Право на ошибку

Финальный счёт — 4:3, и Хейден решает, что громить Бостон уже не так весело, когда за них не играет Розанов. Ладно, нет. Это всё равно чертовски весело. Побеждать Бостон будет приятно всегда. Но было в этом что-то особенно сладкое — стереть эту самодовольную ухмылку с лица Розанова. Особенно на своём льду. Он говорит об этом Шейну, когда тот выходит из общей ванной гостиничного номера и садится на край кровати, натягивая свои скучные, до невозможности аккуратно сложенные носки. На носках Хейдена, между прочим, ебучие обезьяны. — Я начинаю думать, что ты в него влюблён, — протягивает Шейн тем самым сухим, язвительным тоном, который у него иногда включается. Любой, кто считает Холлзи несмешным, просто его не знает. И любой, кто думает, что он не бывает временами конченым мудаком, тоже не знает. Честно говоря, это одна из любимых черт Хейдена. — Я бы лучше яйца в блендер засунул, — отвечает он. Он готов — скрипя зубами — признать, что Розанов не воплощённый дьявол. Но на этом всё. Планка и так где-то в аду, а Розанов регулярно участвует в чемпионате на место в девятом кругу. Единственное хорошее в нём — вкус в машинах. И, возможно, то, что иногда он заставляет Шейна улыбаться. — Я просто говорю. Гораздо веселее обыгрывать того, кого тебе немножко хочется убить. Совсем чуть-чуть. В основном. По какой-то причине — вероятно, связанной с сотрясениями — Шейн обожает этого русского мудака, и Хейден изо всех сил старается быть хорошим другом, чтобы хоть немного компенсировать годы, когда он им не был. Но рано или поздно Розанов разобьёт Шейну сердце. И тогда Хейден сможет убить его с чистой совестью. — Мм, — только и отвечает Шейн. Он может сколько угодно отрицать, но очевидно: победа уже не радует его так, как раньше. Хейден садится, прислоняясь к изголовью. Отвлечённый Шейн — это обычно тревожный звоночек. Или, по крайней мере, отвлечённый Шейн, который не уткнулся в телефон. Может, сходить в бар? Пить необязательно, но последние недели в разъездах выдались длинными — любая смена обстановки не повредит. И тут Хейдена осеняет: он ни разу не выбирался с Шейном в Бостоне. Потому что Шейн всегда зависал с Бостонской Лили. Которая — мать её — Илья Розанов. Да, пожалуй, им правда нужно выпить. Или хотя бы ему. Он может выпить и за Шейна. Шейн оборачивается через плечо, и в его тёмных глазах — тревожный блеск. — Тебе не показалось, что Марлоу сегодня странный? Вот это вопрос. — Марлоу в одном ударе головой от состояния «овощ», — замечает Хейден. — Он всегда странный. Когда Шейн отводит взгляд и начинает кусать губу, внутри звенит сигнал тревоги. Шейн не держит зла — это одна из его самых раздражающих черт. Значит, он не злится на Марлоу. Значит… чёрт, непонятно, что это значит. — А что? Шейн молчит — значит, перебирает мысли. Обычно это даёт Хейдену секунд десять-пятнадцать, чтобы решить: дать ему переварить или вмешаться. Спасибо хоккейным рефлексам. — Он спросил, как Илья. Был один момент… с ним и моим отцом. Марлоу это видел. Ого. Тут целый пласт. Начать хотя бы с того, что в дороге — и вообще почти всегда — Илья в разговорах называется исключительно Розановым. — Блядь, — Хейден наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. — Думаешь, он знает? — Нет, вряд ли. Мы решили, что он не узнал моего отца. Илья говорит — цитирую — «Марли хороший парень, но его мозговые клетки чувствуют себя одинокими». — Господи, какой же он мудак. Смешной мудак. Но Хейден скорее выпьет отбеливатель, чем признает это. Лицо Шейна меняется — глаза мягче, уголок губ поднимается. — Да. Хейден швыряет в него подушкой. — Господи, ты отвратителен. Я прямо вижу мультяшные сердечки у тебя над головой. Шейн ловит подушку, но его выражение снова хмурится — та самая складка между бровей. Хейден скатывается с кровати и начинает рыться в его чемодане. Марлоу может быть туповатым ублюдком, но они с Розановым — два громоздких, убийственных из ларца — одинаковых с лица. Если бы было из-за чего переживать, кто-нибудь уже кому-нибудь врезал. — Если Розанов говорит, что всё нормально, значит, скорее всего, нормально. — Он бросает в Шейна синюю рубашку. — У этого засранца полно недостатков, но он не станет развешивать билборды о вашем тайном романе. Пошли, выходим. — Я не особо настроен… — начинает Шейн, но Хейден уже суёт ноги в ботинки. — Чувак, — перебивает он, хватает кошелёк Шейна и шлёпает ему на грудь, — ты годами лишал себя чистого, ебучего кайфа быть Шейном Холландером ночью в Бостоне. Можешь напомнить всем, что они ненавидят тебя сильнее, чем твоего парня. Шейн закатывает глаза. — Обожаю, как ты считаешь это утешением. — А для чего нужны друзья? — ухмыляется Хейден, уворачиваясь от скомканного носка. — И вообще, если кто и надерёт тебе задницу, то это буду я. У меня приоритет. Многолетний.

***

Жена Хейдена — лучшая жена из всех возможных жён. Вообще. А холодный компресс, который она аккуратно кладёт ему на лицо, ощущается, пожалуй, лучше любого секса в его жизни. Возможно. — Ай… ай… Пальцы Джеки прохладные, когда она поправляет лёд у него на щеке. — Ты хуже ребёнка, — укоряет она, наклоняясь и нарочно щекоча его шею волосами. — Перестань ёрзать и лежи спокойно. — Я и так лежу! — возмущается Хейден, у которого в голове звенит так, будто там колокол. Он тянется к её запястью, промахивается и драматично машет рукой. — Смотри, как я лежу. Прямо лежу-лежу. Она ловит его руку на полпути и прижимает к матрасу. — Будешь спокойно? — А если мне станет одиноко? Он тянет её к себе, пока она не присаживается на край кровати. — Могу разбудить детей? — угрожает она, уже вытряхивая две таблетки из бутылочки. — Я статуя. Дерево. Окаменевшее дерево. Я пустил корни, я… Он послушно открывает рот, когда она касается губ таблетками. — Конченый идиот, — говорит она с нежностью, поднося к его губам стакан воды с кричащей розовой трубочкой. — Который должен был знать, что нельзя тормозить падение лицом. Он глотает таблетки и всё равно улыбается. — У меня руки были заняты — я забивал гол! Самый лучший, между прочим. Скотт Хантер может поцеловать меня в задницу. Он пытается надуться, когда она закатывает глаза, но это тоже больно. Он уже начинает засыпать, её пальцы в его волосах, когда какой-то мудак звонит в дверь. Хейден пытается сесть — полночь, никого не ждут. Серийные убийцы пользуются звонками? Джеки прижимает его обратно к кровати. — Лежи, герой. Она берёт телефон и проверяет камеру у входной двери. И её игривое выражение лица меняется. — Хм. Кажется, к тебе. — Скажи, что я умер. Он зарывается глубже под одеяло, морщась. — Это Шейн. — Тогда скажи, что я точно умер и увижу его завтра на тренировке. Он выглядывает одним глазом — и видит, как между её бровей проступает тревога. — Чёрт… по-моему, он плачет? Она уже встаёт, накидывая халат. Хейден почти зарабатывает себе второй фингал, сваливаясь с кровати, запутавшись в простынях и панике. Это Шейн. И он плачет. Промокший под дождём, несчастный, с красными глазами. В голове Хейдена тут же мелькают худшие сценарии. Шейн чувствительнее, чем многие думают, и его тревожность — не самый большой секрет. Но, чёрт, он почти никогда не плачет. Увидев их — в пижамах, сонных, — он словно сжимается, что удивительно для человека, созданного для скоростных, жёстких столкновений. — Простите, — говорит он, не поднимая глаз. — Чёрт, блядь… Хейден хватает его за парку и буквально втаскивает внутрь. Пальцы Джеки касаются его спины, когда она уходит на кухню — варить кофе. Значит, Хейдену остаётся только Шейн. Он почти силой вытаскивает его из мокрой одежды, запихивает в свои спортивные штаны и усаживает перед камином, заворачивая в семнадцать тысяч дизайнерских пледов, которые Джеки настаивает покупать. Как всегда, она права — они нужны. Шейн молчит — как обычно, когда расстроен. Не помогает понять, в чем дело — тоже стандарт. Но и не сопротивляется. И не уходит в панику, когда Хейден осторожно его касается. Такое было всего раз, но оставило жуткий след. — Милый, — Джеки терпеливо ждёт, пока сможет вложить в его руки чашку чёрного кофе. Шейн благодарно, дрожащей улыбкой улыбается ей, но в глаза не смотрит. Потом она вручает кружку Хейдену и кивком даёт понять, что будет на кухне. Они оба знают: если Шейн с кем и заговорит, то наедине. Господи, как же он её любит. Адреналин и обезболивающее делают голову Хейдена яснее, чем за весь день, когда он садится напротив. — Родители? — спрашивает он просто. Шейн качает головой. Хорошо. — Кто-то что-то сказал на тренировке? Сделал? Он не хочет верить, что в их команде есть агрессивные гомофобные ублюдки. Но слишком многие уже доказали, что они хотя бы просто гомофобные ублюдки. Шейн снова качает головой, но его руки дрожат так сильно, что кофе переливается через край. Хейден бросается придержать кружку, морщась от боли. Ладно. Кофе подождёт. Он ставит обе кружки на столик. Значит… Да, сегодня он убьёт Розанова. Он берёт салфетку и аккуратно промакивает мокрые костяшки Шейна. — Он что-то с тобой сделал? — голос у него низкий, опасный. — Что? Нет! Господи! — Шейн отдёргивается, широко раскрыв глаза. — Я обязан был спросить! Хейден подтягивает плед выше, как делает это с детьми. — А надо было? Блядь, это была плохая идея. Прости, не стоило… Шейн пытается встать. — Сядь обратно, Холландер. Хейден кладёт руку ему на плечо и мягко, но твёрдо усаживает обратно, сам приседая перед ним, несмотря на боль во всём теле. — Поговори со мной. Глаза Шейна мечутся к дверному проёму — проверяет, нет ли Джеки. — Я в порядке, — шепчет он, скручивая край пледа. — Конечно. Хейден осторожно распутывает его пальцы, пока тот не изорвал дорогую ткань. — Правда. Шейн убирает руку под плед. — Я тебе верю. Хейден смещает вес, морщась от хруста колена. — Это вообще ни капли не выбивается из твоего обычного поведения. Он наклоняется, чтобы стереть дорожку слезы. Шейн дёргается назад. — Мы не ругались. Илья ничего не сделал… Голос его срывается. — …и я в это не верю. Рука Хейдена замирает в воздухе — коснуться или отдёрнуть? Он ни разу не оказывался в такой ситуации с Шейном. Утешать его после ссоры. После расставания. После… чёрт знает чего именно. От самой мысли, что что-то могло так выбить Шейна раньше — и что тогда ему было не к кому пойти — внутри неприятно скручивает. — Господи, Хейден, пожалуйста, не надо, — Шейн сжимается, плечи поднимаются, будто он физически пытается стать меньше. Хейден медленно выдыхает, выпускает весь воздух из лёгких и пытается перезагрузиться. — Ладно. Хорошо. Значит, он не зло во плоти, и мне не нужно его убивать... Приговор ещё не вынесен, вообще-то. Шейн наконец поднимает на него взгляд — и в нём столько злости, что Хейден тут же сдаёт назад. Он наклоняется вперёд, костяшки пальцев белеют от напряжения. — Ладно… он ранен? Или, не знаю, заболел? Он внимательно ловит малейшую реакцию, уже мысленно перебирая больницы. Шейн коротко, горько смеётся. Не ответ, но потом качает головой и снова начинает теребить выбившуюся нитку на пледе. — Господи… — Хейден проводит рукой по волосам и морщится, задев больное место на голове. — Бро, дай мне хоть что-то. Я не понимаю, что тут чинить. — Нечего чинить, — голос Шейна срывается. — Я просто… блядь… наверное, хотел, чтобы рядом кто-то был. Тупо. Прости. Он ещё глубже зарывается в плед, словно в кокон, согнувшись, несчастный и маленький. — Даже не смей извиняться, придурок, — Хейден подтягивает плед выше на его дрожащие плечи, и прикосновение куда мягче слов. — Хочешь, я позвоню твоей маме? — Нет. Голова Шейна резко вскидывается. — Он, скорее всего, там. — Розанов? У твоих родителей? Рука Хейдена застывает. — Я… ну, надеюсь, — Шейн отворачивается, обороняясь. Хейден проходил проверку на сотрясение, когда боднул лёд, но, возможно, всё-таки не прошёл. В ушах по-прежнему звенит. Он прижимает пальцы к вискам, пытаясь унять путаницу. — Ладно. То есть ты… просто хочешь потусить? Это бесит — когда Шейн не пользуется словами через рот, — но альтернатива хуже. Когда Шейн кивает, Хейден плюхается рядом на диван и берёт пульт. — И мне никого не надо убивать? — Уже слишком поздно, — мрачно отвечает Шейн. Чёртов шифровальщик. Но он всё же немного расслабляется, откидываясь на спинку. Хейден потом себе руку отгрызёт, если надо. Через пару минут Джеки заглядывает к ним — когда они уже остановились на одном из семнадцати миллионов фильмов, доступных по подписке. Она мягко целует Хейдена, сжимает колено Шейна и уходит спать, велев принять ещё обезболивающее, если он не уснёт через четыре часа. Шейн виновато ёрзает. — Чёрт, Хейд, прости, я должен тебя... — Я приклею тебя к этому дивану горячим клеем, клянусь богом, — угрожает Хейден. — Я отец девочек. Я делаю поделки. У меня есть клеевой пистолет. И там блёстки, так что… Похоже, он сказал это вслух, потому что Шейн тихо фыркает смехом — тем самым своим — и чуть больше расслабляется. Они уже где-то на середине сцены, где кто-то в очередной раз пытается уничтожить Нью-Йорк, когда снова раздаётся звонок. — Сидеть, — приказывает Хейден, вдавливая Шейна обратно в диван. Они оба уже немного мутные от усталости, и Шейн слишком погружён в свои мысли, чтобы спорить. Хейден пользуется моментом и игнорирует, как неприятно тянет колено. Угадайте, кто стоит на пороге. — Розанов. Челюсть Хейдена сжимается, разбитое лицо пульсирует новой волной боли. — Он ещё здесь? Розанов стоит на пороге, напряжённый, как струна. Его взгляд скользит мимо плеча Хейдена — ищет Шейна. — Он сказал, что мне не нужно тебя бить, — Хейден смещается, полностью перекрывая вход. — Так нужно ли? — Пайк… — Розанов проводит рукой по растрёпанным волосам. Тёмные круги под глазами — почти как у Шейна. — Я не шучу! — Хейден тычет пальцем ему в грудь, голос падает до опасного шёпота. — Что ты, блядь, сделал? И, конечно, Шейн не может просто послушаться. — Илья! Он зовёт его — и, видимо, исключительно чтобы напомнить, что это дом Хейдена. Секунда — Розанов заблокирован на улице. Следующая — Хейден каким-то образом — вежливо, но неумолимо — отодвинут в сторону, чтобы этот чёртов терминатор мог обхватить его лучшего друга своими руками. Учитывая количество уже давно сошедших синяков от этого русского бедствия, он удивлён, что его просто не впечатали в стену. — Мой хороший… Голос Розанова ломается на этих словах. Его руки слегка дрожат, когда он берёт лицо Шейна в ладони, большими пальцами стирая свежие слёзы. Шейн вцепляется в его куртку, костяшки белеют. — Это буквально противоположность тому, о чём мы договорились. — Да, — тихо отвечает Розанов, заправляя прядь волос за ухо Шейну. — Но я согласился только потому, что ты был грустный. И посмотри. Он изучает его лицо с такой тревожной нежностью, что больно смотреть. — Ты всё ещё грустный. Значит, грусти со мной. Это… чертовски мило. Сотрясение. Сто процентов. Хейден снова трогает больное место на голове. Наверняка он сейчас в реанимации, и всё это — странный сон. — Я не грустный, — говорит Шейн так, будто последние часы не плакал молча. Хейден и Розанов одновременно издают одинаковый звук недоверия. — Весь смысл был в том, чтобы дать тебе возможность горевать в одиночестве, без меня, чтобы я не сделал еще хуже... Хейден массирует виски. — Ладно, не то чтобы я становлюсь на сторону Розанова, но это пиздец как тупо, — говорит он мягче, чем звучат слова. — Пайк прав, — кивает Розанов, одной рукой крепче обнимая Шейна за плечи, большим пальцем машинально гладя ткань его рубашки. — Это тебе больно было? — бурчит Хейден. Он видит, как взгляд Розанова снова и снова возвращается к лицу Шейна, будто тот запоминает каждую черту. — Да какого чёрта я вообще стараюсь, — вздыхает Хейден, без настоящей злости. — Шейн, ты знаешь, где гостевая. Я иду спать, пока у меня мозги не потекли. — Мм, нет, — Розанов качает головой, убирая волосы с лба Шейна. — Я не собираюсь заниматься сексом в твоём доме. — Господи! Хейден вскидывает руки. — Шейну всегда не так грустно, когда я ему отсасываю, — спокойно заявляет Розанов, но в глазах по-прежнему тревога. К чёрту сотрясение. Может, он умер. Может, это ад. — Илья… — Шейн краснеет, но всё равно прижимается к нему. — Выметайся из моего дома, Розанов, — стонет Хейден, направляясь к лестнице. — Шейн, ты мне должен завтрак. Бекон. Много, блядь, бекона. — Обещаю. Спасибо, Хейд. Хейден ещё бурчит, когда залезает под одеяло к Джеки. Он доверяет Шейну закрыть дом больше, чем себе — не швырнуть что-нибудь в голову Розанову. Он ненавидит, когда те, кого он любит, несчастны — и он ничего не может сделать. Джеки переворачивается, прижимается к нему, её тёплое дыхание касается его шеи. — Всё нормально? — сонно шепчет она. — Да. Наверное. Он целует её в лоб. — Я всё равно думаю, что мне надо его немножко убить. Она сонно похлопывает его по груди. — Утром. Ладно. Утром. Утром ему не до планов кровавой расправы — он занят тем, что пытается уговорить детей съесть завтрак. — Папа, я хочу фиолетовую ложку! — ноет Руби, разбрасывая хлопья по кухне, потому что ей досталась «скучная белая». — Фиолетовая ложка сейчас на спа-процедурах в посудомойке, — отвечает Хейден, уворачиваясь от летящих хлопьев. — А как насчёт... Звонок в дверь. Снова. Если это не призрак Мориса Ришара собственной персоной, Хейден переезжает. В окно он замечает тёмно-синюю Maserati 1961 года, сверкающую на подъездной дорожке как трофей. — Сыновья сука, — бормочет он, вытирая липкие руки о штаны. Но на пороге не русский апокалипсис, а курьер в костюме с планшетом. — Распишитесь за доставку. Хейден ставит подпись, оглядывая двор в поисках засады. — Где Розанов? В кустах? Лицо курьера остаётся профессионально пустым. — Документы в багажнике, сэр. Подъезжает вторая машина. Курьер садится — и уезжает. Maserati остаётся. Хейден подходит к машине так, будто внутри бомба. Или хуже — Розанов. Только папка с бумагами. Через секунду он уже звонит Шейну. — Твой парень только что подарил мне свою чёртову машину?! — визжит он. Машину его мечты, если быть точным. — Илья! — орёт Шейн в трубку. И вешает её под аккомпанемент: — …мы же говорили об этом… Что, блядь, происходит с его жизнью? Розанов — Илья — начинает ему нравиться. Как чёрная плесень на стене, может быть, но процесс идёт. Шейн его обожает. Джеки считает его милым, смешным и горячим — на этом месте Хейден обычно меняет тему. Дети считают его самым крутым на свете. После каждой ночёвки с ним они ещё неделю говорят «Окей» с ужасным акцентом. Если хоть одно русское слово прозвучит — Хейден ему лицо сломает. Но пока… Машину он возвращает. Частично — потому что пошёл он к чёрту, если думает, что за заботу о его лучшем друге нужна плата. В основном — потому что Шейн и Джеки наорали на обоих. Теперь Maserati стоит у Шейна, а Хейдену «разрешено одалживать её» раз в пару месяцев, когда нужно пару часов тишины. Растёт. Если бы он только рот держал закрытым. Что почти невозможно. И всё же трудно злиться на человека, который срывается и едет два часа, чтобы присмотреть за его детьми, когда у семьи Джеки всё летит к чертям, а Шейн в Торонто снимается в какой-то рекламе. Шейн считает, что Илье скучно. Что ему одиноко. Хейдену хочется фыркнуть — Розанов никогда в жизни не был одинок. Но, возможно, сейчас это правда. Он больше не трахает всё, что движется, в каждом городе, и друзей у него, судя по манере общения, немного. В ту ночь Джеки остаётся у родителей — помогать отцу с матерью. Хейден возвращается домой поздно, вымотанный, но дети наверняка уже спят. И даже он не настолько мудак, чтобы отправить Илью обратно так поздно. Он будет вежлив. Предложит пиво. Попробует разглядеть что-то симпатичное за всем этим сарказмом. Бросив ключи в миску у двери, он замечает тишину — значит, угадал, дети спят. Он ожидает увидеть Илью на диване. Вместо этого тот стоит на кухне, согнувшись над раковиной, плечи подняты к ушам. Вокруг — тысяча и один осколок вазы, которую бабушка Джеки подарила им на свадьбу. Кровь капает с его руки в раковину. Илья резко оборачивается, глаза расширяются — потом сужаются, в обороне. — Пайк. Слово звучит коротко, напряжённо. — Всё нормально? Хейден подходит ближе, оглядывая кухню. — Дети спят. Мы читали «Рапунцель» четырнадцать раз. — Челюсть Ильи ходит ходуном. — Я разбил твою вазу. Она была очень уродливая. Пожалуйста. Рука чуть дрожит, когда он прячет её за спину. — …Что? Господи, у тебя кровь хлещет? Хейден бросается вперёд, хватает его за запястье. — Очень уродливая, — упрямо повторяет Илья, пытаясь выдернуть руку, морщась, когда рана снова раскрывается. — Это семейная реликвия, — рассеянно говорит Хейден, усиливая хватку. Честно говоря, реликвии не обязаны быть красивыми. — Если нужно починить… — голос Ильи на секунду даёт трещину. Хейден тянет его руку обратно над раковиной — кровь брызгает на металл. — Заткнись и перестань заливать всё кровью. Пульс стучит в горле. Шейн его убьёт. — Да, так работает кровь, — сухо отвечает Илья. — Ты приказываешь — она слушается. — Ты такой мудак, — Хейден отрывает зубами бумажные полотенца и прижимает их к ране. Илья шипит, но не отдёргивается. — Да, — отвечает Илья, стиснув челюсть. — Тот, кто разбил твою вазу. — Я не… — Хейден трет глаза запястьем свободной руки. Когда он осторожно отодвигает полотенце, становится видно: на пальцах несколько порезов. К счастью, неглубоких. — Думаю, швы не нужны. Что вообще произошло? Взгляд Ильи скользит к осколкам, потом обратно к лицу Хейдена. — Ну, я увидел самую уродливую вазу в мире и подумал: «Даже Пайк не настолько трагичен, чтобы считать это...» Хейден с грохотом швыряет рулон бумажных полотенец на столешницу. — Что с тобой, блядь, не так? — Аллергия на уродство, — голос у Ильи ровный, но костяшки побелели. — Но ладно. У меня есть контакт, который может починить. У тебя есть пакет, да? — Что? Да, но это не… — Хейден, если честно, ненавидит эту вазу. Но дело вообще не в этом. — Блядь, просто сядь. Аптечка наверху. Посади свою задницу и жди, или я позвоню Шейну. В глазах Ильи вспыхивает что-то острое. — Окей? — Окей! Кулаки Хейдена сжимаются. Аптечка — в их с Джеки ванной. Это, если честно, системный просчёт. Он крадётся по лестнице почти на цыпочках, сердце колотится, когда он проходит мимо детских комнат — как будто выполняет миссию из шпионского фильма. Скрипит половица. Дверь Руби приоткрывается, и в щели появляется её маленькое лицо. — Привет, папа, — шепчет она, прижимая к груди плюшевого кролика. Хейден сглатывает. — Привет, малышка. Ты почему не спишь? Он натягивает самую лучшую улыбку — и удивляется, насколько легче становится просто от её вида. — Мне плохо. Нижняя губа дрожит. Он приседает, внимательно оглядывая её лицо. — Дядя Илья снова дал тебе слишком много конфет? Один уже истекает кровью, давайте добавим рвоту в список… — Нет. Может быть. — Она нервно смотрит в коридор. — Обещаешь, что не скажешь ему, что я рассказала? Он сказал, что это наш секрет. Пол будто уходит из-под ног. В ушах гул. — Клянусь мизинчиком, — выдавливает он, протягивая дрожащий палец. — Я разбила бабушкину вазу. — Слова сыплются быстро. — Я не хотела! Мы играли в прятки, и она упала! — Спасибо, блядь, Господи… — выдыхает он резко, потом осекается. — Прости, малышка. Всё нормально. Я не злюсь. Облегчение накрывает волной — и тут же сменяется яростью. Он мягко берёт её за плечи. — Ты всегда должна говорить мне такие вещи. Всегда. Ты не… никто другой никогда не просил тебя хранить от меня секреты, правда? Руби мнётся, крутит ухо кролика. — Мама просила не говорить тебе, что это она забыла Чомпи в салоне на прошлой неделе. Несмотря ни на что, у него вырывается смех. — Кроме мамы. — Нет. — Её глаза, такие же, как у Джеки, ищут его лицо. Он не уверен, что когда-либо любил кого-то так сильно, как её в этот момент. — Ладно. Пойдём спать? Он убирает волосы с её лба — и даже гордится тем, что руки больше не дрожат. — Ты не злишься на дядю Илью? — голос у неё дрожит. О, он в ярости. Убийственной. Челюсть так сжата, что зубы могут треснуть. — Нет, малышка. Он укрывает её, целует в лоб и стоит в дверях, пока её дыхание не становится ровным. Сердце всё ещё колотится так, будто сейчас случится инфаркт. С аптечкой он буквально врывается на кухню. Илья сидит там же, где его оставили. Окровавленное полотенце всё ещё на руке. Хейден с грохотом ставит аптечку на стол. — Никогда. Никогда не говори моим детям хранить от меня секреты! Голос дрожит от сдерживаемой ярости. Илья сначала не понимает. Потом смысл доходит — и лицо бледнеет так резко, что Хейден думает, он сейчас рухнет. — Что… нет! Блядь, нет, это не… — он вскакивает, стул с грохотом падает. Глаза мечутся, как у загнанного зверя. — Пайк, я бы никогда... — Господи, Розанов, это просто ваза! Хейден бьёт ладонью по столешнице — Илья вздрагивает. — Я… — окровавленная рука проходит по волосам, оставляя алые полосы на щеке. — Я не хотел, чтобы ты злился на неё. Хейден нависает над ним, тыча пальцем в грудь. — Она маленький ураган, который считает, что законы физики — это рекомендации, а стены — лучшие раскраски. Я почти всегда на неё злюсь! Что с тобой не так?! — Я… — Илья пятится, пока не упирается в холодильник. Магниты с семейных отпусков сыплются на пол. Дыхание сбивается, короткие судорожные вдохи. — Мне надо уйти. Я очень сожалею. Я не хотел… Я бы никогда, клянусь, никогда... Вот в чём дело. Можно любить его или ненавидеть, но Хейден ни разу не сомневался, что Илье можно доверить его детей. Ни разу. И, чёрт, он почти уверен, что и сейчас сомневаться не в чем. Когда давление в висках спадёт и он поймёт, по какой идиотской логике действует Розанов… — Розанов. Илья... Хейден тянется к нему, но Илья уворачивается. — Передай Джеки, что я очень сожалею. Он уже почти у двери, оставляя кровавые отпечатки на всём, к чему прикасается. — Илья, ну… сядь просто. Ты заливаешь всё кровью. — Нет, я… — глаза мечутся, не встречаясь с его взглядом. — Прости. Прости, пожалуйста. И прежде чем Хейден успевает что-то сказать, Илья рвёт дверь на себя и исчезает в темноте, оставляя кровавый отпечаток на ручке и звук неровных шагов по подъездной дорожке. Хейден не спит той ночью. И не звонит Шейну. Правильно это или нет — одна из причин, почему он не может отключить мозг. Через три дня — максимум — тренировки. Он увидит Шейна. Тот спросит, как всё прошло. Будет отчаянно искать подтверждение, что Хейден и Илья становятся друзьями. А Хейден не знает, сможет ли убедительно солгать, если сам не понимает правды. Целый день он слушает, когда дети спрашивают, когда вернётся дядя Илья, и ноют, что «Холодное сердце» можно смотреть не три раза подряд, а пять. И, честно, это почти облегчение — думать о правилах «Пол — это лава», а не о более сложных вещах. Он рассказывает всё Джеки, когда она возвращается. Она бросает сумку на стол, ключи звякают по граниту, пока он объясняет. Её брови поднимаются всё выше, потом хмурятся, потом снова поднимаются. Она ходит по кухне, останавливается, так сильно сжимает спинку стула, что костяшки белеют. Странным образом наблюдать за её реакцией его успокаивает. Значит, это не он один сошёл с ума. — Ты пробовал ему позвонить? — наконец спрашивает она, потирая переносицу. — Не думаю, что это телефонный разговор, — признаётся он, машинально протирая дверцу холодильника — там, где давно уже нет крови. — Да. Наверное. Она закусывает губу. — Господи, бедный Илья. — Бедный Илья? Ты не злишься на него? Рука Хейдена застывает. — О, я сверну ему шею, когда увижу. — Она изображает это, потом опускает руки. — А потом, наверное, обниму. — А. Он моргает, сбитый с толку. — Поезжай к нему. — Она берёт его за предплечье. — Разберись. Или реши, как скажешь Шейну, что его парень больше не может приходить. — Подожди, мы его больше не оставим с детьми? Желудок падает. — Пока ты с ним не поговоришь — да. В её глазах тревога, но твёрдость — тот самый взгляд, которым она смотрит на детей перед важным уроком. — Ты думаешь, он бы… — голос у него ломается. Он даже не может закончить мысль. — Я думаю, нам нужно понять, что у него было в голове, — мягко отвечает Джеки. — И я уверена, что всё будет хорошо. Когда ты поговоришь с ним. — Хочешь поехать со мной? Он уже знает ответ. — О нет. Это между вами. — Она сжимает его плечо. — К тому же, я два дня не видела «Моану». Могу забыть слова. И вот так Хейден оказывается за рулём, направляясь в чёртову Оттаву. Чуть позже полудня он приезжает. Готов ждать, если Илья на тренировке, но свет горит. Илья открывает, когда он нажимает на звонок у ворот. Он выглядит ужасно. Тёмные круги под покрасневшими глазами, немытые волосы, та же одежда, что два дня назад. Господи, надо было позвонить Шейну. Как он вообще доехал? — Привет. Нам надо поговорить, — говорит Хейден, переступая с ноги на ногу. Илья молча отходит в сторону, впуская его, глядя куда-то поверх плеча. Они неловко проходят через обязательное «что-нибудь выпить/поесть/закурить», и оказываются у кухонного островка. Неперевязанная рука Ильи дёргается на столешнице. — Мне нужно понять, что это было, — говорит Хейден. Удивительно, как спокойно звучит его голос, когда сердце колотится, будто последние минуты овертайма. Илья кивает, тяжело сглатывает. — Да. Это… ты только дослушай, ладно? Я не… Это не совсем легко объяснить на английском. С каждым фрагментом фразы акцент становится гуще. — Чёрт, конечно. Внутри сжимается что-то тяжёлое. Столько лет он наслаждался тем, что Илья не улыбается своей чёртовой ухмылкой — а теперь хочет её обратно, почти отчаянно. — И ты должен пообещать мне, что не скажешь Шейну. Наконец их взгляды встречаются. В глазах Ильи — просьба. — Я не знаю, смогу ли, — медленно отвечает Хейден. Слова на вкус горькие. Илья выглядит так, будто его только что переехал грузовик: плечи сведены внутрь, спина сутулится, словно он пытается стать меньше. — Нет. Конечно. Это… это справедливо. Но я должен тебе объяснение. Он бледный до серости. Кажется, его вот-вот вывернет. Хейдену отчаянно хочется остановить всё это, нажать паузу, отмотать назад. Но он не может. — Да. Горло вдруг пересыхает. — Мой отец, он… — взгляд Ильи мечется по комнате, задерживается в тех углах, куда не достаёт свет. — Он был не таким, как ты. Когда он злился, результат… последствия? Последствия были другими. Я не хотел, чтобы Руби попала в неприятности. Он ещё больше сутулится. Меньше он от этого не становится. Он всё равно, чёрт возьми, огромный. И от этого только хуже. Это же Илья Розанов. — Что… что бы он сделал? Из-за вазы, я имею в виду? — голос Хейдена опускается почти до шёпота. — Если бы я разбил семейную реликвию? — у Ильи дёргается мышца на челюсти. — Реликвия — это, может, слишком громко сказано. Она не то чтобы ценная или что-то такое… — слова вылетают слишком быстро, будто он может изменить то, что сейчас услышит. Илья, кажется, его не слышит. — Побил бы. Да. Скорее всего ремнём или чем-нибудь еще, — он говорит это так же буднично, как если бы обсуждал погоду. — И я бы сидел за столом, пока не починил. Он машинально прижимает раненую руку к груди. Хейден вспоминает его окровавленные пальцы, и к горлу подступает тошнота. Кухня на мгновение кренится вбок. Колени подгибаются. Он хватается за край столешницы. — Господи боже… — Я… учусь тому, что это не нормально. — Илья двумя пальцами постукивает по виску, не поднимая глаз от пола. — Иногда трудно помнить. Это не оправдание. — Ладно. Блядь. — Хейден проводит обеими руками по волосам, дёргает их, чтобы почувствовать хоть что-то кроме паники. — Ладно, это… это, блядь, ужасно. Шейн не знает? Плечи Ильи ещё сильнее уходят вперёд, и до Хейдена доходит, насколько неправильно то, что именно он сейчас стоит здесь. — Он знает достаточно. Подробности… они бы его расстроили. Еще сильнее. — голос Ильи становится тише. — Ты видел, каким он был в ту ночь. Ещё бы не видел. Хейдена самого трясёт, а он, между прочим, не влюблён в Илью. — Вот что это было? — У нас разные представления о норме. — Илья пожимает плечами, механически. — Я не всегда понимаю это, пока уже не задену его. — То есть ты просто… никому никогда не рассказывал? Вообще? — голос Хейдена срывается. Илья на секунду поднимает глаза, встречается с ним взглядом — и тут же отводит. — Там не так уж много рассказывать. Жар приливает к лицу Хейдена. — Ага. Конечно. То, что тебя били в детстве, вообще никак не связано с тем, что ты решил, будто я ударю своего ребёнка, или что ты соврал об этом, или заставил её соврать, или довёл меня до чёртового инфаркта, или... — За это я прошу прощения. — челюсть Ильи сжимается. И почти неслышно он добавляет: — Но это не было насилием. Хейден подаётся вперёд, сердце колотится так, будто вот-вот выскочит из груди. Он был прав. Илья разобьёт сердце Шейну. Просто не так, как он боялся. — Да нет, блядь, это было на все сто процентов. — Конечно. Разумеется. — руки Ильи начинают дрожать. — Поэтому ты здесь, да? Чтобы доказать, что ты был прав, что ему лучше с кем угодно, только не со мной, и... — Да твою же мать! — Хейден с размаху бьёт ладонью по столешнице, и они оба вздрагивают. Волна вины тут же переворачивает всё внутри. — Я тебя, блядь, не люблю, Розанов. Мы не друзья. Я не обязан ходить вокруг тебя на цыпочках и подстраиваться под твои закидоны! Он делает шаг ближе, голос становится ниже, более хриплым. — Так что, может, ты, блядь, послушаешь, когда я говорю, что то, что с тобой сделали, — это было неправильно, это было насилие, и даже если я считаю тебя огромным мудаком, ты этого не заслуживал! Илья смотрит на него, приоткрыв рот. В глазах — что-то, до ужаса похожее на надежду. — Шейн любит тебя, — голос Хейдена трескается. — Ты делаешь его счастливым. И весь этот бред только подтверждает, что ты его тоже любишь, так что… — он сглатывает, не отводя взгляда. — Мне, по сути, только это и нужно, ясно? Ты хороший человек. Мои дети тебя обожают. Моя жена тебя обожает. Так что я, блядь, научусь любить тебя, даже если это погубит нас обоих. — Блядь… — выдыхает Илья и сползает на пол, приваливаясь спиной к шкафам. Его плечи вздрагивают раз, другой, но звука нет. У Хейдена скручивает живот от стыда. Он только что орал на человека, которого били в детстве. За то, что его били в детстве. Что с ним не так? Шейн его убьёт. И он даже не станет его за это винить. Он обходит остров и опускается на пол напротив, оставляя между ними расстояние. — Ладно. Это… херово прозвучало. Прости. Илья грубо вытирает лицо здоровой рукой. — А все говорят, что мудак здесь я. — Ну… — Хейден ковыряет торчащую нитку на джинсах. — Похоже, у тебя нет на это монополии. Илья сверлит его взглядом, но в нём уже нет настоящей злости. Глаза покраснели. — Я серьёзно, — тихо добавляет Хейден, не совсем решаясь встретиться с ним взглядом. — Про какую часть? — голос Ильи хриплый. — Что мы не друзья? Что ты меня не любишь? Чёрт. Да он и правда мудак. — Про остальное, — бормочет он, всё-таки поднимая глаза. — Понятно. — челюсть Ильи снова дёргается. — Серьёзно. — Хейден тянется, замирает, неловко хлопает Илью по колену и тут же убирает руку. — И я тебя больше не ненавижу, так что… вроде движемся в правильном направлении? Уголок губ Ильи чуть дёргается — призрак той самой бесящей ухмылки. Слава богу. — Значит, лет через пятьдесят… — он вытирает лицо рукавом и только сейчас, кажется, замечает, во что одет. Морщится. — Может, перейдем на уровень «мы пытаемся дружить ради кого-то третьего», — Хейден ерзает, морщась от боли в спине, упирающейся в жёсткий шкаф. — Я даже, может быть, запомню твой день рождения. — Не могу дождаться, — сухо отзывается Илья, но в глазах появляется мягкость. — Пришлю тебе напоминание. Хейден ковыряет царапину на полу. — Тебе правда стоит поговорить с Шейном. Он тебя любит. — Я знаю. — Илья теребит манжету рубашки. Выглядит так, будто ему нужно спать год. — Он захочет тебя поддержать. — Хейден поднимает взгляд, ловит его. — Не только твою лучшую версию, чувак. Всего тебя. У Ильи дёргается кадык. — Я знаю. — Он бы точно врезал мне за всё это. — Хейден потирает челюсть, морщась от воображаемой боли. — Может… может, мы квиты? — Илья смотрит на него снизу вверх с осторожной надеждой, как бездомный пёс, которому протянули кусок хлеба. Хейден фыркает и протягивает руку, помогая ему подняться. — Ты пытался защитить мою дочь. Так что… наверное, я всё ещё тебе должен. — Хм. — уголок рта Ильи приподнимается. — Водки хочешь? Она лечебная. — Только если сначала примешь грёбаный душ. — Хейден машет рукой перед носом. — От тебя пахнет как от формы, которую шесть недель не стирали. — Ладно, да. — плечи Ильи чуть расслабляются. — Но только потому, что я щедрый хозяин. А не потому, что ты прав. — Конечно, конечно. Хейден смотрит, как Илья уходит куда-то в сторону ванной, и обмякает, прислоняясь к острову. Чёрт. Чёрт. Он понятия не имеет, что делать дальше. Достаёт телефон и пишет Шейну сообщение: Когда у Ильи день рождения?