Право на ошибку

Сигнал SOS, который Шейн отправляет в семейный чат, состоит всего из нескольких слов. Ужин, в 7, захватите водку Ильи. И пистолет. Илья тут же добавляет. Всё в порядке! Пистолеты не нужны :) Шейн следом отвечает. 2 пистолета. Дэвид делает вывод, что визит Саши проходит просто отлично. — То есть… уточняю, — говорит Юна с пассажирского сиденья по дороге к дому, — мы едем на ужин к нашему сыну, нашему зятю и двум бывшим нашего зятя, один из которых, возможно, наркоман, а вторая на тысячу процентов связана с криминалом? Дэвид хмурится, проверяет зеркала и вливается в поток машин. — Мы уверены, что она связана именно с таким криминалом? — осторожно замечает он. Светлана невероятно влиятельная, это да. Но это ещё не значит, что настолько влиятельная. Хотя, если честно, для своего возраста она пугающе уверена в себе. Юна не выглядит убеждённой. Она затягивает ремень безопасности и смотрит на плотный поток фар. — А ты как думаешь, откуда у Шейна та фотография? — Так же, как ты бы добыла, — спокойно отвечает Дэвид, включая поворотник. — Да. И я бы наняла преступника. — Она почти шутит. Почти. — И я замечаю, что ты не отрицаешь тему наркотиков. Дэвид аккуратно объезжает грузовик. — Мы не будем делать поспешных выводов. Хотя сложно не делать, учитывая, с какой разрушительно-невозмутимой лёгкостью Илья способен посреди разговора уронить бомбу, а потом продолжать, будто в комнате внезапно не оказалось несколько трупов. — Я не делаю выводов! — Немного делаешь, — мягко возражает он и кладёт ладонь ей на колено, не отрывая глаз от дороги. — Я просто переживаю. — Она раздражённо машет рукой на машину, которая их подрезает. — Мы вообще не знаем, зачем этот Саша здесь... — Думаю, он просто хочет поддержать друга, — ровно отвечает Дэвид, притормаживая на красный. — И что именно он может сделать такого, чего не могут Светлана со своими не-криминальными связями? Или мы, если уж на то пошло? — Она настраивает кондиционер так, чтобы холодный поток бил ей прямо в лицо. — Милая... — Я перегибаю, — вздыхает она и откидывается на подголовник. — Неделя была тяжёлая. Они сворачивают на подъездную дорожку дома Шейна и Ильи, Дэвид вводит код на воротах. — Я просто за него волнуюсь. — Юна уже расстёгивает ремень, не дождавшись полной остановки. — За обоих. — Знаю. Но давай помнить, что Илья взрослый мужчина, профессиональный спортсмен и участвовал в большем количестве драк, чем все мы вместе взятые. Дэвид ставит машину на паркинг и сжимает её ладонь, прежде чем она успевает выскочить. В жизни их сыновей сейчас устойчивый мотив — хаос. И хотя Дэвид с облегчением отмечает, что никто никого не бьёт, сцена, в которую они входят, требует пары секунд, чтобы её осмыслить. Илья и Шейн готовят ужин. Ну, по крайней мере, Шейн готовит. Илья рикошетит от столешницы к столешнице, телефон намертво прижат к уху, а Шейн каким-то чудом умудряется лавировать между кастрюлями и руками Ильи, пока тот ими хаотично размахивает во время разговора, не получив локтем в лицо. Аня приподнимает голову со своей лежанки в углу, оценивает обстановку и решает, что сон всё же интереснее. Снова плюхается. — …Откуда я, блядь, знаю, должна ли она мигать? Что? Нет! Господи, вода не должна быть на полу! Нет, нет, почему я вообще... Дэвид и Юна переглядываются. — Хаас, Хаас, Лука, — Илья зажимает переносицу. — Да успокойся ты, чёрт возьми. Вызвать сервис не судьба, нет? Шейн несколько раз пытается обойти Илью, с каждой попыткой раздражение становится всё заметнее. Он делает ещё один манёвр, ныряя под руку Ильи, чтобы добраться до приборов, фыркает, бьётся бедром о столешницу — и в итоге просто обхватывает Илью за талию, поднимает его в воздух и переносит к островку. Это впечатляет. Ещё больше впечатляет то, что он тут же продолжает готовить, а Илья ни на секунду не сбивается с разговора. — Причём тут спортзал… — Илья морщит лоб, затем выражение меняется с недоумения на шок. — Я похож на человека, который, блядь, знает, что такое режим отжима? Слушай, подожди... Шейн не поднимает глаз от нарезки зелёного лука, но протягивает руку за телефоном. Прижимает его плечом к уху и продолжает шинковать. — Привет. Это Шейн. Холландер. Что? Да, тот самый Шейн Холландер… — Он щёлкает пальцами, и Илья молча подаёт перечницу. — Ты воду перекрыл? Хорошо. Там должен быть кран... Илья, выглядящий так, будто на нём висит вся тяжесть мира, наконец замечает Дэвида и Юну и немедленно наливает им по бокалу вина. Только когда они обходят островок, становится видно Светлану за столом. Напротив неё сидит очень высокий, очень красивый парень примерно их возраста. Саша, видимо. Илья доливает им вина. — Я всегда знал, что из тебя получится отличная жена. — Говорит Саша, очевидно, по-русски. Дэвид сначала думает, что ослышался. Но Илья выхватывает бокал Саши, залпом выпивает только что налитое вино и с глухим стуком ставит бокал на стол. Саша смеётся и наливает себе снова. — Мои тесть и тёща, Дэвид и Юна, — говорит Илья, не мигая глядя на Сашу, в то время как Светлана поднимается и целует Дэвида и Юну в щёки. Затем он добавляет по-русски: — Если расстроишь хоть одного из них — я тебя убью. Дэвид всегда восхищался тем, как его жена умеет улыбаться всем лицом — даже когда это просто демонстрация зубов. Присутствие Саши мгновенно включает у Юны режим обаяния, который обычно приберегается для несговорчивых чиновников и нервных миллиардеров. Она принимает бокал обеими руками. — Очень приятно познакомиться, Саша. Вы впервые в Канаде? — Хм. Да. Раньше повода не было, — отвечает он с улыбкой на грани поддразнивания. Английский почти идеальный, только лёгкий акцент в гласных. Одет небрежно, но во всём чувствуется точность — даже в том, как он держит бокал, будто заранее просчитал, как это будет выглядеть. Интересно, заметил ли это Шейн. Сын всё ещё по телефону, терпеливо диагностирует катастрофу бытовой техники с выдержкой человека, слышавшего разговоры куда страннее. Но один глаз он держит на Илье. Постоянно. — Всегда приятно знакомиться с друзьями Ильи из России, — осторожно говорит Дэвид. Социальная война — территория Юны, но он тоже не совсем бесполезен. В Саше есть знакомая дерзость, вызов во взгляде. И Дэвида на секунду отбрасывает в прошлое — к тому дню, когда Илья впервые переступил порог их дома. Та скованная, почти официальная манера держаться тогда резко контрастировала с его агрессивным, самоуверенным публичным образом, и Дэвиду потребовалось время, чтобы перестроиться. Саша откидывается на спинку стула, покручивая бокал. — Мы с Ильёй не друзья. — Ну и пошёл ты, мудак, — хмурится Илья. — Сколько лет вы не виделись? — перебивает Юна. Саша бросает быстрый взгляд на Илью. — Пять. Плюс-минус. Юна явно не ожидала. — Ого. Светлана усмехается, толкая Сашу локтем. — Для славянских мужчин это ещё неплохо. Шейн подходит к Илье и возвращает ему телефон, их плечи соприкасаются. — Я тебя люблю, — буднично говорит он, большим пальцем вырисовывая маленький круг на запястье Ильи. Илья за секунду меняется: из грозовой тучи — в ослепительную улыбку. Шейн наклоняет голову. — Но в какой такой реальности тебе вообще звонят по поводу сломанной стиральной машины? — Вот именно! — восклицает Илья, обвивая свободной рукой его талию. — Я его капитан! Он должен звонить мне по поводу выпивки, залога, если его посадят и плохим решениям! — У тебя вообще есть стиралка? — фыркает Светлана. Илья задумывается, морщит нос. Дэвид пытается представить его за стиркой — и мозг выдаёт системную ошибку. — Есть, — смеётся Шейн, тыкая Илью в рёбра. — В гараже. — Это вот та штука? — поддразнивает Илья, перехватывая его палец. — Я вообще-то отдаю в прачечную! — Мы с этим поработаем, — подмигивает Юна, официально объявляя начало великой одомашнивающей миссии Ильи Розанова. — Удачи, — смеётся Шейн и коротко целует Илью в висок. — Иди и будь полезным, — тянет его за петлю ремня обратно к столешнице. Светлана качает головой, тёмные глаза перебегают с безупречно вежливого лица Саши на Шейна. Парни всегда были ласковыми друг с другом. Возможно, это просто привычка, усиленная тем, что дома им больше не нужно быть осторожными. Но Дэвид знает своего сына. Шейн не счастлив. Он привык сидеть за столом, где не улавливает ни начало, ни середину, ни конец шутки — особенно на русском. Но достаточно понимает, чтобы почувствовать, когда воздух вот-вот треснет. Он замечает, как Саша наклоняется к Светлане, голос почти шёпотом, и произносит фразу, в которой звучат имя Ильи, глагол «сосать» и… Господи, это что, слово «скотина»? Светлана даже не моргает. Лишь поднимает подбородок и смотрит на Сашу взглядом холоднее поверхности Плутона. На кухне Шейн и Илья слишком заняты, спорят вполголоса, можно ли вообще назвать «пастой» то, что приготовил Шейн. Юна настораживается. А Дэвид — давится вином. Чёртово время. И чёртов Саша. Судя по всему, он не рассчитывал, что кто-то ещё поймёт сказанное. Дэвид старается не смотреть на него, но звенящая тишина режет уши. Саша замирает. Поднимает взгляд — и натыкается на прямой, жёсткий взгляд Дэвида. Мгновение неверия. Рот открывается, закрывается. Маска слетает полностью. Краска стремительно, неровно сходит с лица, кожа становится мертвенно-бледной под светом ламп. Он вскакивает так резко, что вино выплёскивается через край бокала — тёмно-красное на белом. Ни слова. Даже Светлане. Он разворачивается и вылетает через заднюю дверь, оставляя её приоткрытой. Несколько секунд никто не двигается. На кухне парни даже не замечают драмы, продолжая спорить, съедобна ли вообще паста Шейна. Светлана, с губами, сжатыми до белизны, одобрительно смотрит на Дэвида. Внутри у него вспыхивает электрический разряд адреналина — будто он забил гол из ниоткуда. — Это была плохая идея, — тихо говорит Светлана, и её смех острый, почти жестокий. Она вытирает лужицу вина рукавом и с силой растирает виски. — Чёртовы мужчины. Юна мягко сжимает её руку и уходит искать тряпку. Дэвид — самый неподходящий человек для того, что нужно сделать дальше. Но, похоже, кроме него — некому. Он поднимается. Светлана едва заметно склоняет голову — почти воинское приветствие. Во дворе темно. Холодный воздух пахнет чужим табаком, городом, древесиной и лёгкой химической горечью от очистителя бассейна. Дэвид всматривается в темноту. Сначала ничего. Потом — движение у края террасы. И слабое оранжевое свечение сигареты. Он всегда ненавидел конфликты. На секунду ему хочется оказаться тем человеком, который может просто развернуться и сделать вид, что ничего не происходит. Но он думает о Шейне. Об Илье. И понимает: если он чему-то и научился за эти годы, так это тому, что иногда нужно вломиться в чужую боль и посидеть рядом в темноте. Илья уже потерял слишком многое из своего прошлого. Если можно спасти хоть что-то — Дэвид попробует. Когда-то Илья был для них почти чужим. И ведь как-то справились, правда? Он идёт по каменным плитам медленно, чтобы не напугать человека, и так стоящего на краю. У бассейна придвигает стул. Саша не поднимает головы. Зато молча протягивает пачку сигарет. Дэвид оглядывается через плечо, пожимает плечами. Он делал и более глупые вещи, чтобы растопить лёд. Позволяет Саше прикурить ему — и вдруг ощущает себя студентом, снова блуждающим в невозможной, липкой тревоге ранней взрослости. Саша стряхивает пепел в темноту, плечи сгорблены. — Я, кажется, не особо ценю ваше гостеприимство, — тяжело произносит он. Дэвид наблюдает, как огонёк вспыхивает ярче при затяжке. — Это ведь не меня ты оскорбил. Это было оскорбление, да? Я всё ещё учусь. — О да. — Саша смеётся сухо, ломко. — Очень грубое. И очень жестокое. — Ты обычно так жесток со своими друзьями? Сигарета замирает на полпути ко рту. — Илья мне не друг. — Голос становится жёстким. — Но да. Возможно. Особенно с ним. С ним легко быть жестоким. В голосе — отчётливая ненависть к самому себе. Тут можно многое раскопать. Но Дэвид слишком стар, чтобы клевать на наживку. Он ерзает на неудобном пластиковом стуле. — Ты проделал долгий путь ради этого. — Да. — Саша хмыкает без тени веселья и с силой вдавливает окурок в камень. — Это идея Светы. Её расстраивает, что мы больше не близки. Пальцы тут же тянутся за новой сигаретой — слишком быстро. — На таком расстоянии сложно сохранить дружбу, — осторожно говорит Дэвид, замечая лёгкую дрожь в руках Саши. Глаза вспыхивают в темноте. — Правда? А у них получилось. Горечь буквально сочится из слов. — Ты правда думаешь, что ему угрожает опасность? — тихо спрашивает Дэвид, пытаясь понять, что им движет. Саша выпускает облако дыма. — Нет. Не особо. Если бы он был в Москве — возможно. Хотя даже тогда… — Он дёргает плечом. — Карьера закончилась бы скорее всего. — И всё же ты прилетел… Вопрос повисает в воздухе. Саша смотрит на дом, на тёплый свет в окнах. — Илья… — голос на секунду ломается. — Притягивает неприятности. И плохих людей. Он опускает взгляд на собственные руки — будто доказательство. — Я хотел понять, стоит ли Шейн Холландер риска. Снова наживка. Дэвид не клюёт. Ему не нужно, чтобы кто-то подтверждал ценность его сына. А вот мысль о том, что Илья притягивает плохих людей… С этим он не согласен. Кроме собственной семьи — и это уже вне его контроля — Дэвид видел обратное. Люди тянутся к Илье, как мотыльки к огню. Даже если — а иногда именно потому — им отчаянно не хочется его любить. Если спросить знакомых, почти все скажут, что он мудак. И почти все бросят всё, чтобы помочь ему. Без вопросов. Саша — в том числе. Дэвид наклоняется вперёд, локти на коленях. — Тогда зачем быть… как ты сказал? Жестоким? Зачем? — Я не ревную, если вы об этом. Дэвид затягивается и тут же вспоминает, почему бросил. Дым царапает горло наждаком. Господи, ему правда когда-то это нравилось? — Я об этом не думал. Хотя, возможно, стоило бы. Только непонятно — ревнует ли Саша Илью, Шейна или желает то, что у них есть. Пальцы Саши выбивают беспокойный ритм по бедру. — Большинство думает именно так. Особенно когда мы были детьми. Дети, думает Дэвид. Для него все, кто младше на двадцать лет, — дети. Он наблюдает, как мотылёк кружит у фонаря, летя к собственной гибели. — Твой отец был его тренером, да? Саша улыбается — зубы, но без тепла. — Да. Илья был его любимчиком. Илья — почти у всех любимчик. Последнее слово звучит кисло. — Это было хорошо для меня, понимаете? Люди говорили: “Бедный Саша, отец его не любит”. Но иногда отсутствие внимания лучше, чем всё внимание сразу. Дэвид вспоминает тренера, о котором Илья говорит почти с теплотой — человека, который ломал его физически и психологически во имя «совершенства». Григорий Розанов бил из стыда и ярости. Тренер — из «мотивации». Илья гордится той болью. Дэвид всё больше убеждается, что людям нужно сдавать экзамен перед тем, как становиться родителями. Или вообще приближаться к детям. Он стряхивает пепел. — Всё равно тяжело. Нужно отдать должное Саше: манера держаться у них с Ильёй похожа. Но на этом сходство заканчивается. Чтобы вытащить из Ильи хотя бы половину этого, потребовались месяцы — и поддержка Юны и Шейна. Саша тушит сигарету с излишней яростью. — Да. Тяжело. Думаю, он чувствовал вину. А потом злился за эту вину. Он достаёт новую сигарету, руки чуть дрожат. — Легко быть… жестоким… с тем, кто считает, что тебе что-то должен. — А он должен? Дэвид пристально смотрит на него. Вот в чём дело? Поэтому он здесь? Тащит через океаны свою горечь? В глазах Саши вспыхивает что-то похожее на веселье. — Вам это нравится, да? Эта… доброжелательная канадская папочкина маска. — Он неопределённо машет рукой. — Глупый вопрос. Конечно нравится. Долгая затяжка. — Чёрт, как я вообще веду этот разговор трезвым? — Может, тебе нужно было это проговорить? — спокойно предлагает Дэвид. Саша смотрит на него внимательно. — Будьте с ним осторожны, Дэвид Холландер. — Голос неожиданно мягкий. — Он сделает всё, о чём вы попросите, если будете смотреть на него вот так. — Всё нормально? Оба вздрагивают. Шейн возникает из тени террасы. Дэвид не знает, хорошо это или плохо, что сын пришёл за ними. Но когда видит, как сужаются его глаза и напрягается челюсть — понимает: плохо. — С каких это пор ты куришь? — требовательно спрашивает Шейн. — С 1986-го, — виновато улыбается Дэвид. — Не говори маме. Будто Шейн не способен устроить ему разнос похлеще Юны. Внимание Шейна смещается на Сашу. Он шире ставит ноги, плечи напряжены. — Ты закончил вести себя, как мудак? Саша поднимает на него взгляд, горькая улыбка касается губ. — Вряд ли. — Отлично. Тогда постарайся получше, — отрезает Шейн, указывая пальцем на дом. — Он уже расстроен. — Я не расстроен, — заявляет Илья, выходя к ним и обнимая себя за плечи от холода. — Хотя нет, вру. Чертовски холодно, и вы тут заговор устроили. — Мы не устраиваем заговор, — одновременно говорят Шейн и Дэвид. Дэвид морщится от синхронности. Саша фыркает, стряхивая пепел. — Мы о тебе говорим, Лёля, а не с тобой. Брысь. — Ага, еще укуси меня давай, — выдыхает Илья, его дыхание белым облаком в холодном воздухе. — Тебе бы понравилось, — в глазах Саши вспыхивает что-то опасное. Илья уже открывает рот, чтобы ответить, когда Шейн делает шаг вперёд — и отвечает за него. По-французски. — Давай я кое-что предельно, блядь, проясню, — рычит Шейн, шагнув прямо в личное пространство Саши. — Это прекращается. Прямо. Сейчас. Хочешь помогать ему, хочешь «быть его другом» — тогда выкопай что-нибудь доброе из этой своей горькой, перекрученной оболочки и показывай ему только это. Глаза Ильи мечутся между ними, руки нервно подрагивают. — Нет. Что? Нет… — он бледнеет на глазах, не понимая ни слова. Дэвид мягко хлопает его по плечу. Всё может сорваться в пропасть — и очень быстро. — Ты с ним не флиртуешь. Ты над ним не издеваешься. — Шейн с каждым пунктом тычет пальцем в воздух. — Мне плевать, что вы так «всегда общались». Разберись с этим, чёрт возьми. Ври сквозь зубы, если придётся — мне без разницы. В этом доме есть два человека, которые уже выбили всё дерьмо из его брата. И у меня вообще нет проблем сделать с тобой то же самое. Лицо Саши перелистывает целую энциклопедию эмоций — удивление, злость, насмешку, что-то болезненное — и, наконец, останавливается на странном удовлетворении. Отвечает он тоже по-французски. Илья почти всхлипывает, переступая с ноги на ногу. — Ты встречался с его братом? — Саша подаётся вперёд. — И я разбил ему ебало. И мой отец тоже, — у Шейна белеют костяшки. — Я думал, канадцы должны быть милыми, — Саша приподнимает бровь. — Мы и есть! Пока вы не трогаете тех, кого мы любим, — голос Шейна опускается, становится ниже, плотнее. — Тогда сделка? — Саша аккуратно стряхивает пепел. — Ты рассказываешь, каково это — заставить этого ублюдка истекать кровью. А я буду милым. — Нет. Ты будешь милым, потому что хочешь, чтобы Илья был счастлив. А я расскажу, потому что очень хочу повторить. Договорились? Шейн протягивает руку — жест одновременно дипломатичный и угрожающий. — Что, блядь, происходит? — Илья выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание. Саша жмёт руку Шейну. Между ними клубится дым, как будто скрепляя кровавый пакт. — Что тут происходит? — Юна высовывается в дверь веранды. Илья, который выглядит так, будто ему полсекунды до попытки утопиться в бассейне, молниеносно выхватывает сигарету из пальцев Дэвида и зажимает зубами, прежде чем Юна успевает её заметить. — Мы заводим друзей, миссис Холландер, — вежливо сообщает Саша. Юна щурится, но кивает. Когда её взгляд падает на Илью, он смягчается. — Милый, ну нет… ты же так хорошо держался. Илья тушит сигарету и шаркает носком ботинка. Он ей не врёт. И Дэвида вдруг накрывает такая нежность, что перехватывает дыхание. В рёбрах вспыхивает воспоминание. Шейну шестнадцать. Он смеётся так, что почти задыхается, согнувшись пополам — какой-то безумный хоккейный друг из летнего лагеря подбил его на что-то глупое и гениальное одновременно, и он не смог отступить, даже тогда. Дэвид помнит, как болели щёки от улыбки. И тот древний родительский импульс — испортить идеальный момент, зафиксировать его, превратить в медаль и заставить всех полюбоваться. Теперь он может только смотреть. Он смотрит, как Шейн, ставший твёрдым за годы, подходит к Илье и целует его — коротко, почти незаметно, но с такой собственнической яростью, что Дэвид и не подозревал, что его сын на такое способен. Они слишком взрослые, чтобы это было неловко. Когда Шейн отстраняется, в его лице — острые линии и обожание. Он тянет Илью за руку к двери, плечи уже расслаблены, будто прикосновение вытянуло из него всю тревогу. Саша задерживается на секунду, глядя, как их тени сталкиваются в светлом прямоугольнике кухонного окна. Бросает на Дэвида нечитаемый взгляд — и следует за ними. Дэвид остаётся ещё немного. Ему нужно перевести дух. Холод щиплет кожу, бассейн слегка клубится паром в ночи. Он хочет сохранить эту сцену в памяти, прежде чем тепло дома поглотит темноту. Под рёбрами ещё тлеет злость — на отцов, которые оставляют за собой руины. На спорт, который осуждает только тогда, когда его прижали к стене. Он позволяет этой злости остаться внутри — старым железным прутом, поддерживающим позвоночник. Когда он входит на кухню, Юна тут же вкладывает ему в руку бокал вина. С таким взглядом, что ясно: она почувствовала запах дыма и прекрасно понимает, что только что сделал Илья. На ней любимое платье, волосы заколоты серебряной заколкой. Напряжение последних недель исчезло из уголков её глаз, уступив место чему-то невероятно мягкому. Они стоят рядом, наблюдая, как их сыновья пересекаются, сталкиваются, кружат друг вокруг друга — как светлячки. Саша, со своим бокалом, прислоняется к столешнице плечом к плечу со Светланой. Она кладёт голову ему на плечо. Он уже спокойнее. Не хищник. Скорее бродяга, принявший правила территории, на которую его впустили. — Я расскажу историю про лося, — объявляет он. Светлана вспыхивает восторгом. — Да! Боже мой, я двадцать лет этого ждала! — И подождёшь ещё двадцать! — угрожает Илья. Шейн кладёт руку ему на бедро, чуть отодвигая. — Расскажи историю про лося, Саша, — ухмыляется он, наслаждаясь возмущением Ильи. — В России лоси такие же большие, как в Канаде? — интересуется Юна. — Больше, — хором отвечают Светлана, Илья и Саша. — Илья пытался одного усыновить, — продолжает Саша. — Илья тебе сейчас отвесит, — мрачно обещает Илья. — Илья будет молчать, если хочет жить, — сладко добавляет Шейн. — Монстр. Я создал чёртова монстра. — Мы рассказываем настоящую версию или ту, что безопасна для канадцев? — Саша косится на Юну и Дэвида. — Там много крови. Много трагедии. Много... — Ложь. Всё ложь, — бурчит Илья, но отодвигает свой бокал подальше от Саши — готовится к публичной казни. Дэвид чувствует, как тепло поднимается по шее. Он знает, что делает хорошая история. Вся его карьера отца — это, по сути, озвученный монтаж лучших моментов Шейна. Саша барабанит пальцами по столу. — Нам было… восемь? Девять? Нет. Позже. После того, как ты сломал мне нос. Одиннадцать. Да, одиннадцать — потому что он наконец почти сравнялся со мной ростом. — Я помню это, — тянет Светлана с предвкушением. Илья показывает ей средний палец. — Зимой нас отправляют тренироваться в Казахстан. Ну, в Новосибирск, но это почти, блядь, Казахстан, — поясняет Саша, бросая реплику Юне. — Это Сибирь, — фыркает Илья. — Для канадской аудитории и так достаточно драматично. Он не выглядит расстроенным. Но и не улыбается. Шейн внимательно следит — и за ним, и за Сашей. Доверие — ограниченный ресурс. — Каждое утро мы бегаем вокруг базы. Пять километров. Может больше. И там есть лось. Настоящий лось. Очень страшный... — Не страшный! — возмущается Илья. — Она была малышкой. Маленькая совсем. Дэвид не уверен, что хочет знать, что в представлении Ильи «маленький лось». Одиннадцатилетние дети рядом с лосем — уже само по себе ужас. Саша игнорирует его. — Вместо того чтобы быть нормальным тренером и сказать детям держаться подальше от лося, мой отец решает сделать из этого весёлую игру. Объявляет: кто обгонит лося — получит лишние десять минут сна. — Мы вставали в четыре, — с отвращением говорит Илья. Шейн гладит его по руке. Илья, насколько Дэвид знает, никогда не был жаворонком. — Были победители? — смеётся Юна. — О нет, — ухмыляется Саша. — Лось ленивый. Он не гонится, если его не провоцировать. Но один идиот… — он подмигивает Илье, который уже достаёт новую бутылку вина, — решил, что может приручить лося. Сделать капитаном команды. Научить играть в хоккей. — Ты всегда хотел собаку, да? — тихо говорит Шейн. Аня, до этого спавшая у камина, мгновенно поднимает уши — шестое чувство подсказывает, что она нужна — и трусцой направляется к Илье. Илья наклоняется, подхватывает Аню на руки и с каким-то яростным обожанием прижимает к себе, зарываясь лицом в шерсть. Саша качает головой — уже без яда, почти с нежностью. — Три дня он раскладывает в снегу солончаки, зовёт её, как щенка, дрессирует. И когда она впервые реально приходит на его зов, мы все думаем, что сейчас умрём. Светлана едва сдерживает смех, щёки пылают. Шейн, прислонившись к столешнице, фыркает носом. Юна сияет, широко и искренне. А Дэвид отчаянно пытается представить, как дикий лось разгуливает по российской спортивной базе и поддаётся одиннадцатилетнему пацану. — Ты… правда думал, что сможешь выдрессировать лося? — спрашивает он, и неверие в голосе — лишь малая часть того, что он чувствует. — Получилось же, — гордо отвечает Илья, задрав подбородок, совершенно не заботясь о том, как безумно это звучит. — Два дня, может, — Саша обменивается с Шейном понимающим взглядом. — А потом Илья жадничает. На последнем круге он приносит чёрный хлеб — а от него лоси сходят с ума. Он протягивает хлеб, и лось — очень быстро — несётся за ним через весь комплекс и прямо в дверь спортзала. — Боже мой, — задыхается от смеха Шейн. Дэвид улыбается во весь рот, уже не пытаясь сдерживаться. — Как вы вообще выжили? — Потому что я очень быстрый! Всё было нормально, — упорствует Илья. — Тренировка в тот день и так была тупая. С лосем лучше. — Он растоптал зал, разбил два окна, нагадил на маты, — продолжает Саша, и теперь он смеётся — по-настоящему, впервые с момента приезда. — Вызвали службу отлова животных... — Которые бухали в баре посреди дня, — ворчит Илья. Аня облизывает ему щёку, довольная вниманием. — …поэтому отец сказал нам самим избавиться от лося, иначе он выстрелит ему в голову. И весёлое безумие вдруг на секунду становится чем-то опасным, слишком реальным. Но ни Саша, ни Светлана, ни Илья, кажется, этого не замечают. Светлана зажимает рот ладонью, сдерживая смех. — И что вы сделали? — Я предложил использовать его как приманку, — пожимает плечами Саша, — но меня перебили, потому что он был лучшим бомбардиром. В итоге мы выгоняли лося метлами. Как идиоты. Но на следующее утро он снова стоит у входа и ест снег. Оказывается, Лёля всё это время подкармливал его из кармана. Дрессировал, блядь. Лось таскался за ним неделю — вплоть до того дня, когда из Москвы приехали «важные люди» смотреть тренировку. Илья пожимает плечами, но в глазах блестит гордость. — Хороший был лось. Добрый. Не как некоторые. Шейн уже смеётся в голос, согнувшись. У Дэвида ноют рёбра — от сдерживаемого хохота и от чего-то тёплого, болезненно-нежного. Он вспоминает Шейна в том возрасте — огромные щитки, зубастая улыбка, оптимизм, способный уговорить медведя побегать кроссы, если бы тот только остановился послушать. — И что стало с лосем? — искренне спрашивает он. — Его отпустили на север. Илья рыдал неделю, — мягко улыбается Саша. — А следующим летом он всё ещё не затыкался про лося. Говорил, что когда станет богатым, заведёт себе трёх, а то и четырёх. Он бросает взгляд на Илью, приглашая отрицать. Илья снова пожимает плечами, прижимая к себе Аню, которая извивается и облизывает ему подбородок. — Лось — хороший зверь. Не как медведь — тупой мудак. Или волк — социопат. — А гагара? — с блеском в глазах спрашивает Шейн, тянется к бутылке, чтобы долить Илье вина. — Что за хрень — гагара? — хмурится Саша, протягивая бокал. Грудь Ильи раздувается. Он аккуратно передаёт Аню Шейну, который внезапно забывает всю профессиональную координацию, пытаясь удержать и собаку, и бутылку. — Это, блядь, кошмар! — Илья вскакивает и начинает расхаживать, будто у него на коже не вытатуирована именно гагара. — Смотри... Он лихорадочно тыкает в телефон, почти роняет его, ругается по-русски и суёт экран Саше под нос. — Что это за ёбаный ад? — Саша отшатывается, проливая вино на рукав. — Почему у неё глаза красные? — Потому что она, блядь, одержима! — Илья всплескивает руками, едва не задевая нос Дэвида. — В Канаде целый вид птиц, которым нужен экзорцист! Светлана наклоняется вперёд, с точностью хирурга перехватывая надвигающуюся лекцию о дикой природе. — Подождите… я только что поняла… — её глаза блестят. — Раз уж у нас вечер историй. — Нет, — плоско отвечает Илья, и по этому тону Дэвид сразу понимает: история отличная. — Ты даже не знаешь, что я хотела сказать! — Мне всё равно! — Илья бросается к её бокалу, но она уворачивается, прячась за Шейна, как за живой щит. — Спорим, Шейн знает! Илья грозит пальцем. — Шейн лучше бы промолчал, если ему дорога жизнь! — Ага, Шейн рискнёт, — смеётся тот, ловя его за запястье. — Давай. — Нам по семнадцать, нам скучно, и Илья выигрывает драку за пульт... Салфетка летит Светлане в голову. — Нет. Нет, категорически нет! — И я даже не знаю, как это вообще включилось... — Включилось, потому что он заставил моего отца записать это, — злорадно вставляет Саша. — Ужин готов! — объявляет Илья, пятясь к плите. — Нет, не готов, — Шейн цепляет пальцем его за петлю ремня и удерживает. — Пять часов юниорского западного хоккея, с участием некого Шейна... — Нет! — задыхается Шейн, отпуская Илью. — Что?! — Я сожгу этот дом к чёртовой матери, — стонет Илья, утыкаясь лбом в плечо Шейна. Дэвид, опершись бедром о столешницу, наблюдает, как его сын пытается не покраснеть, пока Светлана пантомимой изображает романтическое празднование гола в замедленной съёмке. Илья делает вид, что пытается спрятаться в холодильнике, но спотыкается об Аню. Он швыряет горсть рукколы через плечо вместо салфетки. Шейн в ответ незаметно опускает помидор черри в его бокал. Даже Саша — гладкий, угловатый, с хищной статью, которая уже лишилась яда — добавляет в хаос пантомиму, как Илья якобы влюблённо вздыхал по Шейну задолго до знакомства. Дэвид просто смотрит, как весь этот зверинец разрывает остатки приличия. Это теория хаоса, наложенная на семейный ужин. И если честно — он не чувствовал себя так хорошо… возможно, годами. Он настолько погружён в происходящее, что почти не замечает, как Юна подходит и встаёт рядом. Она наклоняется, говорит тихо, только для него: — У них всегда так. Хаос. — Я читал, что это значит — они счастливы, — отвечает он. Она тихо смеётся, почти вздыхает. — Ты тому причина. Он пожимает плечами, позволяя себе чуть-чуть опереться на её тепло — так, чтобы грудь перестала ныть, как ноет всегда, когда её нет рядом. — Думаю, они сами разобрались. Юна смотрит на детей. — Ты хороший отец, — шепчет она. Он обнимает её за плечи, целует в лоб и улыбается, когда Шейн запрокидывает голову и смеётся так, как Дэвид, кажется, никогда раньше не слышал. — Я стараюсь.