Право на ошибку

После России бывают месяцы, когда они видят Илью чаще, чем когда-либо видели Шейна. Если он не у них дома — значит, они у него. За зиму выстраивается свой ритм, и в этой регулярности есть почти утешительная предсказуемость. Будничные ужины, когда он не в разъездах и не на игре. Выходные — по очереди, в зависимости от того, у кого десерт интереснее. И открытое приглашение, которое Илья никогда не пропускает. Пока однажды не пропускает. Сначала приходит позднее сообщение — встречу назначили дважды. Потом: «невозможно вырваться, простите». А потом — тишина. Дэвид проверяет телефон так часто, что начинает ненавидеть его форму в своей ладони. Когда Илья наконец приходит, он какой-то отстранённый — не холодный, нет, но словно настроенный на частоту, на которой любое лёгкое слово рассыпается в пыль. Он сидит за их кухонным столом, ковыряет еду и уходит слишком быстро — раньше, чем они успевают добиться от него, что происходит. Может, у «Кентавров» сейчас тяжёлый период. Может, он просто вымотан. Но к третьему месяцу каждое «простите» звучит уже не как оправдание, а как извинение за само своё существование. Дэвид не хочет считать, сколько времени прошло с тех пор, как они видели его без Шейна. Цифры могут сделать всё реальнее — хуже. Вместо этого он отмечает время по Юне. Сначала — её отточенное терпение. Потом — маленькие подарки «на следующий раз, когда он придёт». А потом — тревожность, вспыхивающая резко и горячо, а затем так же быстро остывающая, как апрельская погода. Он не хочет спрашивать, что изменилось. Шейн по-своему держит дверь открытой — присылает новости, всегда с ноткой показного оптимизма. Работа кипит у обоих, сезон жестокий, а новая команда Ильи то медленно растёт, то снова откатывается назад — постоянная изматывающая борьба. — Он просто устал, пап, — говорит Шейн. И Дэвид слышит под этим — узел раздражённой, беспокойной тревоги, спрятанный под лёгкой интонацией. Обоим мальчишкам одинаково трудно дается одно — признаться первыми, что им больно. Он знает, что они стали чаще ссориться. Стресс и обстоятельства добавляют трения в отношения, которые и без того непросты. Он никогда по-настоящему не переживает. Ни секунды не сомневается, что они найдут дорогу друг к другу — если не через дни, то через часы. И он прав. Даже самые тяжёлые вспышки сходят на нет, как сменившийся прилив. И всё же он переживает. Они оба слишком изолированы. Шейн — в команде, где перестают даже притворяться, что им всё равно, стоит только узнать, что он гей. Илья — во всём остальном. И это ощущение бесконечно для них обоих: будто им нельзя быть тем, кем они отчаянно нуждаются стать. Ещё год? Ещё пять? Десять? Они в Мексике, когда самолёт «Кентавров» загорается. Шейн едва удерживает их от того, чтобы сесть на первый же рейс домой. И только когда Илья звонит сам — голос мягкий, виноватый, заверяет, что все в порядке, — они вдруг понимают, насколько всё перекосилось за такое короткое время. Он всегда был таким увлечённым, таким отчаянно желающим быть частью жизни Шейна, частью их семьи, что именно он задал темп и тон тому, как они с ним обращались. Одно дело — читать его, когда он рядом, понимать, насколько и как сильно можно давить на стены, за которыми он прячется. Они ошибаются, учатся — и делают это быстро. Но как бы они ни относились к нему, Илья — не их сын. Они не настаивают так, как настаивали бы с Шейном. Не давят, не вытаскивают силой, зная, что если не они — то никто. Илья даёт им ровно столько, чтобы нельзя было сказать, будто он полностью их избегает. Но по сравнению с тем, что было вначале, это зияющая, болезненная пустота. Единственный вывод, к которому приходит Дэвид: они перешли границу. То первое возбуждение, тот голод близости, который Илья, возможно, испытывал, со временем утих. И теперь он пытается выстроить дистанцию, которую все они пересекли слишком рано. Дэвид ждёт момента, когда ритм спортивной недели замедляется настолько, что Илья может сам открыть дверь. Всю дорогу он держит руки на руле на десять и на два часа, пальцы впиваются в руль, пока он пытается вызвать в себе Юнину упрямую веру в лучшее. Это она говорит ему, что у Ильи сегодня выходной, и в её голосе столько скованной, неловкой тревоги, что у Дэвида щемит сердце. Они решают, хоть и неохотно, что вдвоём могут показаться засадой, а не жестом мира. После вечности ожидания Илья впускает Дэвида через ворота, которые прежде никогда не были для него закрыты, и встречает на крыльце. В его лице нет удивления — только смирение, усталость и ощущение, будто он уже мысленно проиграл все сценарии, где этот разговор заканчивается катастрофой. Он не машет рукой, но его поза чуть смягчается, когда Дэвид выходит из машины, и на секунду Дэвид позволяет себе поверить, что парень рад его видеть. — Привет, — бормочет Илья, и слово растворяется в холодном воздухе. — Заходите. Он не смотрит в глаза, держит дверь и тянет рукав худи так, что запястье почти исчезает внутри. Дом Ильи слишком большой для одного человека. Особенно для такого бережного к пространству, как он. Он покупал его, чтобы однажды жить здесь с Шейном. Но отсутствие только подчёркивает пустоту. — Эм… хотите что-нибудь выпить? — Илья кивает в сторону холодильника и тут же будто жалеет, что предложил. — Воды достаточно. Дэвид пытается улыбнуться, но Илья уже у раковины. Он наливает два стакана и протягивает один. Пальцы в красных пятнах, на нескольких — пластыри. Травмы? Или нервно обдирал кожу? Трудно сказать. Он не садится, пока не сядет Дэвид, а потом выбирает стул напротив, наклоняется так сильно вперёд, что локти почти сходятся над столом — словно в защитной позе. — Рад тебя видеть, — говорит Дэвид и сам морщится, насколько старомодно это звучит. Он правда рад. Но фраза падает тяжелее, чем когда-либо между ними, даже в тот самый первый ужин. Илья кивает и не поднимает глаз. — Рад, что с тобой всё в порядке. Наверное, было страшно. — Всё нормально. Шейн сильнее переживал. Шейн тогда едва держался. Дэвид с Юной — не лучше. Когда Илья начинает водить пальцем по краю стакана, Дэвид решается. — Не могу отделаться от ощущения, что мы… возможно, где-то перешли границу, — осторожно начинает он. Илья чуть двигается, но не смотрит. — Это не было намеренно. И последнее, чего мы с Юной хотим, — чтобы тебе было с нами некомфортно. Лицо Ильи будто трескается. Он резко поднимает глаза — в них уже плещутся слёзы. Подбородок дрожит, он отчаянно мотает головой, так резко, что с ресниц срываются капли. — Нет. Нет, вы ничего не сделали неправильно. Это… это не вы. Дэвид был почти уверен, что Илья попытается сделать вид, будто ничего не изменилось. И такая немедленная честность ошеломляет. — Тогда что происходит, сынок? — он наклоняется вперёд, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ничего, — голос ломается, предавая его. — Илья… Тот отворачивается. Слёзы текут свободно, щеки горят, дыхание короткое, судорожное. — Эй, эй. Поговори со мной. Дэвид отодвигает стул с резким скрежетом, пересаживается ближе, так что их колени касаются. Он чувствует дрожь в ноге Ильи. — Что происходит? — Я люблю Шейна. Очень. — Знаю. И нет ни дня, чтобы я не был благодарен за это. — И… и вас я люблю тоже. И Юну. Его руки сжимаются, костяшки белеют. — Вы… я хотел… — А мы любим тебя, — Дэвид сжимает его предплечье. Илья вздрагивает — не отстраняется, а словно сворачивается внутрь себя, будто доброта причиняет физическую боль. — Я знаю, что Шейн меня любит, — шепчет он. — По-моему, он уверен, что солнце встаёт и садится по твоему приказу, — пытается пошутить Дэвид. Улыбка у Ильи вспыхивает и гаснет. — А если это изменится… — Не думаю, что это возможно. — А если… Голос окончательно ломается. Понимание тяжело оседает в груди Дэвида. — Это из-за того, что вы ссоритесь? — тихо спрашивает он. — Ты знаешь, что это нормально? Пары иногда ссорятся. — Да. Но… — дыхание сбивается. — Но если он передумает… Он зажимает кулак у рта, зажмуривается. Дэвид ждёт. Сердце грохочет в груди. — Я не знаю, смогу ли… — Илья втягивает рваный вдох, будто его выдирают изнутри. Глаза красные, опустошённые. — Тяжело. Быть одному. — Голос становится едва слышным. — Ещё тяжелее, когда у тебя уже было что-то. Горло Дэвида сжимается. Он подвигается ближе, кладёт ладонь на шею Ильи и притягивает его к себе. Илья, который до этого избегал прикосновений, вдруг обмякает, издаёт тихий, сломанный звук, от которого у Дэвида болит грудь. Илья вложил в любовь к Шейну всё. Они с Юной знали это с самого начала и сделали всё, чтобы смягчить его прошлые потери. Они любили его — и он расцвёл в этом тепле. И ни на секунду не задумались, какой ужас может принести любовь человеку, который уже столько потерял. Их семья вытащила Илью из холода. Без них перед ним — бескрайняя, одинокая тундра. Где-то по дороге Дэвид разучился говорить о любви так, чтобы это помогало. Он может объяснить, как она работает, как её поддерживать каждый день, какие унижения и радости нужны, чтобы она жила. Но он никогда не умел описать её форму. Не знал, как провести человека через её потерю — или угрозу потери, или панику, когда то, на что ты опираешься, теоретически могут отнять в любой момент. Поэтому он говорит то, что знает. — Ты не останешься один. Даже если — в каком-то невозможном мире — у вас с Шейном что-то не получится. Он хочет, чтобы мысль дошла. Не доходит. — Вы так говорите, но… — Илья собирает слова, словно боится, что они разлетятся. — Для меня любовь не работает так. Это не… Он оседает. Дэвиду хочется спорить, но никакие доводы не достанут до того, что живёт под кожей Ильи. — Послушай, — теперь строже, потому что что ещё остаётся? — Все, кто тебя знают, все, кто тебя любит — особенно Шейн — делают это потому, что не могут иначе. Илья пытается отстраниться. — Я не… Голос срывается, тело дрожит. Дэвид держит крепче, чувствуя каждое неровное дыхание. — Я знаю, что те, кто должен был заботиться о тебе и защищать, подвели тебя так, что это невозможно простить. — Его ладонь делает маленькие круги между лопатками, где мышцы застыли камнем. — И я знаю, что из-за этого трудно поверить мне. Это нормально. Я могу повторять столько, сколько нужно. Илья чуть отстраняется. Глаза красные, ресницы мокрые. Пальцы сжимают ткань рубашки Дэвида. — Мы не они. Понимаешь? Мы любим тебя. И это никогда не изменится. Ни для Шейна. Ни для нас. — Я любил своего отца, — голос Ильи пропитан стыдом. — Иногда, под конец, он забывал то, за что меня ненавидел, — и тогда мог любить меня в ответ. Взгляд уходит куда-то вдаль. — Илья… — В то же время я его ненавидел. Это почти шёпот. За ним — судорожная дрожь. — Знаю, сынок. Это нормально. — Я не понимаю, что со мной не так. Лицо Ильи сморщивается, новые слёзы катятся по щекам. — С тобой всё в порядке, — Дэвид ладонью поддерживает затылок Ильи, его пугает эта обнажённая, почти отчаянная нота в голосе. — Я не хочу быть таким. Илья прижимается лбом к его плечу, следующие слова глушатся тканью рубашки, но слышны отчётливо: — Я скучаю по вам. Дэвид не знает, что ответить. И не в первый раз жалеет, что не умеет вытаскивать утешение из воздуха, как фокусник. Он просто позволяет им посидеть так — молча, прижавшись друг к другу за кухонным столом. Его рука не уходит с изгиба шеи Ильи, сердце грохочет в груди. Эта огромная, звенящая пустота внутри парня — совсем не та пустота, что была у Шейна. Совсем другая. Рука Дэвида начинает ныть — так широко приходится разводить плечи, чтобы вместить Илью. И ноет грудь — от мысли, что человек может прожить столько лет и ни разу не найти место, где можно позволить себе побыть слабым и за это не накажут. Он дышит вместе с ним, подстраиваясь под судорожные вдохи. — К тому, что тебя любят, иногда долго привыкают, — говорит Дэвид просто, без приукрашиваний. — Но Юна… — он не может не усмехнуться краешком губ, — сейчас лопнет, если ты скоро не придёшь на ужин. Она печёт тебе медовик и пытается связать варежки, которые налезут на эти твои чудовищные лапы. Ты знаешь, как ты её радуешь? У Ильи вырывается мокрый смешок — почти всхлип. — Она сделает меня толстым. — Считай это дополнительной защитой для особенно жёстких приёмов, — Дэвид сжимает его напоследок и отпускает. — Ты нас не потеряешь. Господи, парень, ты от нас уже никуда не денешься. Илья шумно втягивает носом воздух, проводит ладонью по лицу, оставляя красную полосу на скуле. Кивает. Плечи всё ещё чуть дрожат. — Окей. Дэвид сжимает его плечо, большим пальцем проводя по потёртому хлопку футболки. — Когда у тебя следующая тренировка? — В среду, — голос уже ровнее; он чуть склоняется к прикосновению, и напряжение в шее заметно ослабевает. — Отлично. Иди собирай сумку. Дэвид встаёт и протягивает руку. Когда Илья её берёт, Дэвид не отпускает сразу — накрывает их сцепленные руки второй ладонью. — Ты сегодня остаёшься у нас. Посмотрим, как Шейн портит Детройту вечер. Уголки губ Ильи дёргаются — почти улыбка. — Хорошо.

***

Они редко заказывают еду, но когда Илья сидит между ними на диване, ни Дэвид, ни Юна не хотят отлучаться на кухню. Они заказывают пиццу. Шейн оформляет хет-трик — и да, действительно портит Детройту вечер. — Он идёт за твоим рекордом, — поддразнивает Юна, поправляя одеяло, которым они укрыты втроём. Илья зарывается в диван так, что у Дэвида начинает болеть спина от одного вида. — Пусть попробует, — усмехается он.

***

Даже военные операции планировали с меньшей тщательностью, чем ту, что Дэвид и Юна разрабатывают после того, как Хейден Пайк ставит хоккейный мир на колени. Они узнают всё раньше звонка Шейна. Юна давно на короткой ноге со всеми, кто имеет вес в MLH. Её телефон не умолкает: журналисты требуют комментариев, менеджеры брендов нервничают, владельцы «Вояджеров» хотят срочных разговоров. Все хотят ответов. И Юна готова. Официального заявления не будет, пока они не поговорят с мальчиками и агентом, чтобы выстроить единую линию. Но они ждали этого момента с той секунды, как Шейн сказал: «А это Илья. Розанов. Но вы и так знаете». Вскоре звонит Шейн. Говорит, что волноваться не о чем. Лжёт, что всё в порядке. Они позволяют ему это, успокаивают, а как только он кладёт трубку — действуют. — Самолёт садится в два пятнадцать, — говорит Юна, наматывая шарф на шею. — Я успею в город до закрытия офиса. И не уйду, пока не получу гарантии. — Позвони, когда доберёшься до отеля, — говорит Дэвид, хватая ключи. Он перехватывает её за запястье, притягивает к себе. Их сердца бьются быстро, и каждый находит утешение в рваном ритме другого. — Всё будет хорошо, — обещает он, целуя её в макушку. — Да, — отвечает Юна с яростной решимостью женщины, которая силой воли способна продавить реальность под себя. Господи, помоги MLH. Они не готовы к тому, что она сейчас устроит. Телефон снова звонит. Юна уже отвечает и выходит за дверь. — Харрисон, очень хорошо подумай о следующих словах, которые собираешься сказать… Дэвид остаётся на секунду, чтобы перевести дыхание. Юна умеет вести войну так, как он никогда не сможет. Его накрывает чувство беспомощности — почти скорби. Но сейчас не время в нём тонуть. Минута. Только минута. Он не волнуется за Шейна в обычном смысле. Шейн выживет. Он сделает то, что всегда делает: затолкает всё внутрь, пройдёт сквозь, не опустит головы, наденет лицо для публики, станет системой — непроницаемо спокойной, пока внутри идёт невидимая и жестокая работа. Дэвид волнуется за то, что останется после. За те изломы, выступы, маленькие перекосы, которые и составляют настоящего человека за фасадом. Его собственный отцовский опыт говорит: если не быть осторожными, первая боль ложится слоями. Атомными. Несокрушимыми. А Илья? Он даже не знает, как назвать то, что чувствует к Илье. Ему никогда не приходилось «воспитывать» мужчину, уже обожжённого жизнью до такой степени. И он боится, что даже если Шейн в центре бури, первым рассыплется именно Илья. Это усталость — не от боя, а от мира, который обещают и не дают. Илья слишком долго держит крышу голыми руками. Возможно, мышцы уже забыли, каково это — жить под ней. Он знает: дальше будет жестоко. Звонки. Заголовки. Спекуляции. Домыслы. Пьяные разговоры в барах и ядовитые форумы болельщиков. Потому что для тех, кому хоккей нужен больше всего, это всегда не просто игра. Он хочет защитить их от всего этого. Одна минута прошла. Дэвид садится в машину.

***

У Ильи обновлена система безопасности, и Дэвид подъезжает как раз в тот момент, когда Клифф Марлоу бьёт Хейдена Пайка в лицо. Светлана стоит с телефоном в руке, наблюдает за односторонней дракой с непроницаемым выражением. Шейн согнулся пополам, руки на коленях. Илья гладит его по спине. Хлопок автомобильной двери отвлекает Марлоу и Пайка от следующего удара. Илья поднимает взгляд — и облегчение на его лице обжигает. Ладно. Управление кризисными ситуациями начинается. — Ты вообще понимаешь, что они с ним сделают?! — голос Марлоу стряхивает остатки тумана из головы Дэвида. На крыльце Хейден держится за челюсть. Но Дэвида цепляет не это. Взгляд Марлоу — чистая, белая ярость, до предела защитная, почти затмевающая всё остальное. Светлана стоит с холодной решимостью в плечах. Марлоу снова рвётся вперёд. — Ну? Ответишь, блядь?! — орёт он. — Мы все знаем, как «Вояджеры» ненавидят Илью, мать твою, Розанова, но я не думал, что ты реально хочешь, чтобы его убили! — Заткнись, Марлоу! — костяшки пальцев Ильи белеют на дрожащих плечах Шейна. — Ты вообще не понимаешь, о чём говоришь! — Я загуглил... Илья резко, хрипло смеётся. — О, ты загуглил? Ну заебись просто. — Что значит «убили»? — Хейден бледен, пот блестит на висках, несмотря на холод. Дэвид встаёт между ними, сердце колотится. — В России это, блядь, незаконно! — орёт Марлоу, слюна летит, вены вздуваются на шее. Дэвид вспоминает тот ресторан в Москве. Мягкую, самоироничную улыбку Ильи. Его спокойную уверенность в том, что если кто-то увидит его с Шейном — всё станет понятно. Трудно не представить худший сценарий. Мир обожает смотреть, как Икар падает с неба. Хейден отступает, будто его ударили снова. Шейн вырывается из рук Ильи, из горла вырывается задушенный звук. Он спотыкаясь врывается в дом. Дверь с грохотом бьётся о стену. — Милый... Илья делает шаг следом, паника вспыхивает на лице. Дэвид хочет того же — пойти за сыном. — Мне нужно… просто минуту, — голос Шейна ломается, шаги неровные, он исчезает в глубине дома. — Все внутрь. Сейчас, — голос Дэвида не терпит возражений. — Закончили, парни? Челюсть Марлоу напряжена, сухожилия на шее натянуты, но он коротко кивает. Дэвид берёт Хейдена за плечо, чувствуя, как того трясёт, и заводит в дом. В гостиной Илья ходит взад-вперёд, как зверь в клетке. Пять быстрых шагов туда, пять обратно. Взгляд прикован к коридору, где исчез Шейн. Дыхание короткое, поверхностное. Дэвид не уверен, что справился бы лучше на их месте. Светлана щёлкает телефоном. — Это Саша. Он уже в Москве. Губы Ильи сжимаются в тонкую белую линию. Пальцы выбивают дробь по локтю. Если новости уже дошли до Москвы… — Насколько всё плохо? — тихо спрашивает Дэвид. Светлана смотрит прямо на Илью. — Говорят, он предатель, позор страны. Слава богу, родители умерли и не видят этого стыда. К чёрту американцев. Неудивительно, что он не принёс нам золото… Илья фыркает, закатывает глаза — холодно, горько. — А, то есть ничего нового. Отлично. — Что за херня? — шепчет Хейден, голос на три тона выше обычного. Синяк на челюсти уже наливается фиолетовым. Светлана стряхивает воображаемую пылинку с рукава. — В общем, да. Он собирается выйти с заявлением позже на неделе. — Кто? — морщит лоб Марлоу. — Саша. Хочет помочь. Имя ничего не говорит ни Марлоу, ни Дэвиду. Илья умудряется выглядеть ещё мрачнее. — Да, потому что приезд парня, с которым я трахался в пятнадцать, будучи на кокаине, — это, конечно, пиздец как поможет. — Что за херня? — повторяет Хейден и начинает нервно ходить кругами. Дэвид смотрит на свои руки. В груди — пустота, как будто из неё вынули внутренности. Каждый раз, когда ему кажется, что у Ильи закончились способы разбить ему сердце… — Ты ему это скажи, — Светлана разглядывает свой маникюр. — Он знает всех, о ком нам стоит волноваться. Хейден перестаёт метаться по комнате и хватается за волосы. — Я думал, мы не волнуемся! — Мы и не волнуемся, — огрызается Илья, челюсть сжата. — Я просто… Петров сказал... — начинает Марлоу, оглядывая всех по очереди. Илья рубит воздух ладонью. — Петрову, блядь, двенадцать годиков, он ни хера не знает. Хейден оседает на стул, белый как лист бумаги. — Я так, блядь, виноват, Роз. — Блядь… — тяжело выдыхает Илья. — Всё, хватит. Пайк, расслабься. Я не злюсь, это не твоя вина, ты меня, блядь, не убьёшь, так что дыши. Хейден лихорадочно кивает. — Света, ради всего святого, уведи, пожалуйста, Марли и... Он переходит на русский. У Светланы взлетает бровь. Марлоу явно не понимает ни слова. К сожалению, Дэвид — понимает. Но умрёт, притворяясь, что нет. Он почти убедительно изображает растерянность, когда Светлана берёт Марлоу за руку и ведёт к лестнице. Илья шумно выдыхает через нос. — Ладно. Пап, можешь... — Осекается. Блядь. У Дэвида сердце запинается. Он едва удерживается, чтобы не расплакаться. — Я приготовлю всем что-нибудь поесть, — предлагает он, жалея Илью. Тот смотрит с такой благодарностью, что у Дэвида сжимается грудь. Илья качает головой. — Спасибо. А я проверю, не случился ли у моего жениха, блядь, инфаркт. Он выходит быстрым шагом, плечи напряжены. Шейн стоит на кухне, уставившись на закрытый холодильник, пальцы побелели на ручке. Дэвид замирает в дверях. Илья пересекает комнату в три шага, разворачивает Шейна к себе и притягивает. Его большая ладонь обхватывает затылок, пальцы зарываются в волосы. Дэвид ненавидит, что это происходит. Ненавидит, что так мало может сделать. — Шейн. Дыши, — шепчет Илья, прижимаясь лбом к его лбу, большими пальцами проводя по скулам. — Я дышу. Пальцы Шейна вцепляются в его футболку. — Хорошо. Илья целует его в висок. В щёку. В уголок губ. — Господи, Илья… — голос Шейна ломается. — Знаю. Но мы справимся. Илья крепче обнимает, чуть приподнимая его на носки. — Я не могу тебя потерять. Шейн утыкается лицом в его шею. — Не потеряешь. Илья медленно покачивает их, ладонь рисует круги на спине. — Марлоу драматизирует, как последняя истеричка. — Но... — Никаких «но». Он отстраняется ровно настолько, чтобы взять лицо Шейна в ладони. — Как думаешь, почему я вообще туда вернулся? Паспорт в порядке. Виза в порядке. — А если Оттава тебя выкинет и... — Не выкинет. Илья целует его — твёрдо, потом мягче. — Им нравится выигрывать. А для этого им нужен я. И вообще… они хорошие люди. Наверное. Дэвид очень надеется. И боится, что «Вояджеры» окажутся полной противоположностью. Пока они заняты друг другом, Дэвид начинает собирать ужин — на четырёх хоккеистов и их нервных спутников. Он не лучший повар в мире, но за годы накормил достаточно голодных игроков, чтобы знать, что нужно толпе в таком состоянии. Он вытаскивает три упаковки куриных бёдер из морозилки, ставит размораживаться, засыпает риса столько, что тот грозит вырваться из кастрюли, как извержение вулкана. Его награда — ровный гул вытяжки и металлический звон конфорок. Маленький круг контроля. Кухня всегда была его убежищем. Илья в итоге сидит на столешнице, обвив руками и ногами Шейна. Тот, похоже, не собирается сдвигаться ни на сантиметр. Никакой неловкости — только тепло и опора. Им нужно держаться друг за друга. Им нужно знать, что они не одни. Дэвид тихо напевает себе под нос. Когда он заканчивает, Шейн уже спокоен, Илья — мягкий, расслабленный. Хейден появляется с покрасневшими глазами и фиолетовым синяком. Светлана и Клифф заходят, держась за руки. Она — совершенно невозмутима. Он — нет. Они рассаживаются за дубовым столом. Ножи и вилки звякают о тарелки с курицей, пропаренным рисом и хрустящим салатом. Когда Шейн колеблется перед первым куском, Илья тыкает его локтем в бок. Светлана наклоняется вперёд, убирая прядь волос за ухо. — Очень вкусно, мистер Холландер. — Дэвид, — напоминает он, не в первый раз. Она смеётся. — Дэвид. Научите Илюшу так готовить — рис явно не его конёк. Илья фыркает, накладывая Шейну ещё курицы. — Я в процессе! Дэвид ухмыляется с полным ртом. — Один из моих лучших учеников. Грудь Ильи гордо расправляется. — Простите, — Шейн прочищает горло, откладывает салфетку. — Не хочу показаться грубым, но, Марлоу, ты здесь зачем? Марлоу пожимает плечами. — Я? Ну… Рози мой брат, чувак. Хочу помочь. И сказать тебе, что если разобьёшь ему сердце — я сломаю тебе вторую руку. Улыбка Ильи обрывается, как сорванная с петель. — Ты охуел? — он напрягается, стул скрипит. Шейн просто кивает. — Ладно. Справедливо. — Ни хуя не справедливо! — рявкает Илья. — Ты, блядь, моему жениху угрожаешь! Марлоу расплывается в улыбке. — Чувак! Поздравляю! Он хлопает в ладоши так, что костяшки хрустят. Светлана тихо хихикает. Хейден поднимает взгляд, вилка зависает в воздухе. — Господи… — шепчет он. Марлоу поднимает ладони. — Всё окей, бро. Просто озвучил, вдруг никто больше не сказал. — Пива хочешь? — предлагает Шейн, явно довольный ответом — в отличие от Ильи. — Не хочет, — бурчит Илья и всё равно достаёт несколько бутылок. — И не делай больше такой херни. Я до сих пор злюсь, что Пайк успел первым тебя ударить. Марлоу застывает, глаза расширяются. — О, чёрт. Точно. Он ставит бутылку, встаёт, обходит стол и становится перед Ильёй. Хлопает в ладоши, расставляет ноги. — Давай. Бей. — Только попробуй, — Светлана грозит Илье тонким пальцем. — Мне его рот нравится таким, какой есть. — Думаю, ты имеешь в виду челюсть, — неуверенно вставляет Хейден. — Нет. Хейдену, отцу четырёх детей, требуется мучительно много времени, чтобы понять, что она имела в виду. А когда доходит — он краснеет стремительно и ярко. Дэвид делает вид, что вообще не понял намёка. Илья берёт Марлоу за плечи. — Если я тебя ударю, — медленно говорит он, — последние клетки твоего мозга вывалятся через задницу. — А они мне прям так нужны? — пожимает плечами Марлоу. Илья запрокидывает голову и смеётся, обхватывает его плечо в почти жестоком объятии и шутливо даёт подзатыльник. — Ещё раз его тронешь — я вырву тебе позвоночник, — говорит он весело, садясь рядом с Шейном. Он закидывает руку на спинку его стула и выглядит так, будто никогда в жизни не был счастливее. Дай Илье кризис и цель — и он становится неудержимым. Возможно, раньше они всё делали неправильно. Дай Шейну время встать рядом — и MLH остаётся только молиться, чтобы Юна прикончила их всех раньше, чем эти двое начнут действовать всерьёз. — Нет, — вздыхает Шейн, качая головой. — Не вырвешь. — В любви и хоккее всё честно, — мудро замечает Марлоу. — Итак… — Светлана поднимает бутылку. — План? Шейн берёт Илью за руку и кладёт их сцепленные пальцы на стол, на виду у всех. — Да. Есть у меня кое-какие идеи.