чтобы не улыбаться как последний придурок. К счастью, ему уже не раз говорили, что его обычное выражение лица делает его похожим на человека, который ненавидит весь мир. — Если собираешься убить его во сне, сделай это после матча, — кричит кто-то из представителей MHL с переднего ряда. Шейн пожимает плечами: никаких гарантий. Марлоу, который с тех пор как запорол Шейну сезон в прошлом году стал ещё более невыносимым, даже не смотрит на них, когда бросает: — Тебе повезло, чувак. Роза сто процентов не будет где-то до четырёх утра, пока ему начищают прибор. У тебя будет люкс целиком. Он разворачивается боком на сиденье, перекрывая проход своими огромными ногами. Илья наклоняется вперёд и пинает его в икру. — Вот поэтому я и перевёлся в Оттаву, — сообщает он. Парни уже хватают вещи, готовясь вывалиться в отель и немного расслабиться. Рюкзак Шейна лежит у него на колене. Марлоу фыркает: — Конечно, ты переехал в эти Канадские Перди, потому что... — Стой, — перебивает Илья. — В Оттаве есть место под названием Перди? С каких пор канадцы стали такими, блядь, интересными? Когда Илья просит разъяснить фразу, к которой у него нет культурного контекста, это до безумия очаровательно. Особенно когда контекст делает его ещё более растерянным. Но сейчас Шейну хочется просто тихо умереть на заднем сиденье, а не слушать, как его тайный парень разбрасывается словом «перди» среди лучших игроков лиги. — Это значит «глушь», — поясняет Марлоу. Илья всё ещё хохочет, когда они заходят в лобби. Шейну приходится взять их ключи самому — Илья слишком занят тем, что вытирает слёзы со смеха. — Ведите себя прилично, мальчики, — говорит их медиаменеджер. В её строгости слышится отчаянная мольба — и это снова вгоняет Илью в приступ смеха. Шейн раздражается секунд десять — та самая паника, которая подкрадывается, когда он думает, что кто-то может поймать их, пока они неосознанно проверяют границы дозволенного. А потом понимает: всем плевать. В лучшем случае никто ничего не замечает. В худшем — думают, что Илья просто… Илья. Его парень — идиот. И он любит его так сильно, что это почти больно. — Стойте! Групповое селфи! — Драпо уже достал телефон, Марлоу влезает в кадр, чтобы всё испортить. Шейн прикусывает щёку изнутри и позволяет Илье обхватить его плечо медвежьей лапой — что до безобразия нечестно с учётом правил, по которым они сейчас живут. Смех Ильи тёплый, расплавляет даже через слои куртки. Когда половина команды давится в кадр, прижимаясь вплотную, Шейн на секунду почти расслабляется. В лифте он смотрит, как красные цифры этажей вспыхивают одна за другой. Чувствует тепло, исходящее от Ильи. Он не прикасается. Даже не смотрит. Но каждый нерв в теле Шейна уже на шаг впереди. На этом этаже их восемь. Номер Ильи и Шейна — ровно посередине. — Постарайся не столкнуть его с балкона, — бросает Драпо Шейну, возясь с ключ-картой. — Не волнуйся, — отвечает Илья. — Он знает: если убьёт меня, он не выиграет. — Да пошёл ты нахуй, — стонет Шейн. — Если что — стучи в стену, вызовем охрану! Шейн едва успевает захлопнуть дверь, как Илья, всё ещё с худи, накинутой на плечи, снова взрывается смехом — и Шейн сдаётся. Улыбка, которую он так старательно душил, вырывается наружу. Он разворачивается, роняет сумку на ковёр. — Если ты ещё хоть раз скажешь «Канадская Пердь» при мне, я... Он не заканчивает. В три шага пересекает комнату и врезается в Илью, валя его на ближайшую кровать. — Скажи, что это не ты устроил распределение. Он обхватывает Илью за торс, будто может физически выжать из него весь шум. Частично работает. Илья фыркает — не от нехватки воздуха, а от неожиданности — и тут же вжимается носом в шею Шейна, перехватывая его так крепко, что непонятно, как они оба не съезжают на пол спутанным клубком. — У тебя всю дорогу было такое маленькое сердитое лицо, — бормочет Илья в его кожу. Шейн едва слышит — кровь гудит в ушах. Но слышит. И в тоне столько нежности, что у него подгибаются пальцы на ногах. — Это было очень мило. — Пошёл ты, — смеётся Шейн. Илья изображает шок. — Но, Холландер, стены такие тонкие и... Лучший способ заткнуть Илью — поцеловать его. Шейн выпускает воздух из лёгких и прижимает Илью к смятому покрывалу, коленом упираясь в край кровати. И просто целует. Смех Ильи вибрирует прямо в его зубы — глупо, несправедливо, и Шейн настолько счастлив, что ему плевать на размазанный круг солнцезащитного крема на его шее и на щетину, которая царапает губы. Ему хочется укусить — он и кусает. На вкус — солнце, пот, бальзам для губ и лёгкая сладость мятных конфет из автобуса. Он растягивает этот момент ровно настолько, чтобы следующий смешок Ильи сорвался почти в икоту. — Так ты благодаришь своего капитана? — Илья извивается, не пытаясь вырваться, но смотрит снизу вверх с тем самым выражением, которое доводит Шейна до безумия. — Капитана? Разве это не злоупотребление властью? Глаза Ильи темнеют. — Думаю, тебе нравится, когда я злоупотребляю властью, да, Холландер? У Шейна кулак уже сжимает ворот его футболки, лица так близко, что если бы дверь была открыта, весь чёртов коридор увидел бы, как сильно он хочет его сожрать. Единственное, что удерживает его от того, чтобы залезть на Илью полностью, — понимание: один лишний звук, и всё взорвётся к чёртовой матери. — Заткнись, — шепчет Шейн, вдавливая костяшки пальцев в его плечо. Илья дрожит всем телом. То ли от предвкушения, то ли от того, что у них неделями не было ни минуты наедине. — Видишь ли, у нас проблема, — мурлычет Илья. — Я бы очень хотел сейчас тебя выебать, но завтра игра, и впервые мы в одной команде, да? — Твой член меня не покалечит, — сухо отвечает Шейн. — Значит, я недостаточно стараюсь. У Шейна миллион язвительных ответов. Но как только их губы снова встречаются, всё исчезает. Остаются только руки Ильи, его тепло и стук сердца набатом. Кровать — потом пол — потом снова кровать. Мир растворяется, когда Илья одной рукой без каких-либо усилий удерживает запястья Шейна за его спиной, пока второй вдавливает его в подушки, чтобы почти срывающиеся на хрип стоны не смогли услышать в соседних номерах. Они только для Ильи, только его. Шейну дозволено издавать такие звуки только для него, только под ним. И впервые Шейн даже не пытается его вернуть. Когда Илья выходит из душа, Шейн едва удерживается от того, чтобы захлопнуть ноутбук, встать на колени и слизать языком капли воды с его пресса. Но не делает этого. У него всё же есть самоконтроль. Да и душ тогда теряет смысл. — Почему ты работаешь? — стонет Илья, вытирая волосы и натягивая джинсы. Шейн добавляет в таблицу бренд мятных конфет, которые Илья открыл для себя в аэропорту. — Ты — не работа, — замечает он. — В бар идёшь? Илья целует его в место между челюстью и шеей. — Да. Марли не перестаёт писать. Думаю, ему теперь одиноко, когда я, его лучший в мире друг, живу в Канаде. — Я в зал схожу. Потом ребята хотели поесть, я присоединюсь? Рот Ильи влажный, он пахнет зубной пастой — в других обстоятельствах это было бы смешно. Но не сейчас. — Зал? — голос Ильи бархатный, тяжёлый у уха. Он нависает над Шейном, разглядывая таблицу. — У тебя ноги ещё работают? Я плохой парень, очевидно. — Худший. Пальцы Ильи скользят под ворот его футболки, лениво рисуют узоры на коже. Шейн показывает новые строки — и в который раз поражается, каким мягким становится Илья, когда это видит. Илья говорит, что Шейн возбуждается от порядка. Но Шейн ни разу в жизни не отсасывал кому-то после просмотра Excel-файла. Это всё Илья. — Ты во всех отношениях такой? Трудоголик? — в голосе жар. — Или только со мной? Шейн слегка отталкивает его. — Только с тобой. Ты не поддаёшься категоризации. Требуется много ручного ввода. Илья издаёт задушенный звук. — Я тебе дам ручной ввод, — рычит он, пытаясь стащить его со стула. Шейн захлопывает ноутбук. Когда Илья в таком состоянии, лучше убрать всё бьющееся. — Иди проверь, не травмировал ли Марлоу барменов. Я скоро. Он наслаждается тем, как упрямство на лице Ильи трескается, а потом снова превращается в солнечную мультяшную улыбку. — Тебе повезло, что я тебя люблю, Холландер. Он натягивает чистую футболку. — Не опаздывай. Шейн показывает ему средний палец. Когда Илья выходит, он хлопает дверью так, что грохот разносится по этажу. — Прости, что ты такой скучный, Холландер! Шейн идёт в зал. Сорок пять минут — достаточно, чтобы переключиться с абстрактной таблицы души Ильи на точность собственного тела. В зале пусто, кроме женщины на эллипсе. Она его игнорирует. К концу тренировки футболка липнет к ключицам, кровь шумит в ушах — и всё внутри выравнивается. Он пишет Илье: «После жима задница будет болеть еще неделю, но сет все равно закончу ❤️» Ложь. На последнем подходе техника уже плывёт. Но важен принцип. Ответ приходит мгновенно: цепочка баклажанов, фото пива и корзины картошки фри. Шейн уже готов его ненавидеть, когда приходит ещё сообщение: «Не переживай, кроличья еда там тоже есть. Проверил». Илья не делает таблиц. Это не его способ мыслить. Но он никогда не забывает ничего, что важно для Шейна. Может язвить. Может смеяться. Но не забывает. Шейн принимает душ. Вытирается безликим гостиничным полотенцем, пахнущим всем человечеством и хлоркой. Надевает самые чистые джинсы, футболку с крошечной исчезающей дырочкой у шва и красный свитер, который Илья любит — потому что в нём Шейн «выглядит как сексуальный библиотекарь». Это абсурд. Он всё равно его надевает. Даже думает надеть очки — просто чтобы его поддразнить. Но он не настолько жесток. Бар гремел так, что в висках отдавалось, но не до такой степени, чтобы это было невыносимо — по крайней мере, не для человека, привыкшего проводить большую часть своей «социализации» на переполненных стадионах. Свет был приглушённый, над стойкой беззвучно мелькал футбольный матч. В дальнем углу команда уже обосновалась: три кувшина пива почти выдохлись, а в центре стола кто-то свалил неприлично большую гору моцарелла-стиков. Он прошёл мимо группы туристов, которые уставились на него с открытыми ртами, и заказал пиво — больше ради того, чтобы купить себе минуту покоя. Если кто-то удивится, что у него в руке бутылка, всегда можно пошутить, что Илья его довёл до пьянства. Кстати о нём… да, вот и Илья. Даже среди очень высоких, очень подтянутых мужиков он выделялся. Его ухмылка была безошибочной — заметной даже под тем странным углом, под которым на него сейчас смотрел Шейн. Он оживлённо болтал с двумя новичками, и те смотрели на него так, будто именно он лично изобрёл хоккей. Шейн их не осуждал. Он им завидовал. Он тоже хотел смотреть на Илью так — открыто, при всех. Пока бармен наливал пиво, Шейн просто наблюдал. Это у него получалось лучше всего. Его взгляд скользил по рукам Ильи — большим, избитым, с разбитыми костяшками, и при этом удивительно бережным в том, как они держали стеклянный бокал. Он уже прикидывал, сможет ли втиснуться рядом за стол, чтобы просто почувствовать тепло его ноги у своей. — Так это ты распределял комнаты, да? — голос раздался рядом, и в зеркале за барной стойкой на него уставилось отражение Клиффа Марлоу, брови ехидно подёргиваются. Желудок у Шейна тяжело ухнул вниз. — Что? — Порядочно с твоей стороны, — кивнул Марлоу. — Порядочно — что? — Шейн отчаянно надеялся, что его голос не звучит так же высоко и испуганно, как ему самому кажется. Марлоу посмотрел на него, отвёл взгляд, снова посмотрел. Губы шевелились, будто он пережёвывал слова, но открылись только после того, как он сильно прикусил их. Это была не нервозность — Шейн был уверен, что если выбросить Марлоу голым посреди Times Square, тот первым делом попросит телефон для селфи, — это было что-то ближе к смущению. — Слушай, я… э-э… знаю, мы особо не разговаривали с тех пор, как... — Ты сломал мне ключицу? — сухо подсказал Шейн. И устроил сотрясение. И едва не довёл Илью до инфаркта. Марлоу поморщился. — Ага. Ещё раз извини. Но я к тому… Роз не такой уж плохой. Мы переживали, когда он перевёлся. Если его надолго оставить без присмотра, у него в голове всё идёт наперекосяк. Но у вас этот фонд, и ты помогаешь его брату, и... У Шейна внутри всё рвалось на части от одного только осознания, что в мире есть ещё кто-то, кто знает хоть малую долю того, каким человеком на самом деле является Илья. И что он не может сейчас начать перечислять вслух все причины, по которым Илья — самый невероятный человек на этой чёртовой планете. Но рефлексы у него всё равно хоккейные. — Чего ты, блядь, сейчас сказал? Марлоу моргнул. — Что Роз не так уж плох? — Его брат! — рявкнул Шейн. Иронично, что он разговаривает с человеком, который однажды вырубил его так, что у него три дня звенело в голове, потому что сейчас ощущение было почти тем же. Марлоу просиял. — А! Ну да. Я ж сказал — с твоей стороны это достойно. Он вообще никогда про семью не говорил. Рад, что ты помогаешь им разгребать всё это дерьмо. Господь знает, этому идиоту нужен кто-то, кто будет время от времени проверять его тупость. — Марлоу, клянусь Христом, если ты сейчас же не начнёшь говорить по делу, я не стану ждать выхода на лёд, чтобы сломать тебе лицо. О чём ты, блядь, вообще? Возможно, дело в репутации Шейна. А может, в выражении его лица. Но что-то наконец пробило ту гранитную глыбу, которую Марлоу носил вместо черепа. Он глянул на Илью, потом снова на Шейна, нахмурился. — Брат Роза. Я думал, ты... Шейн завидовал отцу только в одном: что тот успел разбить лицо Алексею раньше Шейна. Кажется, он перестал дышать. — Он здесь? — Да, — нахмурился Марлоу. — Я видел его в лобби. Он сказал, вы готовите какой-то сюрприз, но не смог до тебя дозвониться, и... Дальше Шейн уже не слышал. Ему нужно было видеть Илью. Но стоило взгляду зацепиться за него, как он снова оказался в своей детской комнате — отчаянно пытаясь мысленно разломать себе грудную клетку, чтобы сделать в груди достаточно места и спрятать там Илью от всего мира. Иногда ему удавалось думать об Алексее и не захлёбываться от разбитой, рвущей ярости. Тогда он почти понимал, почему Илья больше скорбит по брату, чем злится на него. Он видел. Отец заставлял его смотреть. А потом ему приходилось… Эти мгновения понимания никогда не длились долго. Как они могли? Сейчас Илья в безопасности. Он смеётся, улыбается, вокруг него люди, которые — даже если не особенно его любят (они его не знают, не знают, не знают…) — встанут за него в драку без секунды колебания. Просто потому что он свой. Ладно. С этим можно работать. — Где он? — голос Шейна звучал чужим. До Марлоу наконец дошло, что он совершил грандиозную ошибку. — Я… э-э… попросил на ресепшене сделать дубликат ключа от вашей комнаты, — признался он. — Он сказал, что не хочет портить сюрприз, и я… чёрт, ты правда это не устраивал? Шейну было глубоко плевать на Клиффа Марлоу. Но в нём ещё оставалось достаточно разума, чтобы понять: тот думал, что помогает. Илья его винить не станет. Илья вообще никогда не винит тех, кого нужно. Шейн посмотрел на Марлоу так, как смотрит только в центральном круге перед вбрасыванием. — Он не отходит от тебя ни на шаг. Ясно? — Абсолютно, — серьёзно кивнул Марлоу. — Может, вызвать охра... Шейн уже вылетел из бара и пересекал лобби. Стоит ли вызвать охрану? Да. Наверное. Это было бы разумно. Если он так сделает, ему, скорее всего, не дадут переломать каждую кость в этом жестоком, злобном, трусливом теле. Ожидание лифта только подогревало ярость. Давало время думать. Шейн знал, что семья Ильи — ужасна. Знал с того самого момента, как сквозь какую-то неосознаваемую преграду пробились слова: «Мой отец — полицейский. Мой брат — полицейский… Я не хочу выяснять». А потом были намёки. Слишком много намёков. Да, Илья чертовски хорошо умеет хранить тайны. Но он также ужасно плох в том, чтобы не пытаться отдать Шейну всё, чего тот хочет. У Шейна болезненно богатое воображение. Он катастрофизирует всё. Когда стало ясно, что слово «наказание» для Ильи значит нечто совсем иное, он не смог перестать думать о том, что именно. И в этих мыслях Илья — испуганный двенадцатилетний мальчик, только что нашедший тело своей матери. В вихре самых страшных возможных картин именно его он видит — плачущего, испуганного, страдающего. Илья знает, что Шейн такой. Он знает — именно поэтому терпит ту таблицу, которую Шейн ведёт, лишь бы не сходить с ума. Илья знает, что если не расставить каждую деталь по местам, воображение Шейна утащит его в ад. Он знает. И всё равно не говорит больше. Его молчание делает всё за него. Григорию Розанову повезло, что он мёртв. Алексей будет молиться, чтобы Шейн позволил ему присоединиться к нему. Он уже у их двери. Костяшки побелели, сжимая ключ-карту, ещё до того, как он это осознал. Карта вошла неровно. Индикатор слишком долго оставался красным. Дверь открылась. Алексей сидел на краю дальней кровати. Аккуратная рубашка, галстук, борода подстрижена, волосы зачёсаны назад. На колене — бутылка дешёвого гостиничного красного вина. В его фигуре звучало что-то от Ильи — та же сутулость, тот же жест пальцем по горлышку бутылки. Но всё остальное было не так. Грубая, пиратская копия шедевра. У Шейна скрутило желудок. — Мистер Холландер, — произнёс Алексей аккуратным английским. — Я хотел бы... Шейн оказался на нём раньше, чем фраза закончилась. Он не боец — по крайней мере, не по собственной воле. Но тело перехватило управление. Инстинкт раньше мысли. Он схватил Алексея за рубашку, рывком поднял и впечатал в стену. Удар вышел грязным. Они оба врезались в гипсокартон, Шейн едва не ударился лбом. Костяшки хрустнули, но он уже бил — коротко, жёстко, совсем не так, как учат драться на льду. — Я хочу поговорить! — выкрикнул Алексей, захлёбываясь кровью. Он попытался оттолкнуть Шейна, но получил удар в живот и согнулся. Шейн хотел переломать ему рёбра. Перекроить лицо так, чтобы в нём не осталось ни одной черты, напоминающей Илью. Где-то отстранённо он понимал, что кто-то может вызвать охрану. Что в этих пяти секундах может закончиться его карьера. Ему было всё равно. Если это значит, что это чудовище больше никогда не приблизится к Илье — пусть так. Он думал, что держит себя под контролем. Что ярость отточена, направлена, достаточна для следующего удара. Но чьи-то руки — вдвое больше его собственных — вцепились в плечи и рванули назад. Наверное, Марлоу. Хватка слишком сильная для охранника. И только Марлоу достаточно глуп, чтобы встать между разъярённым зверем и истекающей кровью тушей. — Полегче, Холландер... Марлоу встал между ними с той ленивой, жестокой грацией человека, который дерётся дважды в неделю по расписанию. — Ты себе дисквалификацию заработаешь. — Съебись, — выплюнул Шейн. Марлоу не сдвинулся. Он посмотрел на Шейна, потом на Алексея. — У тебя пять секунд, чтобы свалить. Иначе я его отпущу. Алексей закашлялся. Глухо, влажно. Провёл рукавом по губам, размазав кровь от щеки до манжеты. — Где Илья? — зарычал он, оскалившись красными зубами. Марлоу ударил его раньше, чем успел Шейн. — Холландер за всю карьеру начал только одну драку, — сказал он, глядя, как Алексей оседает на одно колено. — Так что если он сейчас дерётся — означает, что ты последняя мразь. Выметайся, пока мы не вызвали полицию. Предупреждение Марлоу Алексея не остановило. Тот сплюнул густую алую слюну на ковёр, оскалился и начал подниматься. Шейн мог закончить это десятком способов. Все — незаконные. Половина — путь к пожизненной дисквалификации, другая — к тюрьме. Он почти решился. Но в коридоре раздался топот, и через мгновение в комнату хлынула толпа игроков. Никто из них не понимал, что происходит. Все были готовы драться. И среди них — Илья. Застывший. Бледный. С опустевшим лицом. Ярость ушла из Шейна мгновенно. Он хотел только одного — пробиться сквозь тела, обнять Илью, спрятать его в себе. Но не мог. Не только по очевидным причинам. Илья никогда не простит ему, если он хоть чем-то пошатнёт фундамент своего публичного образа. И Шейн тоже себе этого не простит. Оставшись без страха и без любви, он сделал то единственное, что никогда его не подводило. — Прошу вывести этого господина из помещения, — сказал он спокойно, и в его голосе звучала вся выученная им капитанская власть. Они не знали, что происходит. Возможно, даже не знали, кто такой Алексей. Но они видели Шейна, который никогда не дерётся. И Илью, который редко упускает шанс. Этого было достаточно. Алексея не столько вывели, сколько подняли и утащили. Он кричал, звал брата. Илья не двигался. Шейн привык к игровым дням. К хаосу раздевалки, к безумным выходкам в поездках, к этой почти мультяшной иерархии парней, которые знают друг друга ровно столько, сколько нужно, чтобы вместе пролить кровь на льду. Но это — другое. Комната переполнена, но всё, абсолютно всё, вращается вокруг Ильи, который выглядит так, будто его только что вытащили из ледяной ванны. Первым реагирует Марлоу. Упирается ладонью в стену и орёт через плечо: — Уведите его через служебный выход. Поговорите с охраной. О’Брайен, им — минимум информации, понял? А потом к Шанне. Пусть будет готова, если что-то, блядь, утечёт. Шестеро игроков — четверых из них Шейн едва знает — хватают Алексея и тащат к служебной лестнице. Драпо и Колдер уже смыкают ряды, оттесняют остальных, создают буферную зону. Никто не знает, что произошло. Но каждый в комнате точно знает, на чьей он стороне. И никто не прикасается к Илье. Пока нет. Громадные мужики. Идут на цыпочках. Драпо наклоняется, голос тихий: — Давай тебя приведём в порядок, чувак. Шейн позволяет увести себя, потому что если подойдёт ближе к Илье — начнёт орать. Все его травмы, все переломы — и ничто никогда не причиняло такой боли, как вид Ильи, стоящего оглушённым и одиноким. Он ненавидит, что не может просто стереть расстояние между ними. В зеркале его лицо — дикое. Драпо смачивает бумажное полотенце и протягивает. Потом стоит рядом, неловко опустив руки, пока Шейн не говорит: — Расслабься. Он машет рукой, пытается улыбнуться. Не выходит. — Я в порядке. Драпо знает его лучше, чем большинство в этой временной команде, но всё равно кивает. — Сможешь приглядеть за Розановым? Если мы все исчезнем, они поисковую группу отправят. Да, пожалуйста, валите к чёрту. — Да, всё нормально. Дайте нам немного времени, потом я спущу его. Они знают? Хоть кто-то? Могут догадаться? Разве не видно по нему? Но Драпо просто кивает. — Точно всё ок? — Да. Это… — Шейн запинается. — Я понимаю, — усмехается Драпо. — Это же Розанов. Вы с ним вечные заклятые враги. Только тебе можно над ним измываться, да? Шейн сейчас, блядь, упадёт в обморок. — Что-то вроде того, — выдавливает он. — Мы с тобой, брат. Драпо возвращается в основную комнату и орёт: — Все нахер вон, хочу шотов! Как только дверь за последними захлопывается, Марлоу демонстративно тянется, будто ему вообще плевать, но взгляд его не отрывается от Ильи, который так и стоит у стены, где всё произошло. Шейну нужна пустая комната, как воздух. Но Марлоу перекрывает выход, плечи расправлены, глаза бегают от Ильи к Шейну и обратно. Он потирает челюсть, понижает голос: — Эй, Роз. Ты как? Илья едва шевелит рукой — ладонь вверх, кукольное «нормально». И не отводит глаз от места, где Шейн чуть не пробил стену головой Алексея. Марлоу ждёт секунду, пожимает плечами. — Если что — я в пятьсот тринадцатом. Если останетесь и закажете рум-сервис — напиши. Дверь тихо закрывается. В комнате становится тихо. Плохая тишина. Шейн вдавливает ладонь в лоб. — Если ты не чувствуешь себя в безопасности… если нужна охрана, или хочешь переехать в другой отель, или вообще что угодно... Илья качает головой. Но его здесь нет. Он где-то в доме отца. Или брата. Или в тысячах километров к востоку. — Я позвоню на ресепшен, — говорит Шейн, и это звучит нелепо, едва слова вылетают. — Нет. — Просто чтобы убедиться, что он... — Нет, — громче. У Шейна есть таблицы, цветные схемы, списки. Но этого в них нет. Какой протокол после того, что случилось сейчас? Как вести себя, когда человек, которого ты любишь, вытащен из горящего прошлого — а через сорок восемь часов должен снова быть «нормальным»? Шейн подходит и становится рядом. — Воды? Или… не знаю, водки? Молчание. Он знает, что Илья не любит, когда к нему прикасаются в перегрузе. Но для Ильи всегда есть исключение. Он рискует. Касается его руки. Сначала просто так. Потом подходит ближе — между ними остаются сантиметры. Поднимает двумя пальцами его подбородок. — Илья. Посмотри на меня. Катастрофа — прямо в глазах. Не ярость. А что-то выровненное, сплющенное, почти безвредное — если не считать той пустоты. — Ты в безопасности, — говорит Шейн. Слова — его худший инструмент, но сейчас они нужны. — Ты имеешь право испугаться. Но ты в безопасности. — Окей, — отвечает Илья. Пусто. Он не двигается, и тогда Шейн двигает его сам. Подводит к кровати, надавливает на плечо, усаживает. Сам становится перед ним на колени, ладони на его коленях. Его костяшки разбиты. Наверное, боль должна что-то значить. Но не значит. Он видит только, как руки Ильи — грубые, неуклюжие — переплетаются сами в себе. Шейн аккуратно распутывает его кулаки и держит их. Этого мало. Он слезает с кровати и прижимается лбом к его ладони, дышит так глубоко, что рёбра почти ломаются изнутри. Слёзы жгут уголки глаз. Он моргает, не давая им пролиться. Илья спрашивает: — Он тебя ударил? — Нет, — сразу. Илья кивает. — Хорошо. Это хорошо. — Илья… Шейн на коленях, но Илья соскальзывает с кровати и садится к нему на колени, обвивая всем телом, насколько может. Его вес выбивает воздух, но Шейн обнимает его широченную спину и притягивает ближе. Пальцы ложатся под лопатки, давят медленно, ровно. Он не говорит ничего из того, что рвётся наружу. Ни «тебе больше никогда не придётся его видеть». Ни «я никого к тебе не подпущу». Ни «я люблю тебя так, что это делает меня убийцей». Он просто сжимает ткань на боку Ильи и круговыми движениями гладит костяшками, как ребёнка после кошмара. Он ждёт, что Илья рухнет. Но тот просто сидит — как оголённый провод, спаянный с мёртвецом. Будто пять ударов сердца в минуту. Как манекен. Может, до него доходит только дыхание Шейна — он специально замедляет его, делает длинным, живым. Когда Шейн пытается чуть отстраниться, чтобы посмотреть в лицо, Илья не двигается. Руки холодные на его рёбрах. Как это возможно, если всё остальное — горячее? — Илья… — голос почти невесомый. Он пробует слово, которому его научила Светлана после прошлого появления Алексея. Слово, которое превращает кости Ильи в желе. — Солнышко… эй. Из горла Ильи вырывается дрожь. Он утыкается носом в волосы Шейна, выдыхает, как иней по стеклу. Шейн запускает ладони под его футболку, касается кожи, проводит вниз по изгибу позвоночника. Дыхание Ильи сбивается. Дрожь замедляется. — Слушай… Он не вернётся. Ребята разобрались. Он говорит это не потому, что верит. А чтобы проверить — Илья вообще здесь? — Ты в безопасности. Обещаю. Кивок — едва ощутимый у шеи. — Они знают? — спрашивает Илья. Слова плывут. — Про нас? Нет. — Нет… — качает головой. — Про меня. Что я… Шейн целует его, не давая договорить «слабый» или «никчёмный». Когда они отрываются, Илья шепчет: — Я так устал, Шейн. И это не про тело. — Я держу тебя. Можешь отдохнуть. Они теряют счёт времени. Голова Ильи на его плече. Ноги Шейна немеют, но это ничто по сравнению с болью в груди. Наверное, проходит час. Может, больше. Стук в дверь — осторожный. Шейн, поморщившись, усаживает Илью в кресло у окна и открывает. В коридоре — вся команда. Марлоу и Драпо держат по стопке из десяти коробок с пиццей. — Нельзя капитану голодать, — храбро говорит один из новичков. Это выглядит как спасательная операция. Только вместо психологов — пицца и дешёвое пиво. Они переставляют мебель к телевизору, создают кривой общий полукруг. У Драпо на колене шесть банок диетической колы, на запястье — браслет из хоккейной ленты. Марлоу отводит Шейна в сторону. — Его «доставили» в аэропорт, — сообщает он. У Шейна мгновенно вспыхивает образ, как ублюдка запихивают в багажник Uber. Жаль, если это не так. — Мы организовали протокол "Братан". Пока Илья не вернётся в Оттаву. Потом хлопает Шейна по целой ключице и плюхается на кровать. — Роз! Если не будешь есть, расскажу всем про шнапс! Шейн ждёт, что Илья проигнорирует. Но возмущение творит чудеса. — Иди нахер, Марли, — отвечает он. Плоско. Тише обычного. Но комната взрывается смехом, осторожность растворяется. Никто не говорит о драке. Никто не упоминает Алексея. Все обсуждают обслуживание в отеле, завтрашние звенья, кто пойдёт на интервью Sportsnet, кто попробует подкатить к поп-звезде перед игрой. Это мучительно нормально. Шейн наблюдает. Сначала улыбки Ильи кажутся фальшивыми. Но постепенно — настоящими. Может, дело в пицце. В дешёвом пиве. А может, просто в том, что он чувствует спины за собой. Он всё ещё бледный. Но ест. Ловит банку колы, брошенную Марлоу. Осторожно, язвительно, по-своему огрызается, когда его поддевают по поводу завтрашней игры. Иногда он быстро смотрит на Шейна — будто проверяет, правда ли это происходит. Шейн каждый раз ловит его взгляд. Впервые он не злится, что должен делить Илью с кем-то ещё. Да, он бы всё отдал, чтобы снова держать его в объятиях. Но, возможно, важнее, чтобы у Ильи не осталось ни тени сомнения: никто и ничто не пробьётся через комнату, полную хоккеистов, пива и пиццы, чтобы добраться до него. — Эй, Холландер, пиццу будешь? Шейн даже не понимает, кто спросил — Илья моргает, и в его глазах снова появляется искра. — Дай сюда. Холландер не ест «весёлую» еду. Марли, закажи ему, блядь, лосося! — Иди нахер, Розанов, — отвечает Шейн, потому что так положено. Илья подмигивает ему. Улыбка мягкая. А потом запихивает в рот целый кусок пиццы сразу.