Право на ошибку

Редкий день, когда Дэвид и Юна принимают у себя сразу обоих мальчишек. Ещё реже — когда те заходят без улыбок. Дэвид точно знает: он никогда не видел Шейна таким счастливым и так часто. И Илья в последнее время улыбается куда больше прежнего — хотя, учитывая его знаменитый хмурый взгляд, это не так уж сложно. Сегодня улыбок нет. Они вваливаются вместе — в одинаковой «маскировке» из худи и спортивных штанов — и синхронно, с усталым глухим стуком, бросают сумки на пол. Дэвид идёт за напитками и заодно успевает предупредить Юну. — Не знаю! — беззвучно произносит он губами, когда она жестом показывает, что он, очевидно, обязан магическим образом понимать, что происходит. — Еда будет через пять минут, — говорит он, ставя перед Шейном имбирный эль, а перед Ильёй — колу. — Вы в порядке, ребята? — Да, — отвечает Илья в ту же секунду, когда Шейн говорит: — Нет. Илья откидывается на спинку стула и смотрит в потолок так, будто молится о терпении. — Мы же договорились, что не будем это обсуждать здесь? — Ты договорился, — хмурится Шейн. — А я думаю, нам нужно мнение со стороны. — Тут нечего обсуждать! — резко бросает Илья. Дэвид пока не понимает, это их обычное поддразнивание, лёгкое трение в динамике, или начало серьёзного взрыва. Он садится на старый кухонный стул и уже собирается перевести разговор в безопасное русло, когда Юна — благослови её прямолинейную душу — опережает его. — Это из-за вчерашней игры? — спрашивает она в основном у Шейна, но взгляд её скользит к Илье, считывая айсберг под поверхностью. — Мы обсуждали. Судейство было… — она делает вежливо-брезгливое лицо, — интересным. Дэвид мысленно ставит ей балл. Когда мальчики играют друг против друга, это удовольствие для них — и испытание для родителей. Пауза. Шейн стискивает челюсть, кладёт ладони на колени и замирает — явный сигнал раздражения. Под столом Илья ритмично постукивает ногой, механически, но внешне сидит совершенно неподвижно. — Это не из-за грёбаной игры, — говорит Шейн и тут же осознаёт, с кем разговаривает, опускает голову и бормочет сшитое наспех извинение. Он сжимается в свитере, рукава натянуты почти до кончиков пальцев. Похоже, это свитер Ильи. — Ладно, — мягко подталкивает Дэвид, стараясь включить то медленное, незыблемое спокойствие, которое обычно помогает сыну, когда его начинает заносить. — Не из-за игры, — подтверждает Илья тише. Он мельком смотрит на Дэвида — будто ищет опору — и тут же отводит взгляд. — Ужин! — объявляет Юна и начинает носить блюда к столу. Дэвид воспринимает это как сигнал действовать. Он раскладывает лосось, кладёт Илье побольше хлеба и только потом спрашивает: — Ну и что тогда нового? Илья, кажется, предпочёл бы содрать с себя кожу наждаком, чем отвечать. Он смотрит на Шейна, потом в стол, челюсть напрягается так, что Дэвид почти слышит скрежет зубов. Шейн переводит взгляд на родителей и вдруг выпаливает: — Илья едет обратно в Россию, — голос срывается. — На три дня! — вскидывает руки Илья, пальцы раскрыты от раздражения. — И, видимо, — продолжает Шейн, наклоняясь вперёд, — я не могу его переубедить... — Не можешь! — перебивает Илья. — И я не могу поехать с ним... Костяшки Шейна белеют — он сжимает собственное предплечье. — Это исключено, — Илья скрещивает руки на груди, его привычная хмурая маска встаёт на место. Шейн смотрит то на Дэвида, то на Юну. В отчаянии его лицо смягчается. — Поэтому я думаю, вы должны поехать с ним. У Ильи буквально отвисает челюсть. — Подожди, что? — Если тебе нужно ехать... Раздражение Ильи почти материально. — Да! — …и ты не слушаешь ни единого чёртова слова... Лицо Шейна заливается красным. Он дрожит. На ресницах блестят слёзы — вряд ли упадут, но они там, на виду, и это отчаяние зеркально отражается в Илье, который ломается от одного их вида. Дэвид подавляет желание положить руку Илье на плечо. Добро пожаловать в твою новую реальность, парень. Этот взгляд он тоже не выносит. Правда, у Ильи он хотя бы с одного фронта. У Дэвида — и Шейн, и Юна. — Шейн, — мягко говорит Илья, проводя большим пальцем под его глазом. — Перестань. Я не в зону боевых действий еду. Тут нечего бояться. — Если бы это было так, — упрямо отвечает Шейн, одновременно тянется к прикосновению и смотрит ему прямо в глаза, — ты бы позволил мне поехать с тобой. Илья опускает руку. Никто ещё не притронулся к еде. Юна вмешивается, пока тишина не стала неловкой. — Ну… мы можем… Мы можем? — Конечно можем, — быстро говорит Дэвид. Юна смотрит на него, и он в девятитысячный раз в жизни вспоминает: если она сказала «да», это уже решено. Он кивает, но смотрит на Илью. Тот выглядит так, будто сама идея причиняет физическую боль. Илья выпрямляется, расправляет плечи. — Нет. Спасибо, но нет. Это не что-то серьёзное. Я всё улажу и вернусь. Юна не верит ни секунды, как бы мягко он ни говорил. Она кладёт вилку, складывает руки под подбородком. — Ты не хочешь компании? Или помощи? Илья смотрит в тарелку. Кончики ушей уже пылают. — Дело не в этом. Вы очень заняты. Это лишние хлопоты. Он пожимает одним плечом — отработанный жест, изящный, рассчитанный на то, чтобы минимизировать драму и отвести внимание. Это, впрочем, гигантский зелёный сигнал давить дальше. Когда Илья прячется за «я вам мешаю» — это переводится как: я не знаю, как попросить о том, что мне нужно. Шейн не даёт ему спрятаться. — Ты не хлопоты, Илья. Я бронирую билеты. Телефон уже у него в руке. По скорости, с которой он действует, Дэвид готов поспорить: всё было подготовлено заранее. — Ты не бронируешь билеты, — бормочет Илья, но слова звучат слабо. Он смотрит на Шейна почти умоляюще. — Шейн… — Готово, — говорит тот, с той же упрямой интенсивностью, что принесла ему два Кубка Стэнли. — Ты хочешь, чтобы я выбросил тридцать тысяч долларов из-за твоей гордости? — Господи, Шейн! — одёргивает его Юна, а у Дэвида звенит в ушах. Простите, сколько? Шейн смотрит на них так, будто они нелепы. — Я не отправлю вас в Россию экономом. — Он прав, это было бы жестоко, — пожимает плечами Илья, но бросает на Шейна тяжёлый боковой взгляд. — Мы это ещё обсудим, но... — Никаких «но», — довольно говорит Шейн. Илья смотрит на Дэвида с мольбой. — Я когда-нибудь выиграю у него спор? В колючести больше нет колючести — только усталая нежность и, если Дэвид не ошибается, щепотка облегчения от того, что выбор сделали за него. — Ни единого шанса, — отвечает Юна. — Прости, дорогой. Шейн тянет Илью к себе и целует в лоб. Вздох поражения, который издаёт Илья, Дэвид понимает на духовном уровне. — Ничего, парень, — утешает он. — Со временем привыкаешь. Илья всё же пытается дать им выход. Обещает сам разобраться с билетами, перечисляет длинный список причин, почему им не нужно и не стоит ехать. Дэвид наблюдает, как он пытается дважды, потом ещё пять раз отвоевать себе пространство, выстроить вокруг себя привычную изоляцию. Это мастер-класс по тщетности. Чем настойчивее Илья пытается дистанцироваться, тем крепче Шейн и Юна смыкают круг — не отталкивают, а наоборот, координируются, фиксируют его, как булавкой насекомое. Илья протестует ровно настолько, чтобы обозначить позицию, а потом сдаётся и позволяет событиям случиться. Из кухни Дэвид открывает браузер и начинает смотреть погоду в Москве, отели, нужен ли переходник для розетки, стоит ли брать нормальное пальто и шарф. Делает это нарочито, чтобы Илья видел. Чтобы понимал, на чьей они стороне. Шейн уже составляет список в телефоне. Он действует так, будто если убедит Илью, что он просто экскурсовод, а не человек, нуждающийся в присмотре родителей, тот легче примет неизбежное. И что самое удивительное — это работает. У Ильи, говорит он, есть бумаги, встреча с адвокатом, пара дел. Всё. Остальное время он полностью в их распоряжении. Наблюдать за этим — отдельное чудо. Шейн, пожалуй, самый не манипулятивный человек, которого Дэвид встречал, но когда дело касается обхода защитных барьеров Ильи, он мастер. И Илья, похоже, это знает. И, более того, чувствует себя под этим давлением… спокойно. После ужина, прежде чем мальчики уезжают, Илья задерживается в коридоре, пока Юна гремит посудой. Он ждёт. Когда Дэвид подходит, Илья пробует снова: — Вы правда не обязаны… В его голосе Дэвид вдруг слышит своего отца. — Ты делаешь нам одолжение, парень. Это было в списке желаний. Не было. Но теперь — есть. Илья отводит взгляд, неловко, но кончики ушей розовеют — от удовольствия. Он коротко кивает, накидывает пальто на плечо и зовёт Шейна, который уже кричит Юне «пока!». Они уезжают, когда дождь усиливается. Шейн за рулём, Илья рядом, лица подсвечены голубоватым туманом приборной панели. Дэвид стоит у окна, пока задние огни не исчезают, потом идёт помогать с посудой. Юна перехватывает его за руку, прижимается. Он целует её за ухом. — Ты не будешь мочиться на его могилу, — строго предупреждает он. Лично он бы предпочёл поджог. Она издаёт неопределённый звук и возвращается к раковине. Да. Им с Ильёй явно нужны какие-нибудь парные футболки. Когда Илья окончательно принимает идею, он делает то, что делает всегда, оказавшись вне своей зоны контроля — удваивает усилия. Водитель встречает их у дома и везёт прямо в аэропорт. В лаундже Илья уже пьёт. Они держат приветствия в полуофициальном ключе — как члены правления фонда «Ирина». И даже не пытаются угнаться за количеством его походов к бару. В нём уже заметен переход — странный, немного грустный. Его привычный стиль сменился на что-то идеально скроенное и безумно дорогое. Волосы уложены иначе. В осанке больше солдатской жёсткости, чем привычной хищной плавности. Они всё ещё на канадской земле, а Илья уже сбросил удобную кожу своей повседневной жизни и надел… что-то другое. Дэвид никогда не был в России. Ближе всего — Рига тридцать лет назад, на конференции по лидерству, совпавшей с парадом в честь независимости Латвии. Он старается не сравнивать города. Но Москва — даже сквозь стерильный туман лаунжей первого класса и затемнённых Mercedes — поражает масштабом. Это город Ильи. Это чувствуется сразу. Он отпечатан в нём. Выдержка, роскошь, яростная непокорность. Красота, чьё тепло и гостеприимство уравновешены тихим намёком на то, что под поверхностью кипит нечто большее. Он должен бы быть измотан джетлагом, но сенсорная перегрузка коротит усталость. Он спал в самолёте — урывками, вполглаза, между ритмичным постукиванием ноги Ильи через проход, шелестом газет и тихим дыханием Юны за перегородкой. И его удивляет, сколько утешения он находит в этих обычных тревогах. Они заселяются в Four Seasons Hotel Moscow — величественное здание из стекла и камня, которое к вечеру светится тёплым золотом. Их люкс, кажется, больше их дома. Окна пожирают горизонт. Внизу — зубастая, нарядная улыбка Красной площади: в одну сторону — пастельное безумие Собора Василия Блаженного, в другую — строгий, почти суровый Мавзолей Ленина, низкий и чёрный, как кирпич древесного угля. Если вытянуть шею, видна серебристо-серая нить реки — живая, занятая даже в этот час. Комната Ильи — рядом с их. «Для безопасности», говорит он. Чьей именно — их или его — не уточняет. Но Дэвид не чувствует опасности. После того, как с ними обращались с момента посадки в самолёт, у него вообще создаётся ощущение, что он путешествует с королевской особой. Он просто не готов к тому, как мало знакомого ему Ильи проходит через таможню в Шереметьево. Впрочем, это не совсем так. Это всё ещё Илья. Но всё, что Дэвид успел полюбить, словно поджато, убрано внутрь: его ворчливые протесты против лекций Юны о правильной гидратации; острый, как лезвие, юмор, теперь притуплённый до металлической царапины; вспышки собственничества или гордости — всё сведено к минимуму. Настолько, что Дэвид почти начинает подозревать, не подписал ли он какой-то негласный контракт, садясь в самолёт. Невозможно не вспомнить тот первый барбекю, когда Илья выглядел человеком, который отчаянно хотел вписаться в новую орбиту, выстроить гравитацию из общих шуток и простого, лёгкого комфорта. Здесь же он по-настоящему присутствует только тогда, когда сканирует пространство — сквозь слои старой паранойи и новой ответственности. И, возможно, самое тяжёлое — не то, каким он стал, а то, какими кажутся те редкие знакомые проблески. В эти секунды Дэвид вдруг видит трагедию Ильи Розанова под другим углом. Часть Ильи любит этот город. Это видно — в коротких вспышках за осторожной оболочкой. Что это вообще за чувство — уехать так рано и по таким тёмным причинам, а потом вернуться, как бумеранг, чужим и здесь, и там? Как носить в себе целый город, если каждый визит — напоминание, что ты принадлежишь ему ровно до тех пор, пока полезен? — Спасибо, — говорит Илья снова, когда они уже сидят за ужином под огромным стеклянным куполом. — Обещаю, вам понравится. Дэвид считает себя человеком воспитанным, но в иностранных ресторанах всегда есть особая система этикета, к которой он так и не привык. Илья проводит их по меню — на английском. Дэвид почти просит русскую версию — просто чтобы сравнить, потренироваться. — Очень красивый город, — говорит Юна, пока они ждут закуски. — Мм, да, — соглашается Илья. — Совсем не такой, как я ожидала. Илья фыркает. — Да, я уверен. Шейн убеждён, что это как в плохом фильме, и какой-нибудь силовик набросится на меня в ту же секунду, как я приземлюсь. Дэвид и Юна переглядываются. Похоже, мальчики читают один и тот же текст, но в разных переводах. — Мы правда благодарны, что ты позволил нам поехать. — Пустяки, — Илья отмахивается. — Шейн счастлив, что у меня есть надзор. Может, теперь хоть поспит. Я сказал Пайку, что убью его, если нет. — Мне кажется, он не про «надзор» переживает, — осторожно замечает Дэвид, внезапно понимая, что Илья, возможно, не до конца улавливает источник тревоги Шейна. Но беспокоиться не приходится. Илья качает головой. — Нет, я просто… — он откидывается назад, медленно вращая основание бокала по столу. — Я плохо ему объяснил. Россия. Он знает только те части, которые я ненавижу. И то, от чего хотел уйти. Но есть и хорошие. Красивые места. То, что я бы показал… — он обрывается, качает головой и натягивает улыбку. — Это легче увидеть, чем услышать. — Совсем нельзя, чтобы он приехал? — в глазах Юны появляется тот самый блеск, означающий, что она уже продумывает план, как заставить лигу привезти в Москву половину североамериканской команды для прикрытия. По тихому смешку Ильи видно — он это тоже считывает. — Он не проблема. Дэвид не проживает их реальность и не может полностью понять этот страх. Шейн же спокойно общается с Хейденом. Они с Ильёй даже «закопали топор войны» — по крайней мере, для прессы. Почему нельзя показать партнёру по бизнесу свой город? — Ты правда думаешь, это было бы так заметно? — Дэвид оглядывается, но столик расположен идеально — для приватности. Илья пожимает плечами. — Для него? Нет. Для меня — да. — Я не понимаю, — признаётся Юна. Дэвид тоже. Илья думает секунду. — За пределами России я очень страшный, да? К этому моменту Дэвид прекрасно знает, какие фото собак отправить ему, чтобы тот растрогался до слёз. Но он понимает, о чём речь. Кивает. — Здесь… не очень. — Милый, ты выглядишь как злодей из «Бонда», — прямо заявляет Юна. С другой стороны стола вырывается задушенный смешок. — Это правда! Очень красивый злодей, но… — Ха! Я же говорил — плохие фильмы! Виню Роуз Лэндри. Мне не нравится её новый фильм. Думаю, ей самой тоже. Разговор уходит в сторону — как это часто бывает. И это нормально. Дэвид уже умеет выбирать, где настаивать, а где — отпустить. В первое утро они с Юной идут на Красную площадь, пока Илья встречается с адвокатами и потом — с Министерством внутренних дел. Они несколько часов бродят под яркими, словно мороженое, куполами и стараются быть туристами, а не людьми, которые переживают о том, о чём, если рассуждать рационально, переживать не стоит. Илья в порядке. Нет ни единой причины, чтобы это было не так. К обеду он присоединяется к ним в маленьком кафе, почти осаждённом голубями, проигрывает Дэвиду молчаливую битву за счёт, а потом три часа водит их вдоль реки, как завораживающий гид. — Я приходил сюда со школой, — говорит он. — Иногда с отцом. Сейчас это место больше для туристов. Или для правительства. Когда он не рассказывает очередную историческую деталь, он смотрит в телефон с нежным раздражением. — Подождите, — говорит он, обходит их так, чтобы встать между Юной и Дэвидом, вытягивает руку с телефоном. — Мне не дадут покоя, пока я это не сделаю. Селфи отправляется в семейный чат. Через секунду все три телефона звенят. Скучаю по вам. Ещё через минуту — фото: Шейн, наполовину погребённый под плюшевыми игрушками, малыш пускает слюни на его колено, близнецы Хейдена пытаются удержаться у него на плечах. Он выглядит одновременно безнадёжно влюблённым и измученным. — О-о, — нежно выдыхает Юна, прижимая телефон к груди. Юна смотрит на фото. Дэвид — на Илью. И впервые с момента выхода из аэропорта Илья улыбается так широко, что буквально светится. Дэвид не уверен, что когда-либо видел человека, который умеет улыбаться всей грудной клеткой. Теперь понятно, почему Шейн одержим. Эффект — ядерный. Илья печатает что-то, но уже не в семейный чат. И внезапно Дэвид осознаёт. Он хочет внуков. Не абстрактных, не гипотетических. Не воображаемых фигурок в будущем. Он хочет именно этого. Детей Шейна и Ильи. На секунду ему хочется стащить Шейна обратно с пьедестала взрослости — вернуть к себе. Импульс быстрый, болезненный и невозможный. Интересно, это когда-нибудь проходит? Или ты навсегда остаёшься этим глупо-счастливым родителем, цепляющимся за один момент, даже когда жаждешь следующего? Невероятно эгоистично злиться, что до детей, скорее всего, больше десяти лет. Но мысль всё равно жалит. Его колени к тому времени, господи, что с ними будет. — Нужно купить подарки, — объявляет Илья. — Найдём плюшевых медведей размером с Шейна. Четыре штуки. Пайк будет в ярости. Таких огромных они не находят, но те, что выбирает Илья, требуют отдельных чемоданов для обратной дороги — и этого достаточно, чтобы он выглядел довольным. На второй день их трёхдневной поездки Илья снова встречается с адвокатами — на этот раз у них в офисе, — а Дэвид с Юной отправляются на поздний завтрак в отеле. Потом они идут в Музей космонавтики, и Дэвид теряет там почти четыре часа — настолько увлекается. После позднего обеда Илья вдруг решает, что Юне совершенно необходима подвеска, которую они замечают в маленьком бутике, и что Шейн, судя по всему, будет безутешен, если Илья не привезёт ему самую кричащую рубашку на свете. Дэвид с трудом представляет себе и Шейна, и Илью в этой вещи и решает, что лучше не уточнять. Чуть позже шести Илья снова замолкает. — Мне нужно заехать ещё в одно место. Можно? — Мы по твоему расписанию, сынок, — мягко отвечает Дэвид. Илья осторожно кивает, даёт водителю указания и вытаскивает из внутреннего кармана пиджака конверт. Он даже не пытается скрыть, что внутри, когда бережно, почти благоговейно достаёт глянцевую фотографию. Дэвид уже видел её раньше. Она стоит на самом видном месте — на каминной полке в их коттедже. Вернее… он видел версию этой фотографии. Здесь нет маленького Ильи. Только крупный план лица его матери. Илья замечает их взгляды. — Это справедливо, — говорит он, отвечая на вопрос, который никто из них не решается задать. — И… это не должно быть ещё одной вещью, которая есть у меня, а у него нет. Машина останавливается у сверкающего высотного жилого комплекса. У входа стоят двое швейцаров в костюмах; один открывает дверь со стороны Ильи. — Я быстро, — обещает он, прежде чем прижать фотографию к губам и аккуратно вернуть её в конверт. Юна сжимает пальцы Дэвида, пока они наблюдают, как Илья тихо говорит со швейцаром — тот явно его знает, если судить по лёгкой, почти домашней улыбке. Разговор длится не больше минуты. Илья отдаёт конверт, сжимает мужчине локоть — короткий, крепкий жест — и возвращается в машину. Юна, сидящая посередине, берёт лицо Ильи в ладонь и притягивает к себе, чтобы поцеловать в щёку. Кроме новых указаний водителю, Илья больше не произносит ни слова до конца дороги. Когда они останавливаются, он щёлкает переключателем и неожиданно бодро объявляет: — У меня билеты на балет!

***

В последний день они просыпаются рано. Между ними висит тяжёлая, сосредоточенная тишина — такая, которая подчёркивает, зачем они здесь. По правде говоря, ни одно из дел Ильи не требовало поездки. Он мог сходить в консульство. Мог созвониться с адвокатами по видеосвязи. Чёрт, он, вероятно, платит им столько, что они сами могли прилететь к нему. Но говорить об этом не нужно. Юна надевает чёрное платье и кардиган, которые купила специально для этой поездки. Дэвид — костюм. У Ильи дрожат губы, когда он их видит. — Это… два места. Может занять время, — говорит он, когда они садятся в машину. — У нас весь день, — спокойно отвечает Дэвид. Родители Ильи похоронены не вместе. Сначала они едут к его отцу — на кладбище, где накопилось больше трёхсот лет скорби. Илья выходит первым, открывает заднюю дверь Юне, потом Дэвиду — формально, с той странной, отстранённой вежливостью, которая появилась в нём с момента прилёта. Он проходит несколько шагов вперёд, затем резко останавливается, будто заново ориентируется. Кладбище огромное. Колено Дэвида неприятно ноет при мысли о долгой дороге по этому каменному лабиринту, но он не отстаёт. Он благодарен Юне — она продевает руку под его локоть. Поддержка ей не нужна, но этот жест якорит его, напоминает: сколько семей шли этим же медленным шагом, по следам тех, кто был до них. У Дэвида возникает подозрение, что здесь хоронят не каждого. Даже с его скромными знаниями он замечает повторяющиеся фамилии на группах надгробий. Семейные участки, тянущиеся сквозь века. Когда они наконец останавливаются, перед ними — место упокоения бабушки и дедушки Ильи. Прадедов. Их родителей. Мрачно Дэвид думает о том, захочет ли Алексей быть похороненным здесь — или выберет покой рядом с матерью. Возможно, они стоят у могилы последнего Розанова, который будет покоиться в этом месте. Надписи Дэвид почти не разбирает, но самый новый памятник бросается в глаза: отполированная плита с именем отца Ильи, даты, выведенные золотой инкрустацией, и короткая эпитафия, которую он ещё не научился переводить. У подножия лежат две красные гвоздики — свежие. Долг и достоинство для человека, который растратил всё драгоценное в своей жизни. Илья стоит у могилы в тишине, уходящей в кости. Кулаки глубоко в карманах пальто. Он не двигается, не склоняет головы, не крестится, не опускается на колени — даже не моргает почти минуту. Стоит прямо, холодный и твёрдый, как статуи вокруг, и молчит. И при всём их стремлении иногда найти хоть какую-то лёгкость в том ужасе, который постепенно раскрывался перед ними, Дэвид и Юна тоже молчат. Они повторяют его позу, его стойку — и ждут. То, что нужно Илье, всегда важнее желания сказать последнее слово человеку, которого они никогда не знали. Внутри Дэвид кипит. И молится — если это можно назвать молитвой — чтобы хоть какая-то часть Григория Розанова, если она ещё где-то существует, услышала его мысли. Он — всё то, чем ты никогда не был. Он лучше тебя. Намного лучше, чем ты вообще мог бы понять. И — почти яростно: Он теперь наш. Мы будем любить его до тех пор, пока он не забудет, что такое голод. А потом будем любить ещё сильнее. Когда Илья наконец отступает от могилы, Юна высвобождает руку из-под локтя Дэвида и берёт Илью под руку. Дэвид кладёт ладонь ему на плечо и сжимает. Они возвращаются к машине так — вместе, плечом к плечу. Ирина Розанова похоронена в месте, настолько далёком от помпезности могилы её мужа, что это почти кажется насмешкой. Ехать всего пять минут, но могила Ирины — первая за сегодняшний день, которая выглядит живой. Обе ухожены безупречно. Но если у Григория всё говорит о долге сына перед отцом, то здесь не остаётся ни малейшего сомнения: женщина, лежащая под этим камнем, была центром чьей-то вселенной. Каменный ангел стоит на страже. Вокруг — столько цветов, что Дэвид сбивается со счёта. Илья ничего не объясняет. Ни место. Ни её. Ни себя. Он просто опускается на колени, садится на пятки. Дэвид и Юна остаются чуть поодаль, позволяя ему шептать слова ветру. Десять минут они стоят так — Юна прижимается головой к плечу Дэвида — и ждут. Потом Илья оборачивается к ним с глазами, полными немой просьбы, и они подходят ближе, кладут руки ему на плечи. — Мама, это Дэвид и Юна, — говорит Илья. — Они очень хорошо ко мне относятся. Думаю, вы бы подружились. Глаза Дэвида жжёт. Если Григорию он не мог сказать ничего вслух, то Ирине — слишком много всего хочется сказать. — У вас замечательный сын, — голос Юны ровный и ясный. Дэвид знает: она продумывала эти слова так же долго, как и он. — Он добрый. Он смелый. И в его сердце столько любви. Илья издаёт сдавленный, раненый звук и наклоняет голову, касаясь виском её запястья. Дэвид смещается, чтобы накрыть ладонью её пальцы и затылок Ильи одновременно. — И его любят, — добавляет он тихо. — Очень многие. Дэвиду больно от того, что Шейна здесь нет. Он надеется, что она знает, насколько это правда. Что она видит. Что это приносит ей покой. Юна приседает рядом и обнимает Илью сбоку обеими руками. Он сначала дёргается — переживает за её платье, — но замирает, когда она просто сжимает его крепче. — Мы будем о нём заботиться, — обещает она. Илья молчит. Долго. Его спина остаётся прямой — слишком прямой, до боли, — но изгиб шеи мягкий, почти виноватый. И в этом — вся расстановка сил. Дэвид никогда не был особенно верующим, но сейчас он почти уверен: что-то под этой землёй удерживало ту часть Ильи, которая принадлежала этому городу. И, может быть, только здесь он может вернуть её себе. Когда его руки наконец разжимаются, Юна кладёт ладонь ему на поясницу, и они осторожно — как ребёнка, впервые выходящего на лёд, — помогают ему подняться. Колени у него перепачканы грязью. Он пытается отряхнуться, пробует рассмеяться — и не выходит. Слёзы уже остывают на щеках. — Мы можем ехать, — наконец говорит Илья. Голос осыпается песком, когда он вытирает лицо тыльной стороной ладони. — Ты уверен? — Дэвиду не хочется его торопить. Илья шмыгает носом и кивает. — Да. Давайте домой. Спасибо. Что поехали со мной. Они идут по обе стороны от него — не потому что ему нужна опора. Он всё так же высокий, сильный. А потому что мысль о том, что хоть на секунду он может не почувствовать их рядом, для них обоих невыносима.

***

В тот вечер Илья ведёт их в место, которое в лучшем случае можно назвать дырой в стене. Никаких медленных, выверенных диалогов с официантом, говорящим по-английски. Только два пожилых, густо татуированных брата, которые перекрикиваются через помещение размером с кухню Дэвида и выносят тарелки, даже не спросив заказ. Прошло уже несколько часов с кладбища, и каменная скованность в плечах Ильи понемногу начинает оттаивать. Он всё ещё не до конца расслаблен — ни когда им разливают водку из пластиковой бутылки, ни когда он с усмешкой доказывает, что она такая густая, что её можно есть ложкой, — но за всю поездку это самый близкий к спокойствию Илья. Юна первой ломает напряжение. Подвигает стопку ближе к столу и тихо смеётся: — Если мы выпьем ещё хоть немного, вам придётся закатывать меня в самолёт. Её смех лёгкий, почти девичий, и Дэвида будто отбрасывает на пару десятков лет назад. Он и сам не был в таком… сомнительном месте, наверное, столько же. И, честно говоря, ему здесь нравится куда больше, чем в отеле. Илья опрокидывает стопку. — Последняя, обещаю. Потом — раф. К этому моменту Дэвид с Юной уже просто плывут по течению. Юна, возможно, мысленно строит план по канадскому импорту этого подозрительного водочного сиропа — но это точно не самый безумный её проект. Нервы у всех уже достаточно размякли, чтобы не тратить силы на прежнюю осторожную светскую болтовню. — Ты уверен, что сделал всё, что нужно? — спрашивает Юна. Илья аккуратно кивает. — Да. Думаю, да. Когда-то этим бы всё и ограничилось. Но теперь он задумчиво смотрит на свою стопку и продолжает: — В прошлый раз, когда я был здесь, я не хотел возвращаться. Но думал, что придётся. Я не верил, что будущее может быть другим. А сейчас… — он делает паузу. — Сейчас я думаю, что это правильное прощание. Юна тянется через стол и быстро сжимает его ладонь. Улыбка, которой он отвечает, — та самая, по которой они скучали всю поездку. — Я знаю, вы не хотите это слышать, — говорит он, глядя каждому в глаза. — Но я благодарен. Можно сказать так много всего. Но в этот момент Илья хочет слышать их слова так же мало, как они — его благодарность. — Пожалуйста, — просто отвечает Дэвид. Минут через двадцать тесная комнатка начинает наполняться. Поздно, но приходят семьи — с маленькими детьми. И как только один из малышей замечает английскую речь, они оказываются под пристальным вниманием троих ребят лет до десяти. Те тараторят так быстро, что Дэвид едва успевает ловить слова, а потом теряют интерес и разбегаются, когда Илья мягко отсылает их к родителям. Видимо, он гораздо менее захватывающий объект, чем иностранцы. Улыбка Ильи становится серьёзнее, когда он наблюдает, как дети карабкаются на какого-то измученного мужчину — очевидно, их отца. Самая младшая девочка встаёт ему на колено, упирается ладошками в бёдра, и визжит от смеха, когда он подхватывает её и начинает щекотать. — Здесь это не запрещено, — тихо говорит Илья. Вряд ли кто-то может их расслышать или понять в этом шуме, но он всё равно не рискует. Дэвид наклоняется ближе. — Что именно? Губы Ильи становятся тонкой линией. — Наказывать детей. В школах — да. Но не… не дома. Под столом колено Юны касается колена Дэвида. — Это не… это очень старомодно, — быстро добавляет Илья. — Большинство не одобряет. Многие хотят изменить это. Для бабушек и дедушек, может быть, нормально. Для остальных — уже нет. Дэвид осторожно делает глоток, пока Илья продолжает: — Сейчас готовят закон. Возможно, его примут. Я надеюсь… думаю, это может что-то изменить. А может, и нет. Может, просто станут меньше об этом говорить. Чёрт. Минное поле. И меньше всего Дэвиду хочется в эту минуту — именно сейчас, когда Илья так открыт, — начать разбирать формулировки и юридические нюансы. Но, может быть, как раз и стоит… Илья делает судорожный вдох. — Если… если у меня будут дети, — он смотрит на них обоих так, что становится абсолютно ясно: если у меня будут дети с вашим сыном, — я не буду старомодным. Вам не нужно об этом беспокоиться. Эта оговорка ломает Дэвиду сердце. И — мучительно — приносит облегчение. В этом косвенном признании Илья даёт ему возможность войти. — Нам и не нужно, — твёрдо говорит Дэвид. — Ни капли. Он ждёт, пока не поймёт, что Илья полностью сосредоточен на нём. Делает глубокий вдох и идёт дальше. Он не знает, прав ли. Не знает, точен ли. Чаще всего он чувствует себя настолько не в своей тарелке, что остаётся только опираться на то, что он точно знает. Об Илье. О себе. Слова формируются дольше, чем он рассчитывал. Но в выражении лица Ильи есть мягкое, понимающее терпение — такое же, какое, Дэвид уверен, он проявляет к Шейну. В его сыне столько же Дэвида, сколько и Юны. Эта мысль вдруг что-то выравнивает внутри. — Ты ведь понимаешь, что разницы на самом деле нет? — осторожно спрашивает он. Илья склоняет голову, не понимая. — Какие бы ни были культурные различия — русский, канадец… какие бы оправдания ни придумывали… я не уверен, что именно закон делает разницу. Может, делает. Он очень надеется, что делает. Но сколько бы он ни пытался примерить на себя эту мысль, сколько бы ни повторял, что его опыт — не универсальный, — он не может найти в себе ни одной части, способной это по-настоящему понять. — И, может быть… может быть, это облегчает внутреннее оправдание, я не знаю. Но мне кажется, если человек собирается совершить такое, он найдёт повод в любом случае. Илья качает головой. На секунду свет меняется, и Дэвид видит призрак мальчика, которым тот был — раненого, дикого, вынужденного переваривать всё, кроме единственного, что могло бы дать ему выход. Они идут по этой дороге уже так долго, что Дэвид знает, где в камне трещины. Он ждёт, что Илья замкнётся или сменит тему, и готов это принять. Их движение медленное, но оно есть. И вдруг Илья говорит: — Если бы у меня был сын… и если бы я… если бы я был старомодным… — голос у него хриплый. — Думаю… думаю, это была бы моя вина. А не его. Юна резко втягивает воздух. Костяшки её пальцев белеют вокруг стопки. Дэвид не уверен, что вообще дышит. — Думаю, он бы этого не заслуживал, — тихо заканчивает Илья. — Нет, — говорит Дэвид. — Не заслуживал бы. Когда Илья начинает медленно кивать, глядя куда-то поверх плеча Юны, Дэвид понимает — на сегодня предел достигнут. Илья на грани, и они зашли дальше, чем когда-либо. Год назад Илья бы просто вышел. Год назад он не позвонил бы Дэвиду в самый уязвимый момент, отчаянно ища ту безопасность, которую никогда не находил нигде, кроме Шейна. Год назад их бы здесь не было. Илья не выглядит расстроенным. Только задумчивым. И год назад Дэвид, с его полным непониманием русского языка, ни за что не смог бы подозвать хозяина заведения и настоять — с ужасным акцентом и совершенно неверной грамматикой, — что платит он. А не Илья.