Право на ошибку

Где-то в какой-нибудь душной, тесной клетушке наверняка сидит человек. А может, и не один. И они будут разбирать каждую игру между Ильёй Розановым и Шейном Холландером по секундам, пытаясь выстроить хронологию — в какой точке своих отношений они находились в тот момент, когда выходили на лёд друг против друга. С этой игрой у них будет полный пиздец. — Да что за херня, — доносится от ворот Драпо. В голосе — капля тревоги, но в основном раздражение, пока Хейден кружит перед ним, отчаянно вспоминая, как вообще дышать диафрагмой. Он машет рукой — больше времени нет — и рвётся догонять Шейна. Никто не ожидал, что «Кентавры» так вцепятся. «Оттава» в этом сезоне словно переродилась — может, из-за почти сорвавшегося взлёта, может, потому что наконец-то собрали нормальную первую тройку. И да, с тех пор как Хейден торпедировал в медиапространство всю чёртову жизнь своего лучшего друга, всё стало адски неловко. Но это их первая игра после того самого инцидента со сливом, и такого ещё не было никогда. «Кентавры» идут как на войну. И дело не только в Розанове. Вот это-то и пугает Хейдена больше всего. Это не просто их с Шейном ссора, вывалившаяся на лёд. Шейну, как всегда, достаётся по полной — главная угроза матча, цель номер один для любой команды. Его встречают, он отвечает. Их привычный, почти интимный обмен ударами — в рамках нормы. Проблема в остальных. «Оттава» играет против Шейна так, будто он чужой. Они играют против «Вояджеров» так, будто это враг. Снова как с «Бостоном». Хуже, может быть. Потому что от «Бостона» они хотя бы знают, чего ждать. Есть тонкая грань между «хочу победить» и «мне нужно увидеть, как ты проиграешь». И сегодня они её даже не пересекли — они её, блядь, перелетели. Хейден смещается, чтобы перехватить Баррета до передачи от Розанова, но в последний момент отвлекается и видит, как Джей-Джей на долю секунды запаздывает с корпусом — и его плечом швыряет через борт прямо в техническую зону. — Упс, — бросает Розанов, проезжая мимо. Голос беззаботный, но на лице — холодное, откровенное презрение. Хейден почти уверен: Илья воспринимает то, как «Вояджеры» относятся к Шейну, гораздо болезненнее, чем сам Шейн. А Шейн воспринимает это чертовски лично. — Чёрт бы тебя побрал, Холландер, — бурчит Ганьон, только что отлетевший после столкновения с ходячим танком по имени Лапуэнт. — Может, отсосёшь ему и успокоишь его наконец?! Своих бить нельзя. Но Хейден едва сдерживается — особенно потому, что Розанов успевает врезать первым. Розанов отправляется на скамейку штрафников. Шейн выражает своё недовольство тем, что забивает первый гол. — Ты кусок дерьма, — говорит Хейден Ганьону на лавке. Он даже ошарашен тем, что тот выглядит оскорблённым. — Что? Они нас переезжают! — И это повод так разговаривать с капитаном? Хейдену становится дурно каждый раз, когда он думает о том, что в раздевалке считается нормой. Особенно потому, что большая часть сказанного — не из злобы. Просто та самая бытовая, привычная гомофобная хрень, которая звучит в любой мужской команде. И уже непонятно — это оскорбление или просто само собой разумеющееся. Наверное, если границы не видно, значит, это всё оскорбление. И он ненавидит мир. И себя — чуть больше — каждый раз, когда это всплывает. Поздравляю, Пайк. Ты всю карьеру вёл психологическую войну против крёстного отца своих детей. Во втором периоде Шейн и Розанов кружат друг вокруг друга — всегда в орбите, два безумца с гравитацией, настроенной на столкновение. В третьем Розанов выходит в большинстве, и шайба с его клюшки летит как ракета. Хейден опускается, перекрывает линию передачи — широко, низко — и всё равно не может остановить его мощь. Ни на секунду не сбавляет. Будто он не просто играет — будто доказывает что-то, используя любого, кто окажется на пути. Шайба звенит о щитки Хейдена, и прежде чем он успевает вынести её, Розанов уже здесь — рубит по голеням так, что боль мгновенная, электрическая, несмотря на всю защиту. Хейден почти падает, удерживает равновесие, и тут Розанов — сукин сын — наклоняется и шипит: — Разберись с этим сам. Или я разберусь. С одной стороны — справедливо. С другой... — Да пошёл ты, Розанов! Он толкает его — мимо. Розанов разворачивается и забивает. Секунда тишины. Потом с домашней лавки — рёв чистой ярости. Хейден его уважает за это. Сам бы так сделал, если бы мир давил на него шестимильной башней из одного секрета и одного человека. Но это не делает происходящее менее болезненным, когда ты по другую сторону. До конца — пять минут, а третья тройка «Кентавров» играет так, будто им нужно отыгрывать двойное меньшинство. Хейден уверен: его уже раз семнадцать рубанули в этом периоде. И ни одного штрафа. Да Розанов мог бы вытащить заточку из рукава, а судья бы только моргнул и сказал: «Аккуратнее с клюшкой». Будрам идёт на него — бёдра ровно, ноги расставлены, как амбарные ворота. Хейден слышит его дыхание — тяжёлое, как рык медведя за тонкой стенкой палатки — каждый раз, когда тот идёт в силовой. И даже Хаас, из всех людей, что есть на льду, всю возню в углу орёт что-то Шейну. Хейден замечает, как Шейн держит голову опущенной, взгляд в сторону, цепляется за игру и не даёт этому залезть под кожу. Если «Кентавры» — это зубы, то «Вояджеры» — кость. Ломкая, треснувшая кость. Хейден срывается за выброшенной шайбой и замечает Розанова, несущегося на него — лицо в красных пятнах, взгляд зафиксирован, словно он решил, что Хейден — последний человек на земле, к которому можно проявить хоть какую-то пощаду. Удар получается мощным — скорее не атака, а заградительный манёвр, чтобы шайба не досталась «Вояджерам». Борт дрожит ещё долго, и у Хейдена из груди вырывается почти детское «уф», которое, он надеется, тонет в рёве трибун или хотя бы в потоке русского мата, который Розанов выплёвывает ему в лицо. И вот в чём дело — Хейден знает: Илья злится не из-за видео. Это уже пройдено. На льду у него есть все причины мстить, но он этого не делает. Он вообще не может злиться. Шейн несчастен. И сколько бы Хейден ни пытался, он не может донести до этих идиотов, что ничего, блядь, не изменилось. Шайба постоянно в движении, но на клюшке «Вояджеров» не держится больше секунды. Хаас и Розанов контролируют среднюю зону так, будто у них патент. Любая попытка выброса — перехват, блок, или, как у Джей-Джея, шайба в грудь. И всё равно Шейн пробивается и забивает победный. Финальная сирена завершает бойню — худшую за долгое время для обеих сторон. В раздевалку они заходят как люди, которых пережевали и выплюнули на асфальт. Подначки звучат, но это не те — не лёгкие, послематчевые, победные. В них нет смеха. Хейден запихивает щитки в сумку и садится рядом с Джей-Джеем, который сидит, уткнувшись лицом в перчатки. Конечно же, первым открывает рот Ганьон. — Холландер, может, в следующий раз удержишь своего бойфренда подальше от большинства? — бросает он, срывая изоленту с клюшки. Где-то в углу Маклин кашляет смешком. Будто их не размазали все подряд. Шейн поднимает голову, смотрит чуть в сторону, не встречаясь взглядом. — Они сыграли лучше, — говорит он ровно. — Это на нас всех. Нам повезло. Нужно быть лучше. Сухо. Как по методичке тренера. Ганьон кривится, будто разочарован отсутствием драки. — Ну да. Только, может, если бы ты был сосредоточен, а не... Он неопределённо машет рукой и посылает преувеличенный воздушный поцелуй. Хейден резко срывает ленту со своей клюшки. — Мы правда сейчас это будем обсуждать? — тихо, но достаточно громко. Ганьон пожимает плечами, оглядывает раздевалку, прикидывает поддержку. Сегодня её, похоже, больше обычного. А обычно — это больше половины комнаты. — Просто говорю. Личные дела — не на лёд. Шейн молчит. Встаёт. Поворачивается к ним спиной и медленно, аккуратно расстёгивает клипсы защиты. — Не будь мудаком, — говорит Хейден. — В следующий раз наберём больше очков. — Лучше бы набрали. Иначе нам конец. Хейден даже думать об этом не хочет. Он хочет побеждать потому, что хочет побеждать. А не потому, что иначе Шейна выставят на заклание. Чёрт. Нужно что-то делать. Шейн стоит перед своим шкафчиком, смотрит внутрь, щёки напряжены, челюсть ходит. Он не столько переваривает происходящее, сколько впитывает его. На мгновение Хейдену кажется, что он способен выпотрошить Ганьона осколком лезвия. Вместо этого он спокойно собирается и уходит в душ — подальше от всех. — К чёрту. Все идём выпить, — резко говорит он, когда возвращается. Вина и злость кипят слишком долго. Нужно всё это разрулить. Нужно вернуть всё… к норме. Только вот проблема в том, что норма — и есть проблема. Андропов насмешливо хмыкает: — Думаю, Холландер предпочёл бы снова трахнуться с Розановым. Хорошо, что нам теперь участвовать не надо. — Заткнись, еблан! Хейден быстро пишет Джеки — с отчаянным облегчением осознавая, что женился на женщине, которая была бы злее, если бы он не потащил парней чинить этот бардак. Он бросает взгляд на Шейна, когда тот выходит из душа — уже одетый, руки скрещены, челюсть всё ещё сжата. И думает, как, чёрт возьми, уговорить его пойти с ними. В итоге переживать не приходится. Через час, когда они вялой, уставшей толпой выползают на парковку, Шейн словно в тумане — рассеянный, отсутствующий. И они почти врезаются в Розанова, который стоит, прислонившись к фонарному столбу. Дым сигареты клубится вокруг его головы. — Да вы издеваетесь?! — Хейден хватается за грудь. — Мать твою, Розанов! Ты меня до инфаркта довёл! — Вы все, блядь, неженки, — лениво тянет Илья, затягиваясь и ухмыляясь так, как умеет только этот мелкий засранец. Очень полезно. Просто охренеть как полезно. Можно забыть про кошмары, где Илью убивают мужики в этих пушистых чёртовых ушанках — он, кажется, умрёт на парковке в Монреале. Все взгляды автоматически соскальзывают к Шейну. Тот прочищает горло. — Серьёзно? Илья пожимает плечами, расслабленный до неприличия. — Это не вопрос. Все вы. Кроме Холландера. И, может, Пайка. Хейден фыркает. — Самое приятное, что ты мне когда-либо говорил. Усмешка Ильи становится шире. Драпо одновременно рычит: — Да пошёл ты, Розанов. Илья приподнимает бровь. — Всё нормально. Я и не жду большего от сборища гомофобных мудаков. — Илья… — предупреждает Шейн, голос натянут до предела. Розанов играет с огнём. Но Джей-Джей выпаливает: — Да пошёл ты! Нам плевать, что он гей! Хейден едва не расплывается в торжествующей ухмылке. Конечно, Джей-Джей. Кто ещё так элегантно вывалит их вину на серебряном блюде? Им не плевать. Ни на одно, ни на другое. Улыбка Ильи превращается в самодовольную кривую. — Рад слышать. Значит, проблема во мне, а не в моём члене. Шейн прижимает ладонь к виску. — Пять минут. Ты можешь прожить пять чёртовых минут... Он осекается, взгляд мечется к лицу Ильи. Хейден чувствует, как у него сжимается грудь. Это какой-то безумный тест на доверие. Илья поднимает руки ладонями вперёд. — Перемирие. Сегодня пьём. Вы знакомитесь со мной. В следующий раз я смогу вас обыграть без этой чёртовой драмы. — Да пошел ты нахуй! — рычит Андропов. И всех удивляет, когда Шейн кивает. — Это хорошая идея. Илья косится на него. — Не смотри так удивлённо. Чудеса случаются. Драпо скрещивает руки. — Мы не будем с тобой пить, Розанов. Улыбка Ильи становится хищной. — Значит, всё-таки моего члена боитесь. — Господи, — бормочет Хейден, потирая виски. — Решение принято: один раунд за счёт Розанова, и расходимся. Илья делает лёгкий, самодовольный жест — разумеется. — Слушайте своего ассистента капитана. Иногда он бывает прав. Шейн щиплет переносицу. — Помнишь разговор про «уйти на пике»? — Да. Скучно, — отвечает Илья. И Шейн — и Хейден — не могут удержаться от усталого, обречённого смешка. — Так… куда мы вообще идём? — спрашивает Джей-Джей. Он хотя бы пытается. — Я знаю одно место, — предлагает Илья.

***

Вот в чём дело: Хейден никогда раньше не оказывался в такой ситуации. Никогда. И он даже не про этот конкретный уровень разрушения — почти чернобыльский — чужой жизни. Вообще. Он ладит почти со всеми. У него идеальная жизнь. Идеальная семья. Да, он старается, но многое даётся ему легко. Всё словно само становится на свои места, без особых усилий. Джеки — огромная часть этого, он знает. Но он всегда старался идти ей навстречу, и, кажется, справляется неплохо. Он просто любит людей. Он любит свою жену. Любит детей. Любит семью. Любит Шейна. Он любит — не «одобряет», и это важно — чёртова Илью Розанова. У него нет врагов. Нет затяжных конфликтов. Он не помнит, когда в последний раз по-настоящему злился. Хотя нет. Было. Это был Илья. И это тоже одна из тех вещей, за которые он ему не нравится, а он его именно любит. Суть в том, что он не знает, как переварить то, что происходит сейчас. Он не знает, как справиться с тем вредом, который причинил. Он не знает, как жить с мыслью, что никогда не был Шейну таким хорошим другом, каким считал себя. И все, блядь, так добры к нему. Потому что он Хейден. Потому что ему всё даётся легко. Даже прощение, похоже. Он, чёрт возьми, благодарен Клиффу Марлоу — из всех людей — и его так тошнит от вины, что он перестаёт спать, пока Джеки не заставляет его принять одно из снотворных, которые доктор выписал ей после рождения Артура. Илья начинает присылать ему переведённые с русского статьи: про гея-профессора из крупного московского университета, про пару лесбиянок-поп-звёзд, про актёра, который, судя по всему, спит со всеми коллегами по съёмочной площадке вне зависимости от пола. Мол, смотри. Успокойся. В России есть квир-люди. Они живы. Всё нормально. Хватит драматизировать. Только Хейден проваливается в чёртову кроличью нору. Другие статьи. Другие отчёты. Многие — критичные. Слишком многие — требующие ужесточений. Он лежит в своей идеальной постели, в своём идеальном доме, с идеальной семьёй — и мучает себя мыслями о том, что могло бы случиться. Или что всё ещё может случиться, если Илье придётся вернуться. Потом он переключается на статистику преступлений на почве ненависти в Северной Америке. В спорте. В Канаде. В Монреале. Да, цифры лучше, чем в России. Но всё равно слишком высокие. Потом он начинает представлять в этих заголовках Шейна. И у него срывает крышу.

***

В плане Ильи есть фундаментальная ошибка. Хейден не уверен, осознали ли её он или Шейн — но он её видит. Парни зацепились за Розанова как за главного злодея. Это вытаскивает наружу всю тёмную, мерзкую, накопленную злость — потому что теперь у них есть удобный предлог для своей предвзятости. В лучшем случае их капитан гей и просто ужасно выбирает мужчин. В худшем — их смертельный враг прорвал оборону и развратил главнокомандующего. Это настолько тупо, что даже смешно. «Познакомьтесь со мной» — вот что стоит за предложением выпить. Узнайте меня как партнёра Шейна, а не как того парня, которого вы ненавидите. И, если честно, это не самый плохой план. С Хейденом ведь сработало. Нет, проблема в другом — и его искренне поражает, что ни один из них этого не видит. Хейден, возможно, принял откровение про Розанова не лучшим образом, но он не был полным ублюдком. И он ни разу не обращался с Шейном так, как остальные. Он не сделал достаточно, чтобы это остановить — и это его вина. Но он не был активным участником. За исключением, может, Джей-Джея — который и так ходит по тонкому льду — о других этого не скажешь. «Познакомьтесь со мной. Узнайте меня как партнёра Шейна». Прекрасная идея. Если не считать крошечной детали: Илья их всех терпеть не может. Да, сейчас он явно пытается играть по правилам Шейна. Но Хейден не верит, что это надолго. И ему до болезненного любопытно — найдётся ли хоть кто-то, у кого хватит яиц сказать Илье то же дерьмо, что они швыряют в лицо Шейну. Шейн в основном молчит. Он втягивается в себя, удваивает усилия, старается доказать команде, что без него они бы не были там, где находятся. Его злость — короткие, сжатые вспышки, которые чаще всего просто игнорируют. Хейден не верит, что такая пассивность продлится долго, если они полезут к Илье. Не со стороны Шейна. А если они полезут к Шейну — Илья пойдёт по головам, крови не избежать. И Хейден поможет ему. И как, чёрт возьми, их жизнь стала вот такой? Почему люди просто не могут быть спокойными? — Это ужасная идея, — говорит Шейн так, будто его сознание слегка отстало от тела. Он зажат между Ильёй и Хейденом в такси — десять минут до «места», которое Илья загадочно назвал своим. Они расселись по трём машинам: часть парней под разными предлогами свалила домой, предпочтя проигнорировать оливковую ветвь, которой им практически угрожают. Джей-Джей встречается взглядом с Хейденом в отражении стекла. Плечи у него подняты к самым ушам. — Можем вернуться к моему первому плану, — легко предлагает Илья, но в глазах — острота. Шейн щиплет переносицу. — Ты не будешь натравливать банды на мою команду. Ты даже никого из банд не знаешь. Это нелепо. — Возможно, знаю. — Большой палец Ильи медленно выводит круги на запястье Шейна. — У Кроуэлла не осталось бы коленных чашечек, если бы это было так, — отвечает Шейн ровно, но в уголке губ мелькает тень улыбки. Джей-Джей неловко прокашливается, ёрзает на переднем сиденье. — Э-э… он всё ещё к тебе лезет? Илья держит руку Шейна у себя на коленях, пальцы переплетены. — Ммм. Нет. Шейн его шантажировал. — Он наклоняется, губы почти касаются уха Шейна. — Это было очень сексуально. Хейден сглатывает и отворачивается к окну. «Сексуально» и «Шейн» — слова, которые у него в голове не складываются. И не только потому, что Шейн ему почти как брат. У него есть глаза. Он может объективно оценить внешность человека. Шейн милый. Он не сексуальный. Илья красивый. Тоже не сексуальный. — Ты что сделал?! — Джей-Джей разворачивается так резко, что едва не душит себя ремнём безопасности. Уши Шейна краснеют. — Никакого шантажа не было, Илья, прекрати это всем рассказывать. — Что это было сексуально? — Илья повышает голос нарочито громко. — Было! — Пожалуйста, перестань говорить «сексуально» на людях, — Шейн съезжает ниже на сиденье. — И про шантаж тоже. Он пытался шантажировать нас. Я просто… не позволил. Взгляд Ильи задерживается на затылке водителя, а мягкое выражение лица перетекает в знакомую ухмылку. Он подмигивает Хейдену, и у того неприятно проваливается живот. Сукин сын. Он прекрасно понимает, что делает. Сколько времени пройдёт, прежде чем заголовки запестрят чем-нибудь вроде «Босс MLH пытался шантажировать каминг-аутнувшихся суперзвёзд»? Легко думать об Илье как о взрывоопасной смеси сарказма и грубой силы — особенно рядом с Шейном, который осторожен и выверен в каждом слове. Но стоит Хейдену вспомнить, как Илья специально спровоцировал его на драку из-за той чёртовой вазы. И зачем он это сделал. Безрассудство — это оружие, которым Илья владеет с пугающей точностью. И никогда не направляет его на тех, за кого взял ответственность. Может, всё-таки не будет катастрофы?

***

Следуя туманным указаниям Розанова, они оказываются у неприметной двери к югу от реки. Когда все выгружаются, Драпо спрашивает: — Мы что, идём в русский бар? Нас там пристрелят? — Может, это даже улучшит твою игру, — спокойно отвечает Розанов, выдерживая его взгляд. — Но нет, это не русский бар. Чувствительным мальчикам вроде вот этого, — он кивает на Хейдена, — нужны безопасные пространства. Хейден может только рассмеяться. Альтернатива — реально врезать. — Я тебя перепью, как подростка, Розанов, — заявляет он слишком громко, но это хоть как-то разряжает воздух. Хотя он знает, что не перепьёт. Он видел, как Илья три часа подряд опрокидывал чистый крепкий алкоголь и едва хмелел. Первый раунд — водка, конечно же. Разливают её театрально, в огромные ледяные шоты из глыбы льда, будто цирк заказал реквизит специально. Хейден узнаёт ловушку, когда видит её. Глотает обжигающую жидкость, игнорирует нервный тик на губе Ганьона и замечает, как напряжение в лице Ильи спадает всего на градус. Мастер-класс по управляемому хаосу. А Шейн — каменное лицо, кружит вокруг стола, не позволяя себе полностью расслабиться. Он тот, кого хочешь рядом в бунте. И тот, кого хочешь рядом, когда придётся разбираться с последствиями. Но это для него за гранью зоны комфорта. Для обоих, наверное. — Пей, Монреаль! — Розанов хлопает ладонью по столу, расплёскивая немного из каждого стакана. — Давай, засранец, — отвечает Хейден. Опрокидывает один, потом второй. На вкус — ледяной антифриз. Он умудряется не закашляться. Розанов посылает ему воздушный поцелуй. Хейден показывает средний палец. Это похоже на химический эксперимент. Чем больше они пьют, тем меньше позируют, тем быстрее команда распадается на привычные схемы — только теперь под ними течёт что-то новое. Он не уверен — это новая война или последствия уже случившегося перемирия. Джей-Джей, как всегда первым теряющий тормоза, наклоняется через стол: — Так… почему Холзи? Я думал, ты нас ненавидишь. Он хотя бы старается держаться нейтрально. Розанов пожимает плечами. — Это лёгкий вопрос. Вас всех очень легко ненавидеть. Смех Шейна вырывается резко, почти лаем — первый настоящий звук за весь вечер. — С этого начнём? Хейден — миротворец по натуре и практически не чувствует стыда, но всё равно переводит взгляд с Шейна, который закрывает лицо ладонью в лёгком отчаянии, на Розанова, который разливает следующий раунд с почти религиозной торжественностью. Драпо набирается смелости: — Ладно, Розанов. Хотя бы напои нас прежде, чем оскорблять. — Это вообще-то не вопрос, — вмешивается Хейден. — Монреаль и Бостон ненавидят друг друга всегда. Ты до сих пор истекаешь золотом, даже если стал канадцем. Илья согласно пожимает плечом. — Ты реально переехал в чёртову Оттаву ради Холландера? — спрашивает Андропов так, будто у него сейчас мозг расплавится от напряжения. — Не будь идиотом, — Илья закатывает глаза и хлопает ресницами. — Я сделал это, чтобы быть ближе к тебе, Энди. Лицо Андропова искажается. — Да пошёл ты, хуесос. Илья коленом касается бедра Шейна, словно перехватывая холодную ярость, сменяющую его неловкость. — Да, — смеётся он, подзывая ещё шоты. — Топ-три игрока лиги любят сосать член. Может, попробуешь? Вдруг станешь хотя бы наполовину приличным игроком. Хейден не знает, что смешнее — лицо Андропова или Джей-Джей, который захлёбывается водкой от смеха. — Предупреждаю, — спокойно говорит Хейден. — Следующий, кто решит быть гомофобным мудаком, познакомится головой с той стеной. Он кивает на кирпичную кладку. Большинство парней неловко ёрзает. — О нет, не останавливай их, Пайк. Меня это заводит. Прямо твердею, — Илья делает откровенно намекающий жест рукой, мгновенно поднимая давление за столом. — Илья, блядь, боже! — рявкает Шейн. — Прости, прости. Не могу удержаться. С ними слишком весело играть, — Розанов улыбается — медленно, по-настоящему — и поднимает стакан. — Вы хотите знать, почему я ненавижу Монреаль? Вопрос риторический, но все наклоняются вперёд, будто им снова по семь лет и шаман у костра собирается рассказать страшную историю. Илья разваливается в кабинке, руки раскинуты по спинке дивана — полная расслабленность. Но Хейден замечает лёгкий тик в челюсти. Он играет роль. — Всё просто. Вы все одинаковые: красивые, дорогие зубы, маленькие собачки, огромные эго, да? Но, — и Хейден слышит, как в голосе появляется крючок, — на льду вы так не играете. Вы играете как стая. Вы выигрываете грязно. Но выигрываете. Его взгляд на секунду задерживается на Хейдене — в нём что-то вроде уважения. — Я это уважаю. Но это очень, очень раздражает. Джей-Джей заливается смехом. — Боже, это что, комплимент? Илья пожимает плечами. — Ближе вы уже вряд ли подберётесь, — сухо замечает Шейн рядом с ним. Хейден едва не давится водкой. Он переводит на Шейна дикий взгляд — они что, правда сейчас разыгрывают сценку? Но Илья кивает, даже не пытаясь отрицать. — Если бы мне не нравилось играть против вас, было бы скучно. Хорошо иметь врага, который старается. — Его лицо едва заметно смягчается, когда он смотрит на Шейна. — Но теперь вы все должны быть со мной милыми. Мой Шейн так сказал. Ганьон и Андропов переглядываются — явно недовольные, — но тут Шейн коротко, резко смеётся. — А вот хрен им, — бросает он. — В следующей игре мы вас размажем! — Нет, не думаю… — Не хочу тебя расстраивать, Розанов, но он прав, — пожимает плечами Хейден. — Мы вас выебем, — добавляет Джей-Джей, потом косится на Шейна. — Я правильно сказал? — Да, приятель, — сухо отвечает Шейн. — Нет, этого не будет. Я лучший игрок лиги. Значит, моя команда победит. — Чушь, — рычит Ганьон, грохнув пустым стаканом по столу. — Ты даже за этим столом не лучший. Розанов улыбается — медленно, по-акульи. Наклоняется вперёд, локти на липкой столешнице, понижает голос, будто собирается признаться в преступлении. — Думаю, лучший. — Да пошёл ты, Розанов. Шейн в десять раз лучше тебя... — взрывается Джей-Джей. Хейден складывает руки на груди, ухмыляясь широко и безрассудно. Илья Розанов — коварный сукин сын, и Хейдену это, чёрт возьми, нравится. — Ты хорош. Но не настолько. Шейн — машина. Взрыв перекрикиваний. Все говорят одновременно: Ганьон сыплет статистикой, Андропов орёт про большинство, даже Драпо, который когда-то заявлял, что ему плевать на «математику», пускается в тираду про показатель «плюс-минус» Шейна. — Так, стоп! — орёт Джей-Джей, хлопнув шотом по столу. — Шейн — это почему мы взяли Кубок два года назад. И за год до этого! — Ты же сломал запястье в полуфинале? — невозмутимо уточняет Розанов, словно это просто логический вывод. Джей-Джей вспыхивает. — Да потому что ты меня двуручным ударом рубанул, псих! Розанов пожимает плечом — ни капли раскаяния. Смотрит на Хейдена так, будто мысленно ведёт счёт. — Давай. Скажи мне, почему Шейн лучше меня. И это настолько азартно, что на секунду Хейден забывает: вообще-то они по одну сторону. — Во-первых, у него выше среднее количество очков за игру за карьеру. — Он играет меньше лет, — парирует Розанов, но ухмылка говорит: продолжай. — Вы в одном драфте были! — почти орёт Ганьон. — И я был выбран первым... — Ладно, но Кубков у тебя меньше, — выпаливает Андропов. Низкий удар, но чертовски удачный. Розанов моргает. — У него буквально на один больше. — Это всё равно больше, брат, — размахивает стаканом Драпо. — И на молодёжном чемпионате... — Я набрал больше очков, — спокойно отвечает Розанов. И да, в хоккейном отделе мозга Хейдена это подтверждается. — А кто выиграл? — торжествующе вопит Джей-Джей. Розанов снова пожимает плечами. — Канаде повезло. Судьи слабые. — И вообще, у Холландера лучше «клатч» в плей-офф, — Андропов загибает пальцы. — Каждый раз, когда мы летим, он нас вытаскивает. Три хет-трика в прошлом постсезоне. — Четыре, — поправляет Хейден и чувствует странную гордость. Розанов усмехается и, наконец, смотрит на Шейна. — Твои парни очень преданные, — говорит он так, что это одновременно и насмешка, и комплимент. Шейн красный — не от воды, которую пьёт вместо водки, а от того, что кучка идиотов устраивает в его честь фан-клуб. Он пожимает плечами. — Они не ошибаются. Я лучше тебя. Медленная, волчья улыбка Ильи не скрывает блеска удовлетворения в глазах. — Ещё по шоту? — невинно предлагает он. И пока парни громко и яростно перечисляют все причины, по которым их капитан — величайший игрок всех времён, они продолжают пить. У Шейна постепенно разглаживаются морщинки у глаз. А Хейден твёрдо решает никогда, ни при каких обстоятельствах не вступать в интеллектуальную дуэль с Ильёй Розановым.

***

Становится лучше. Совсем чуть-чуть. Если прищуриться. И повторять себе это снова и снова, как мантру. В раздевалке всё остаётся почти тем же, сколько бы Хейден ни пытался ставить всех на место. Разница лишь в новой, липкой разновидности глупости: «ну мы же не про Холландера, он не такой гей». Оправдание за оправданием. И Хейден уже хватается за любой, даже самый крошечный кусок тишины. Он ввязывается в три драки — когда Шейн не видит. Джей-Джей — в две. Их обоих вызывает руководство и устраивает разнос. Но на пару недель команда не забывает, как сильно они ненавидят Илью. Они просто вспоминают, насколько чертовски хорош Шейн. А потом Шейн спотыкается. Илья забивает. Монреаль вылетает из плей-офф. И карточный домик, построенный на стоическом умении Шейна неделями глотать их издёвки, рушится сразу после финальной сирены.

***

Хейден не удивляется, когда на следующий день после вылета от «Адмиралов» на его пороге появляется Илья. Немного удивляется он другому: Илья целует Джеки в обе щёки, обменивается с детьми каким-то до нелепого сложным, секретным «рукопожатие-плюс-танец», а потом с театральным жестом достаёт билеты в La Ronde. — Шейн в машине, — сообщает он ей. По какой-то причине — и стыдно, что он этого даже не заметил — все четверо детей уже одеты, обуты и готовы к выходу. — Увидимся позже, милый, — говорит Джеки, целуя Хейдена на прощание. Год назад он бы, возможно, изобразил хотя бы символический протест. Сейчас — просто кивает. — Пока, папа! — Веселитесь, — отвечает он, и голос звучит слабее, чем хотелось бы. Дверь захлопывается. — Он на меня злится? — спрашивает Хейден, как только они остаются одни. Шейн даже не зашёл. Даже не поздоровался. — Нет, — глухо отвечает Илья. — Он не хотел приходить. Сейчас в Монреале тяжело, но я заставил его пожалеть Джеки. Да уж. Четверо детей в парке аттракционов — это задача уровня сверхчеловека. Даже для его невероятной жены. — Но он расстроен? — Конечно, он, блядь, расстроен! — взрывается Илья. Хейден никогда не слышал его таким злым. — Как это исправить? Первый импульс — оценить ситуацию, прощупать почву, выстроить план. Но Илья уже на полпути через кухню, ходит туда-сюда, руки скрещены на груди, будто пытается физически удержать внутри себя кислотную ярость. — Он… чёрт! — Илья обрывает себя, замирает у окна над раковиной, уставившись в пустоту. — Он не разговаривает. Он не… — Он наклоняет голову, щурится, будто усилием воли может поймать ускользающую мысль. — Он не подпускает меня к себе. Хейден подходит к окну, встаёт рядом, так сжимает край столешницы, что формайка скрипит. — Это моя вина, — его голос настолько натянут, что звучит почти карикатурно. — Нет. Нет, — Илья качает головой. Он не злится на Хейдена. Или, по крайней мере, не только на него. — Ты этого не делал. — Пауза. — Они сделали. Хейден тяжело опускается на маленький деревянный табурет — тот самый, который когда-то собирал для детей, — почти надеясь, что удар по телу заставит мозг наконец заработать. — Он никогда таким не был. Господи, да это даже неправда. Шейн всегда умел держать себя в руках. Просто раньше он держал, а не стирал себя. — Он… — Илья начинает и вдруг закрывает ладонями глаза. — Он думает, что может всё исправить, если просто… вытерпит. — Глубокий вдох. — Но не может. И я не хочу, чтобы он терпел. Я хочу… — Слова ломаются. — Я хочу, чтобы ты сказал этим ублюдкам прекратить. Хейден пытался. Собрания. Разговоры один на один. Мотивационные вкрапления на тренировках. Пара прямых угроз. Несколько подбитых глаз. Но когда ты уже потерял раздевалку, многое не исправить. И Хейден знает: он опоздал. Он знает, что его образ «своих парней» всегда был хотя бы немного ложью. Он барабанит пальцами по коленям, задыхаясь в спертом влажном воздухе кухни, в вине, которая липнет сильнее запаха жареной курицы и средства для мытья посуды. — Я могу снова поговорить с тренером, — говорит он, но сам не верит в эту соломинку. — Твой, блядь, тренер не сделает ни хуя, — тихо отвечает Илья. — Ты это знаешь. Хейден знает. Культура идёт сверху. Всегда. — Илья… — Он вам всё отдал, — рычит Илья. — Что ещё вам нужно? Хейден понимает: Илья не ждёт волшебного решения. Он пришёл сюда, потому что ему нужно выплеснуть это с кем-то, кто любит Шейна, кто был рядом с ним в той раздевалке. И всё. Но, чёрт возьми, Хейден сделал бы почти что угодно, лишь бы дать ему ответ. — Илья… — Скажи мне! Что им, блядь, надо? Я проблема, да? Вы проиграли мне. Так что мне, нахрен, вам отдать, чтобы всё починить? Он разговаривает с человеком, который пошёл в бар в городе, который его ненавидит, с командой, жаждущей его крови, и спровоцировал комнату гомофобных придурков так, что они хотя бы на вечер вспомнили, кто их сюда привёл. Такое мужество заслуживает лучшего финала, чем этот. — Это не про тебя, — тихо говорит Хейден. — И даже не совсем про Шейна. — Тогда про что, блядь?! Я не понимаю! Здесь это законно! Я, блядь, выхожу за него! В чём проблема?! Хейден оседает на табурете, будто из него выкачали весь воздух. Илья уже не орёт. Он просто… устал. Лицо исчерчено линиями, вечная хмурая складка, но Хейдена убивает именно это — голая, беспомощная растерянность. Он хочет помочь. А у него только жалкая, парализующая вина. — Я не знаю, — выдавливает он. — Думаю, парни… чёрт, я никогда не думал, что это может стать настолько уродливо. — Он вдавливает ладонь в глазницу, так сильно, что перед глазами вспыхивают звёзды. — Я не знаю, что делать. Каждый раз, когда я пытаюсь, становится только хуже. Илья дрожит. Кожа вокруг ногтей изгрызана до мяса. Он снова начинает ходить — резкими, почти строевыми зигзагами от холодильника к двери в прихожую — и вдруг замирает, голова опущена, всё тело вибрирует от накопившегося бессилия. — Ты, блядь, не сдаёшься, Пайк, — говорит он. — Не сдаёшься. — Он оборачивается. Лицо красное, мокрое от злых слёз, и в его взгляде такое безумное отчаяние, что Хейден цепенеет. — Никому не важно, что я говорю. Я ещё один пидор, да? Ты можешь заставить их слушать. Улыбка у Ильи дикая, оскаленная — зубы и ярость, и отчаянная попытка защитить то, без чего он не выживет. Сердце Хейдена колотится. Он почти тянется к нему — положить руку на плечо, хоть что-то — но боится, что если двинется, просто развалится. — Ты не можешь так о себе говорить, — тихо произносит он. Илья коротко, резко смеётся. — Думаешь, мне не похуй? Я слышу это с возраста твоих детей. Мне насрать. Сердце Хейдена пропускает удар. — Это не значит, что это нормально! — Мне насрать! Всё, что имеет значение, — это он! — Ему повезло с тобой, — говорит Хейден. Это самое маленькое и самое честное, что у него есть. Илья смотрит на него — и отводит взгляд. — Этого, блядь, недостаточно, — выплёвывает он. — Я хочу, чтобы они истекали кровью. Хочу, чтобы они ненавидели меня настолько, чтобы оставили его, нахуй, в покое. Они уже пытались так. — Это так не работает, — Хейден хотел сказать мягче, но слова падают тяжело и глухо. — Слушай, я... И вдруг ярость Ильи срывается с крышки слишком резко. — Он боится сказать тебе, что хочет уйти. Голос низкий, ровный — страшнее любого крика. — Ты понимаешь, насколько должно быть всё хуево, чтобы Шейн Холландер возненавидел, блядь, хоккей? — дрожащий вдох. — Он остаётся только ради тебя. Хейдену становится плохо. — Ты не можешь вешать это на меня. — Могу. И да, пожалуй, может. — Он думал, что если выиграет для тебя ещё один, блядь, Кубок, ты снова его полюбишь. В признании Ильи есть что-то окончательно сломанное — и Хейдена это ломает тоже. Слёзы подступают сами. Как, чёрт возьми, они дошли до этого? — Я правда думал… — он закрывает лицо ладонью. — Чёрт, я не знаю, что я думал. Наверное, что парни просто перебесятся. Позлятся пару игр, а потом поймут, что всё как раньше. Я не… я не думал, что они реально отвернутся от него. Потому что он споткнулся. Потому что он оказался человеком. Потому что им нужен был повод. Илья смотрит на него — лицо мокрое, злое, взгляд слишком взрослый. — Они не остановятся, — говорит он. — Ты это знаешь. — Я поговорю с ними, — пытается Хейден. Он правда попробует. Он их разорвёт, если придётся. Но даже для него самого это звучит жалко. Он уже говорил. Илья качает головой. — Ты не починишь это. — Он не уйдёт из команды, — цепляется Хейден. — Не сейчас. Даже если захочет. Он слишком упрямый и... — Да ты, блядь, не понимаешь! — Илья с размаху бьёт ладонями по столешнице, голос отскакивает от плитки и стекла. — Вот этого я и боюсь! Я хочу, чтобы он ушёл, Пайк. Я хочу, чтобы он жил. Хочу, чтобы он вернулся домой. Хочу просыпаться рядом с ним каждое, блядь, утро. Понимаешь? Я не хочу, чтобы он просыпался по ночам в панике! Я не хочу, чтобы он, нахуй, оставался в Монреале! Вы его не заслуживаете! Это, кажется, самая длинная тирада, которую Илья когда-либо выдал ему за один раз. Хейден знает: Илья, возможно, не вкладывает в это «вы» лично его. Там есть нюансы — язык, эмоции, злость. Но он всё равно принимает это на свой счет. Это не неправда. Он сглатывает слёзы и кивает. — Хорошо. Хорошо, я поговорю с ним. Челюсть Ильи напрягается. — Ты однажды доверил мне самое важное в своей жизни. Теперь я доверяю тебе. Когда он придёт к тебе — ты будешь рад за него. — Хорошо, — шепчет Хейден. — Поклянись. — Клянусь.

***

Шейн уходит из «Вояджеров» в мае. Хейден тратит каждую свободную минуту, тренируясь улыбаться перед зеркалом. Он держит слово. Он убеждает Шейна, что рад за него — и почти убеждает себя, что не хочет сжечь этот город дотла каждую минуту каждого дня. Он никогда в жизни не презирал свою работу, свою команду и самого себя так сильно. В июне он открывает дверь — и у него, блядь, случается микроинфаркт. — Ублюдок, — говорит Клифф Марлоу, хмурясь поверх солнечных очков. — Э-э… — О! Привет, Клифф! — отзывается Джеки. — А ты, должно быть, Светлана! Какого чёрта Джеки на «ты» с Клиффом, мать его, Марлоу? И почему вообще? Русская… бывшая девушка Ильи?… стоит под руку с капитаном Бостона, мило улыбаясь. Хейден не понимает, кто из них пугает его больше. — Э-э… заходите? — выдавливает он. Почему они здесь? Что вообще происходит? Марлоу одет так, будто ограбил каталог Vineyard Vines, а Светлана — словно только что вышла из Hermès. Мозг Хейдена окончательно плавится, пока Джеки величественно проводит весь этот цирк на кухню. — Мы принесли бабку, — говорит Светлана так, будто этим всё объясняется, и вручает коробку размером с двух его детей вместе взятых. Она ослепительна — так, что столешницы выглядят дешёвыми, а лампочки кажутся накачанными транквилизаторами. Марлоу переступает порог, снимает очки. Тишина, которая повисает, наполнена осуждением — но не злым. Это больше похоже на тот случай, когда приятель-механик его отца застал Хейдена за попыткой склеить щуп в своей первой машине суперклеем. Взгляд в стиле: «Сынок, я знаю, что ты натворил, ты идиот, но сдавать тебя не буду». Светлана аккуратно высвобождает руку из-под локтя Марлоу — явно проделывала этот дипломатический танец уже тысячу раз и теперь лишь слегка скучает. Обнимает Джеки, потом Хейдена — крепко, неожиданно тепло. — У вас красивый дом. Пахнет корицей и… — её нос чуть дёргается. Она наклоняется ближе, глаза блестят. — Lysol? Он пожимает плечами. — Четверо детей. Либо так, либо выращивать их в чашке Петри. На долю секунды Хейден думает: вот оно. Отряд ликвидации. Неизбежная расплата. Может, в России так и делают? Нет. Илья не из тех, кто отдаёт убийства на аутсорс. — Зачем вы здесь? — спрашивает он, слыша в собственном голосе нытьё и уже морщась от взгляда, который на него бросает Джеки. — Господи, помоги «Вояджерам», если теперь ты их мозг, — бросает Марлоу. Хотя… у Хейдена минимум на десять нейронов больше. Наверное, даже больше! — Нам нужно начинать планировать. — Нам? — Он моргает. — Планировать что? — Июль? Свадьбу? — Что? — Ты шафер Шейна, — медленно произносит Марлоу. — Я? — Он что, правда? Шейн его пригласил, они даже что-то обсуждали, но… Хейден вытаскивает телефон. Шейн берёт трубку на четвёртом гудке. — Я твой шафер? — голос предательски ломается. — Разве не очевидно? — медленно отвечает Шейн. — О… Что-то в его тоне заставляет Джеки мгновенно оказаться рядом. — Милый? — Я в порядке, — шмыгает Хейден. Он быстро извиняется перед Шейном, что «побеспокоил», кладёт трубку — и тут же, посреди собственной кухни, начинает рыдать.