Право на ошибку

Шейну снится город, в котором он никогда не был. Люди, которых он никогда не видел. И мужчина, которого он любит, — умирающий в одиночестве, в страхе и боли. Во сне нет конкретики. Никакой ясной причины. Просто ощущение беды. Но Шейн слишком много раз видел Илью после жёстких матчей — с разбитым лицом, с кровью на губах, — чтобы не знать, как алая капля скатывается по изгибу губы, когда тянет вниз сила тяжести. Он слишком хорошо знает, как у Ильи загораются глаза, когда он видит его — и на секунду забывает, что кожа рассечена, а кости треснули. Во сне Шейна рядом нет. Ни физически, ни как-то иначе. Он не может коснуться. Не может закрыть собой. Не может удержать. Илья умирает — и перед самым концом улыбается. Той своей чуть растерянной, чуть насмешливой улыбкой, которая всегда предназначалась только Шейну. И говорит, что, кажется, даже это того стоит. Шейн просыпается рывком. Воздух вырывается из груди так, будто его ударили. Он моргает — и вместо мёртвых, пустых глаз видит живые. Тёплый жёлтый свет ночника. Их спальню. Их стены. Никакой крови. — Шейн, — Илья зовёт его по имени. Он лежит сверху, всем телом прижимая к матрасу, тяжёлый, тёплый, реальный. Заземляет. Обволакивает. — Открой глаза, солнышко. Шейн моргает. Кровавый морок растворяется. Только их комната. Только лампа. Только настоящие руки Ильи, обхватившие его лицо. Он пытается ответить, но голоса нет. В горле — сухой хрип. Он хватает Илью за руки, сжимает так, что давит на синяки, которые сам же оставил прошлой ночью. Его кожа холодная и мокрая — от пота или слёз, он не понимает. — Ты проснулся, — мягче повторяет Илья. — Ты здесь. Шейн пытается сказать «да», но слово застревает. Илья приподнимается, чтобы лучше его удержать. Ладонь — жёсткая, надёжная — фиксирует подбородок. Большой палец проводит по щеке. Шейна пробирает дрожь. Это глупо. Он взрослый. У него не должно быть кошмаров, как у Ильи — у которого детство закончилось слишком рано и слишком жестоко. Шейн пытается спрятаться, уткнуться лицом в грудь Ильи, но тот не позволяет. — Снова сон, — спокойно говорит Илья. — Плохой. Шейн издаёт неопределённый звук. Илья склоняется, прижимается лбом к его лбу. Они дышат вместе — кожа к коже, в липком коконе пота, хлопка и металлического привкуса паники. Лёгкие у Шейна будто залиты бетоном. Всё, что не касается Ильи, хочет остыть и онеметь. Постепенно он выныривает. Пальцы Ильи перебирают его волосы — медленно, бесконечно бережно. Он должен извиниться. Пять ночей подряд. Пять чёртовых ночей. Вместо этого он впивается пальцами в рёбра Ильи — почти до боли. Почти до синяка. Ему нужно почувствовать, что ужас выходит из него — хоть силой. В первый раз он зажимался от этого, но Илья сказал, что ему нравится. Что ему нужно знать: тело, которое он строил всю жизнь, может выдержать всё, что Шейну требуется выпустить. Они долго молчат. На часах 3:11. Шейн отсчитывает секунды по их дыханию. Ночь сжимает мир до двух тел и этого звука. — Воды? — наконец спрашивает Илья. Шейн качает головой. — Хочешь, чтобы я тебя обнял? Он кивает. Илья не шутит. Не дразнит. Просто подтягивает его ближе, устраивает так, что они запутываются в одеяле и коленях. Тепло в груди Ильи — как стержень, за который можно ухватиться. Шейн не сразу расслабляется. Внутри всё ещё искрит — как тонкие магниевые проволоки под кожей. — Я убью Марлоу, — шепчет Илья в его волосы. Шейн качает головой. Это не Марлоу. Это его собственный мозг — вышедший из-под контроля, злой. Многие его страхи после каминг-аута стали реальностью. Но есть один, который пока нет — и он не может перестать о нём думать. Он боится. Не за себя. Не за сплетни, не за злобные комментарии лиги, не за бывших друзей. Он боится за Илью. Этот страх — как песчаная буря в груди. Во сне всё размыто, но страх — кристально ясен. Интернет — как гидра: отруби одну голову, вырастут три. Предатель. Дезертир. Извращенец. И находятся те, кто с каким-то извращённым восторгом вспоминает законы другой страны. И единственное, что притупляет боль от гомофобной грязи в его сторону, — это ярость, когда кто-то без лица и имени пишет, что его жениху самое место в тюрьме. Илья проводит пальцами по его челюсти. — Тебе нужно остановиться. — Прости. Не хотел тебя разбудить, — бормочет Шейн. Илья фыркает, притягивает его ладонь к своей груди. Тепло. Шрам поперёк костяшек — после драки, которую он не должен был проиграть. — Ты… как сказать… — Илья ищет слово. — Не «развалился». Но… беспокойный. Ты беспокойно спишь. Шейн тихо усмехается. — Жалеешь, что теперь знаешь это слово? — Нет, — твёрдо говорит Илья. — Я жалею, что не могу быть здесь каждую ночь. Чтобы ты не… — он замолкает, затем прижимает сильнее. — …не застревал. Реальность скоро напомнит о себе. Они не спят вместе каждую ночь в сезон. Шейн начинает думать, что это нужно менять. Он выдыхает. — Ты когда-нибудь думаешь… что было бы, если бы ты остался? Вопрос вырывается прежде, чем он успевает его остановить. Долгая пауза. — Нет, — тихо отвечает Илья. — Но… — Никаких «но». — Голос усталый, но твёрдый. — Нам и так есть с чем бороться. Не надо воевать ещё и с… гипотетическими вещами. Он хмурится, произнося длинное английское слово, как будто оно лично его оскорбило. Шейн почти улыбается. Это одна из тысячи причин, по которым он его любит. — Ты прав. — Бывает, — кивает Илья. — Мне жаль, что ты не можешь вернуться. Илья не отвечает сразу. Только перестраивает их тела так, что Шейн оказывается полностью в его объятиях, почти меньше, чем есть на самом деле. — Всё нормально, — говорит он. Это не правда, но сейчас Шейну нужна именно эта версия. — Мне жаль, что тебе снятся плохие сны. Шейн почти спрашивает, как Илья это делает — как может отрезать целый континент своей жизни и продолжать есть, спать, выходить на лёд, будто яд не проник в кровь. Но он знает ответ. Это не выбор. Это способ выжить. — Расскажи что-нибудь, — бормочет он, уткнувшись в плечо Ильи. — Что угодно. Я не хочу снова засыпать с пустой головой. Просьба глупая, детская. Но Илья — бездонный источник историй. И сейчас Шейну нужно просто что-то живое. Илья молчит долго. Шейн знает — торопить его нельзя. В этом весь фокус: дать пространство, самому дышать ровно и ни в коем случае не показать, что ждёшь какого-то конкретного ответа. Он просто лежит и смотрит на тёмную полоску окна — мир за стеклом размыт, будто кто-то размазал его по ночи. И потом Илья тихо, чуть неуверенно говорит: — Мама читала мне. Когда я был маленький. У неё была книжка. Пушкин, но для детей. Маленькие истории перед сном. Шейн не перебивает. Любое упоминание Ирины — это редкость. Это надо хранить, как драгоценность, и запоминать до последней детали. — Я часто попадал в неприятности, — с кривой усмешкой продолжает Илья, и его пальцы начинают отбивать беспокойный ритм по предплечью Шейна. — Отец… он был не терпеливый. Меня отправляли спать. Всегда. Даже если я был не виноват. Иногда… — он делает паузу. — Иногда был ремень. Или он выгонял меня на улицу. Даже если было очень холодно. Эти признания — осторожные, почти выверенные. Крошечные фрагменты прошлого, которые Илья только учится называть вслух. Он как будто нарочно сглаживает углы, оставляет только ту правду, с которой сам способен жить, — и ту, которую, как ему кажется, Шейн сможет вынести. Шейн обнимает его крепче и целует всё, до чего может дотянуться, не выпуская из рук. Илья тёплый, мягкий, спокойный, когда продолжает: — Но когда всё заканчивалось, мама приходила с чаем. И с книгой. Она озвучивала каждого персонажа. Даже… ну… животных. — Он улыбается, вспоминая. — У неё были самые мягкие руки. Я это помню очень чётко. От неё всегда пахло хлебом. Или лавандовым мылом, которым мы пользовались. Она заставляла меня выучивать концовки наизусть. И если я не мог уснуть, я повторял слова… пока… — голос его гаснет, и воспоминание светится сквозь него, даже если обжигает. — Пока мне не переставало быть страшно. Шейн переплетает их пальцы, ладонь к ладони. Тепло кожи Ильи якорит его — почти неловко, до дрожи. — Какие это были истории? — спрашивает он. Голос выходит хриплым. Илья пожимает плечами. — Кажется, всегда с надеждой в конце. — Он бросает на Шейна маленькую косую улыбку. — Или с каннибализмом. Шейн замирает. — Что? — Ну… всё-таки русские сказки, — Илья пожимает плечами, всё так же обнимая его. — Не верю. — Я бы стал тебе врать? — Ещё как стал бы! Губы Ильи изгибаются в притворном возмущении, но руки его обвиваются вокруг талии Шейна крепче. — Ты очень злой, — бормочет он в изгиб его кожи. — Сначала заставляешь меня влюбиться, а потом издеваешься. Рука Ильи скользит под край одеяла, лениво проводит по рёбрам, задерживается у линии бедра. Это должно отвлечь, наверное. Но на деле только усиливает желание никогда его не отпускать. — Я не издеваюсь, — бурчит Шейн, что звучит именно так, как и должен звучать человек, который издевается. Илья беззвучно смеётся ему в ухо, прикусывает, потом переворачивается, прижимая Шейна к матрасу тяжестью своей груди. Шейн вскрикивает и тут же стискивает зубы — в доме они не одни. Илья довольно фыркает и впивается пальцами в чувствительное место над коленом. — Прекрати, — шипит Шейн, но улыбается, а большая ладонь Ильи уже чертит ленивые круги по его бедру. Он собирается отомстить, но Илья одним движением ноги прижимает его к простыням — беспомощного, задыхающегося. — Мне эти звуки нравятся больше, — шепчет Илья, касаясь губами влажного от соли виска. Он всё ещё бормочет что-то по-русски — мягкие, знакомые слоги тянутся нитями. Шейн улавливает только ритм… истории. Незаконченные, но безопасные. Даже если понимает лишь каждое пятое слово. Он мог бы уснуть так — распластанный, пригвождённый к матрасу теплом и тяжестью, которые не дают миру унестись слишком быстро. А мог бы подтолкнуть дальше. То, что живёт под его кожей, напоминает: они вместе. Они в безопасности. Илья здесь. — Знаешь… я могу просто спросить у Саши, когда он приедет завтра. То есть уже сегодня. Он играет с огнём и знает это. Тема Саши — странная. После того как Илья и Светлана устроили крик на весь дом — от разных концов гостиной до того, что через пятнадцать минут уже сидели рядом на диване и ели мороженое. Шейн до сих пор не понял, что это вообще было. Илья хмурится, смещается и одной рукой прижимает запястья Шейна над его головой. — Спросить о чём? — О каннибализме в детских сказках. Шейн проверяет хватку — не по-настоящему пытаясь вырваться. — Ему нельзя верить на слово, это уж точно, — смеётся Илья, и свободная рука скользит вверх по боку Шейна, находя ту точку между рёбрами, от которой он извивается. — Какой он? — спрашивает Шейн, выгибаясь навстречу прикосновению. Взгляд Ильи темнеет. — Ты его возненавидишь. — Не возненавижу! — протестует Шейн. — Мне нравится Светлана! Илья склоняется и кусает его за ключицу. — Саша — не Света. Поверь. Ты будешь очень рад, когда он уедет обратно. — Боже, — выдыхает Шейн — наполовину от ощущений, наполовину от разговора. — Он настолько мудак? — Он не мудак. — Голос Ильи становится ниже, его большой палец обводит нижнюю губу Шейна. Шейн перехватывает палец зубами, потом отпускает. — Тогда я точно его полюблю! — Нет. Не полюбишь. — В том, как бедро Ильи вклинивается между его ног, есть что-то откровенно собственническое. — Почему? Губы Ильи зависают в миллиметре от его губ. — Он… красивый. — Ого. Значит, у тебя есть типаж. Вот это поворот, — голос Шейна предательски становится хриплым. — И он говорит по-французски. Илья шепчет фразу ему на ухо — отместка за тот случай, когда Шейн ласково назвал его mon choupinou, и тот потом впечатался лбом в стену. — По-французски много кто говорит, Илья, — пытается безразлично сказать Шейн. Получается плохо. Улыбка Ильи становится почти хищной. — И он ненавидит хоккей. Шейн щурится. — Так, вот это уже подозрительно… Илья давит смех в его грудь и отпускает запястья, чтобы обнять яростно, крепко. — Ладно, хорошо, я не говорю, что совсем не буду ревновать, — признаётся Шейн, резко втягивая воздух, когда рука Ильи скользит ниже. — Он был первым парнем, с которым ты был. — Не уверен, что нас вообще можно было тогда назвать "кем-то" друг для друга, — пожимает плечами Илья. — Напились, накурились, переспали. Первый раз был ужасный, так что мы продолжили, пока не стало нормально. — Он прикусывает мочку уха. Шейн замирает. — В каком смысле ужасный? Илья тихо смеётся, пальцы лениво выводят круги на его бедре. — Ужасный, как и весь секс в пятнадцать. Неловкий, болезненный, неуклюжий. — Он оставляет влажный поцелуй на шее Шейна. — Первый раз всегда плохой, разве нет? — У меня — нет, — шепчет Шейн, вглядываясь в его лицо. Потому что его первый раз был с Ильёй — и он превзошёл всё, о чём он когда-либо смел мечтать. Во взгляде Ильи — почти благоговение. И от этого что-то сжимается в груди Шейна. Он переворачивает их, и Илья послушно двигается туда, куда его направляют, пока Шейн не устраивается наполовину на его груди, прислушиваясь к ровному, сильному биению сердца. — Я рад, — говорит Илья, словно не он и был причиной этого. Он замечает перемену в настроении Шейна и держит его мягко, успокаивающе. Ночь уже почти утро. Им правда нужно спать. Илья целует его в макушку и неловко тянется выключить лампу. И почему-то Шейн понимает, что Илья прав. Сашу он точно не полюбит.

***

Они проспали гораздо дольше обычного времени подъема Шейна. Проснулись только потому, что Илья недовольно заворчал, нащупал телефон, ткнул в экран пальцем и, не глядя, швырнул его через всю комнату. И впервые Шейну было абсолютно плевать на пропущенную тренировку. Всё, чего он хотел, — остаться в этой кровати, с Ильёй, который распластался у него в руках тёплый и мягкий, будто без костей. Ближе к тому часу, который нормальные люди называют поздним утром, дверь спальни тихо скрипит, и в щель просовывается Светлана. — Я забираю Аню, — сообщает она. Лицо Ильи наполовину утонуло в подушке, наполовину — под рукой Шейна. — Мне когда-нибудь вернут мою собаку? — бормочет он, не открывая глаз. — Мы с племянницей налаживаем связь, — отвечает Светлана и закрывает за собой дверь. В отличие от Марлоу, которому «Медведи» дали всего сутки перед тем, как отправить обратно в Бостон, Светлана взяла отпуск и обосновалась в одной из их гостевых комнат. Аню она балует даже больше, чем Илья. Шейн не думал, что это вообще возможно. Он слышит, как дверь закрывается, как каблуки Светланы щёлкают по плитке и затихают в коридоре. Глаза сами прикрываются. Он просто плывёт. Тепло. Смятая простыня. Лёгкий запах до смешного дорогого дезодоранта Ильи. Этого почти достаточно, чтобы остаточная боль сна растворилась и стекла прочь. Но рот Ильи медленно, лениво чертит узоры вдоль его горла. Рука, не прижатая под плечом Шейна, неспешно скользит ниже. И Шейн ловит себя на том, что улыбается, думая: это, наверное, уже преступление — чувствовать себя… настолько в безопасности. Настолько желанным. Илья вздыхает — длинно, показательно страдальчески. — Глупое утро, — бормочет он, переворачиваясь и прижимая Шейна к матрасу. — Надо вставать. А то опоздаем на… жизнь. И после этого ещё пять минут не двигается. Они распутываются только потому, что воздух в комнате становится прохладным. Илью удаётся уговорить на полноценные потягушки — его позвоночник щёлкает, как пузырчатая плёнка. Он поднимается, покачиваясь, всё ещё полусонный. Волосы растрёпаны. Морщинки у глаз чуть глубже, чуть мягче, чем год назад. Он такой чертовски красивый, что у Шейна иногда кружится голова. Шейн тащит его в ванную — не совсем за запястье, но и не отпуская. Настраивает воду. Илья, как всегда, не признаёт полумер — сразу выкручивает кран на максимум, пока ванную не заволакивает паром. Шейн давно понял: заставить Илью невозможно. Но если мягко направить — он пойдёт. Он кладёт ладонь между его лопатками и подталкивает под струи. Они складываются вместе идеально. Как будто так было задумано. Шейн любит, как вода собирается в ямке над ключицей Ильи и скатывается вниз — туда, где хочется вести руками. Любит тяжёлую линию плеча. Любит, как волосы закручиваются ещё сильнее, когда намокают. Любит внезапную, лёгкую силу рук, которые прижимают его к плитке, когда он пытается увернуться от холодной струи. Он мог бы провести здесь вечность. Исследуя тело, выстроенное годами труда, боли, стремления — и редких наград. Шейн берёт гель, вспенивает в ладонях и ведёт по груди Ильи. Тот ухмыляется, заговорщически позволяя. Мыльные пальцы скользят к талии, обводят круг — не ниже. Заставляют его вздрагивать от ожидания. Вода стекает по животу, по безупречной геометрии пресса. Шейн мог бы нарисовать её с закрытыми глазами. Высечь по памяти. Построить из этого храм и верить в него больше, чем во что бы то ни было. — Скажи, чего ты хочешь, — выдыхает Шейн, сам удивляясь, что произнёс это. Их кожа — как оголённый провод. Илья повсюду. Кусает линию челюсти, оставляет дорожку по шее. В груди Шейна — звериный голод и ещё тень кошмара. Ему нужно доказательство. Живой Илья. Здесь. Сейчас. Он хватает его за бедро. Другой рукой обводит запястье — сильное, опасное. Шейн любит прижимать Илью — потому что знает: тот вырвется в любую секунду, если захочет. Власть всегда обоюдна. Это вечный спор — кому сейчас нужнее. Он поднимает руки Ильи, скрещивает их и прижимает обе к плитке. Грудь к груди. Дыхание сбивается. — Я говорил тебе, какой ты охрененно горячий? — шепчет Илья после долгой паузы. — Сегодня — нет. — Самый красивый мужчина в мире, — пожимает плечами Илья, сжимая его крепче. — А потом ты припёр к стенке всю MHL, и я возбуждаюсь, просто вспоминая. Шейн фыркает. — Я их не шантажировал. — Он прикусывает ухо. — Я им угрожал. Шантаж — это позже. Он до сих пор уверен, что половина эффекта была в том, что рядом стоял его будущий муж с мрачным лицом, когда их вызвали к Коуэллу. Но если Илью это заводит — он не против. Дальше всё ускоряется. Вода разбивается о кожу, жар между ними вспыхивает. Это всегда про контроль и сдачу. Про то, чтобы отдать и взять одновременно. Шейн ненавидит, что мир называет это «скандалом». Ненавидит, что лучшее, что с ним случилось, для других — заголовок. Но сейчас существует только то, как Илья дрожит. Как капли стекают с его губ. Как жар разливается по его груди. Если бы весь дом, город, мир взорвался — Шейн всё равно чувствовал бы себя в безопасности. Илье нравится, когда он теряет голову. Ладонь на горле. Медленное движение вниз. Шейн изгибается, задыхаясь, растворяясь в давлении бёдер и рук. Всё ритмично. Почти священно. Это не просто про разрядку. Это литургия. Способ сказать всё, что раньше было запрещено произносить. Когда волна накрывает Шейна, он цепляется за Илью так, будто иначе исчезнет. Мир на секунду темнеет по краям. А Илья ещё даже не близко. Он ухмыляется — наглый, довольный. И в груди Шейна вспыхивает азарт. Он не умеет проигрывать. Даже так. Он опускается ниже. Пальцы Ильи зарываются в его волосы — направляют, не приказывая. Терпеливо. Методично. Как на льду. Шейн знает это тело лучше, чем кто-либо. Знает, где старые шрамы ноют. Где колени дрожат перед краем. Где одно прикосновение может оборвать остатки самообладания. Сейчас Илья держится только затем, чтобы случайно не сломать его. Шейн двигается в своём ритме, пока хватка в его волосах не становится железной. Пока низкий звук в горле Ильи не поднимается выше. Он отстраняется в последний момент — ухмыляется — и рукой доводит его до конца. Илья бьёт ладонями в стену, содрогаясь всем телом. И на одну короткую, ослепительную секунду Шейн чувствует себя королём этого чёртового мира. *** — Итак… — говорит Шейн спустя пару часов. Они кое-как втиснулись в одежду, соорудили нечто, отдалённо напоминающее завтрак, и теперь ждут возвращения Светланы, которая поехала встречать Сашу в аэропорт. — Чем именно занимается Саша? Илья лежит на полу и пытается напомнить Ане, что вообще-то её любимый человек — это он. Они лениво перетягивают плюшевого розового кролика. — Ммм… он, кажется, модель? Вот это было бы неплохо узнать заранее. — О. Илья поднимает взгляд, всё ещё держа кролика. В глазах вспыхивает знакомая искра. — Шейн, ты тоже модель. Ты это помнишь, да? — он склоняет голову, губы изгибаются в насмешливой улыбке. — Я амбассадор бренда, — возражает Шейн, скрещивая руки на груди и прислоняясь к кухонной стойке с максимально возможным достоинством. Илья бросает игрушку Ане и на четвереньках подбирается ближе. — Два года я дрочил на фото, где ты “амбассадоришь” в этих чёртовых Speedo. Он тянет край его футболки, пальцы скользят по коже. У Шейна перехватывает дыхание. — Ты серьёзно? — Да, Холландер, серьёзно, — голос Ильи становится ниже, когда он поднимается на ноги и сокращает расстояние. Руки ложатся на бёдра Шейна. — О, — Шейн сглатывает, не в силах сдержать расползающуюся улыбку. — Это… приятно. С таким взглядом Ильи очень хочется снова опуститься перед ним на колени. Но у Ани поднимаются уши — входная дверь открывается, и из коридора раздаётся голос Светланы. Илья сразу отступает. Лицо его будто захлопывается. Когда за Светланой появляется Саша, первая реакция Шейна — растерянность. Да, у Ильи есть типаж. Да, Саша красивый. Но они с Шейном настолько разные, что, кажется, специально так подбирали. Если уж на то пошло, Саша скорее похож на самого Илью. В плечах — ленивый, хищный изгиб. В тёмных глазах — напряжённая сосредоточенность, от которой Шейн невольно задумывается: как, чёрт возьми, у них вообще что-то получилось? Картинка, конечно, эффектная — Шейн признаёт это с коротким уколом ревности. Но как это всё работало — он пока даже представить не может. Саша здоровается с Ильёй по-русски. Светлана тут же щёлкает его по уху. — По-английски, — отчитывает она. — Саша, — кивает Илья. — Спасибо, что приехал. Он говорит искренне, но выражение лица этому не соответствует. Ни раздражения, ни злости, ни тревоги. Просто… пустота. — Это мой жених, Шейн. Шейн, это Саша. Шейн не знает, чего ожидал, но Саша одновременно кажется и хрупким, и хищным. Лицо — острые линии и углы, волосы чёрные, густые, как пролитые чернила. Руки выразительные, изящные, двигаются, будто рисуют в воздухе. Он выше их обоих, но держится так, словно весь мир разворачивается исключительно ради его развлечения. Рукопожатие у него отвлекающе тёплое. — Шейн, — произносит Саша, будто смакуя слово. Он держит руку чуть дольше, чем нужно, и под таким углом, что невозможно не заметить давление большого пальца на костяшках. Потом отпускает — с лёгкой усмешкой и едва заметным поклоном. — Приятно познакомиться, — отвечает Шейн. Голос звучит странно. Слишком тонко. Он не понимает — это он себе надумывает, или взгляд Саши, скользящий по нему сверху вниз, действительно настолько оценивающий. И он ненавидит то, что первым делом ищет реакцию Ильи. Илья умеет маскироваться, но Шейн знает его достаточно хорошо, чтобы видеть мелочи. Лёгкий тик в уголке рта. Внутренний процесс перевода — не языка, а себя самого — попытка снова синхронизироваться с той силой поля, которую Саша приносит с собой. — Хочешь что-нибудь выпить? — предлагает Шейн, автоматически включая режим хозяина дома, чтобы выиграть время. — Кофе? Воду? Газировку? Саша бросает взгляд на Светлану, потом обратно на Шейна. — Кофе было бы неплохо. Он опускается на стул. Поза расслабленная, но во взгляде — что-то яркое, неуловимое. — Спасибо. Он на удивление вежлив. Так почему же Шейн мгновенно, совершенно иррационально хочет его невзлюбить? У Ильи — нелепо дорогая и ещё более сложная кофемашина. Отличный способ занять руки. Шейн возится с кружками, достаёт сахар, с которым пьёт только Илья. Шум воды заземляет. Звон керамики почти успокаивает. Он расставляет чашки и садится напротив Саши за кухонный остров. Несколько секунд — тишина. Светлана яростно печатает в телефоне, ногти щёлкают по экрану. Аня цокает лапами по плитке. Илья крутит в руках подставку под стакан. Он выглядит несчастным. Молчание нарушает Саша. — Итак. Это ваш дом? Шейн теряется. Технически дом Ильи. — Да, — отвечает Илья. — Очень красивый. Илья говорит что-то по-русски. Шейн не понимает. Светлана, не поднимая глаз: — По-английски. Шейн невольно ёрзает. Он старается. Русский продвигается, но правила сумасшедше сложные. Невозможно просто перескочить к полезному. Его мозг так не работает. Репетитор уверяет, что вот-вот всё щёлкнет — и дальше пойдёт легче. Но это «вот-вот» тянется бесконечно. — Я бы позвонил, — отвечает Саша Илье уже по-английски. — Если бы ты хоть раз взял трубку за последние пять лет. Илья выглядит так, будто хочет раствориться в граните столешницы. Шейн садится, упираясь ладонями в край. — И надолго ты в городе? — спрашивает он, чувствуя себя так, будто ведёт светскую беседу на очередной рабочей вечеринке. Саша пожимает плечами. — Столько, сколько понадобится. Потом у меня дела в Торонто, но ничего срочного. Он переводит взгляд на Илью, потом на Шейна. Контакт глаз — как точный разрез: короткий, выверенный, и сразу исчез. — В основном я здесь ради вас обоих. Шейн моргает, сглатывая сухость в горле. — Это что значит? Он делает глоток кофе — крепкого, как молния. Как Илья вообще это пьёт? Саша изящно разводит руками. — Это значит, что в Москве сейчас… неспокойно, — говорит он. — Кто-то очень зол. Кто-то — ищет выгоду во всем этом. Много путаницы. И, скорее всего, будут последствия. Шейн на секунду снова в том сне. Илья умирает. Он ждёт паники — и находит лишь холодное спокойствие перед штрафным броском. — Ты имеешь в виду его безопасность? — Да это бред какой-то, — фыркает Илья. — Все пересмотрели дешёвых фильмов. — О? — Саша склоняет голову. — Ты больше никогда не сыграешь против сборной России? Ни международных турниров? Ни... — И что это вообще меняет? — Ты — позор, — лениво замечает Саша. В его голосе нет злости, только сухой факт. — Ты знаешь, как к этому относятся. — Я проиграл Олимпиаду Латвии, — закатывает глаза Илья. — Мне за это никто колени не ломал. — Нет, — улыбка Саши не доходит до глаз. — Если не ошибаюсь, этим занялся твой отец. Температура в комнате будто падает. Шейн не узнаёт свой голос. — Что? Когда он думает об отце Ильи, он почти всегда видит мальчика. Представить Илью — взрослого, которого Шейн встретил, — в той же позиции… Пальцы Светланы замирают над экраном. Она поднимает глаза — и тут же опускает обратно. Чёткий выбор не вмешиваться. Это говорит больше любых слов. — Хватит, Саша, — голос Ильи режет, как лезвие. Светлана снова начинает печатать. Тишина натягивается, как струна. Шейн замечает, как у Саши под столом подпрыгивает колено — в ритме щелчков ногтей Светланы. — Не нужно ворошить прошлое, — наконец говорит она, чувствуя, что без неё Саша и Илья слишком сцепились, а Шейн занят тем, чтобы просто дышать. — Он не за этим приехал. — Тогда зачем ты здесь? — Илья хмурится глубже. Саша наклоняется вперёд, локти на столе. — Я хочу помочь, — его голос становится мягче. Челюсть Шейна сжимается. Он придвигает стул ближе к Илье. — И что ты с этого получишь? — Илья не наклоняется к нему, но разворачивается чуть в сторону Шейна. — Чёрт возьми, Лёля, — Саша качает головой с насмешкой. — Может, я просто волнуюсь. — Впервые слышу. — А может, мой отец волнуется. Он переводит взгляд с одного на другого. — Ты неплохо устроился. Красивый дом. Красивый жених. Пульс у Шейна гулко бьётся в горле. — Твой отец был его тренером, да? — Да, — Саша проводит пальцем по краю кружки. — Пока он не бросил нас ради Америки. — Я, блядь, не... — Веришь или нет, дома о тебе до сих пор вспоминают с теплотой, — перебивает Саша. — Прошло достаточно времени, чтобы забыть твой длинный язык. Я его, конечно, забыть не могу... — Так, всё, хватит, — резко говорит Шейн, вскакивая. Стул скребёт по полу. Весь чёртов мир уже знает о них с Ильёй, и он не обязан сидеть и смотреть, как кто-то разглядывает его жениха, как добычу. — Ты не будешь с ним так разговаривать. Не в нашем доме. — Прошу прощения, — говорит Саша без малейшего раскаяния. Илья проводит ладонью по руке Шейна. — Всё нормально, — успокаивает он. — Саша просто не умеет разговаривать, если не флиртует. И вдруг Илья выглядит спокойнее. Будто ждал удара — и, когда он наконец пришёлся, снова обрёл равновесие. Это язык, на котором Шейн никогда не говорил и, скорее всего, не заговорит. Когда Светлана фыркает: — Это правда, — ему на секунду кажется, что он сходит с ума. — Я просто говорю, — продолжает Саша, — что у тебя дома больше поддержки, чем ты думаешь. Он не сводит глаз с Ильи, выискивая реакцию. Челюсть Ильи напрягается. Он тянется к кружке — и останавливается. — Очень мило. Мне, если честно, всё равно. — Правда? Для тебя ничего не значит, что там есть люди, которые смотрят на тебя и думают, что, может быть, они могут быть чем-то большим, чем просто двумя членососами, коими вас окрестили? — Красиво стелешь, Саня. Саша пожимает плечами, проводит языком по нижней губе. — Я перетрахал кучу англичан. Ты бы удивился, сколько из них мечтают, чтобы их прижали и отымели по-настоящему. По-русски, так сказать... Он смотрит прямо на Шейна, и в его улыбке скользит что-то откровенно хищное. — Господи Иисусе, — бормочет Шейн, слезая со стула и отправляясь за новой порцией кофе. Это с ним Илья вырос? К другой фразе Саши он даже не хочет возвращаться мысленно. Он слишком хорошо знает, каково это — быть выставленным эталоном, к которому должны тянуться другие. И это последнее, чего он хочет для Ильи. — Тебе сложно хоть раз не быть полным мудаком? — вздыхает Светлана, одаривая Сашу таким разочарованным взглядом, смысл которого Шейн не до конца понимает. — Наверное, да, — отвечает Илья. Почти всё напряжение уже ушло из его плеч. Он разминает шею, морщится. — И следи за своим языком рядом с моим мужем. — Женихом, — автоматически поправляет Шейн от стойки и тут же мысленно хочет засунуть себе мозг в блендер. Саша открывает рот, но закрывает его, когда Илья низко предупреждающе рычит. Поднимает ладонь. — Прости, — повторяет он, и на этот раз звучит искреннее. — Это привычка. Слишком много времени прошло. — Так что из этого? — жёстко спрашивает Шейн. — Привычка или... Саша смеётся, расслабляясь. — О, он мне нравится. — Нет, — предупреждает Илья. — Не нравится. Взгляд Саши задерживается на долю секунды дольше положенного — будто он уже каталогизировал каждое микроскопическое движение челюсти Ильи и теперь хочет того же доступа к Шейну. Шейн подавляет желание выйти на улицу, обойти квартал и переварить всё это. Но отступать в собственной кухне он не собирается. Не тогда, когда весь международный хоккейный аппарат может — а может и нет — охотиться на его жениха. — Вернёмся к сути, — вмешивается Светлана так, словно подобные пикировки между Сашей и Ильёй — абсолютная норма. Это совсем не похоже на то, как Шейн видел Илью с другими игроками. С Марлоу они, кажется, общаются исключительно через оскорбления, но здесь — другое. Он мельком думает о том, что они были близки. И не знает, что делать с этой мыслью. — Если ты надеешься на Ночь Гордости в КХЛ — её не будет, — усмехается Саша, обнажая острые кончики клыков. — Но есть шанс, что это… сдвинет стрелку. При грамотном управлении. Илья фыркает. — Тебе стоит поговорить с моей тёщей, — сухо говорит он. Шейн подходит и становится рядом. Когда большой палец Ильи цепляется за шлёвку его джинсов, он окончательно успокаивается, кладя ладонь собственнически на бедро Шейна. И это, пожалуй, лучшая идея с тех пор, как Саша переступил порог. Шейн может ужасно читать атмосферу, но мама мгновенно поймёт, если он начинает накручивать себя. А отец сможет объяснить им обоим, откуда это ощущение берётся. — Они придут на ужин, — выпаливает Шейн. Илья поднимает на него глаза. — Они?.. — в голосе ужас. Значит, идея точно хорошая. Нет ни единого шанса, что Саша станет флиртовать с Ильёй при их родителях. — Ага. Светлана смеётся и качает головой. — Ну что ж. Это будет весело.