Право на ошибку

Дэвид уже и сам не понимает, как так вышло, что ложиться спать они стали где-то между двумя и четырьмя часами утра. Никто уже не бодрствует, чтобы Юна могла словесно кого-нибудь распотрошить, но это её не останавливает: она жжёт свет на кухне, сидя за столом, склонившись над пухлой папкой с контрактами и планами военных действий. Дэвид помогает чем может: готовит, убирает, разминает ей плечи, пока она по четыре часа висит на телефоне, торгуется, шантажирует и унижает одни из самых успешных рекламных агентств на планете. В повседневной жизни они мало что могут изменить для Шейна. Но если хоккей пропитан предвзятостью, то пусть он хотя бы не дотянется до его амбассадорских контрактов — чёрта с два. Компании хотят денег — вот и всё. А Шейн приносит очень, очень много денег. — Я понимаю, миссис Холландер, — обычно тянет кто-нибудь на том конце провода. — Мы полностью поддерживаем образ жизни Шейна, это не изменилось. Но когда мы подписывали контракт, он играл за «Монреаль»… мы просто чувствуем… До слова «просто» доходят почти все. Дальше — редко кто осмеливается. Дэвид ещё никогда не чувствовал себя настолько беспомощным. И не уверен, что справляется с этим так достойно, как хотел бы. — Милая, — он наклоняется и целует Юну за ухом. — Пойдём спать. Это никуда не денется до утра. Он старается, правда. Но выгнать из живота это липкое, тягучее чувство почти невозможно. На вкус — как металл барной стойки и озон, вязкий, тревожный осадок на нёбе. Мир стал другим — едва заметно, но ощутимо — с тех пор, как Шейн перестал быть абстрактной идеей и стал мишенью. Пресса, публика… любой человек с интернетом и двумя свободными нейронами считает своим долгом высказаться, и большинство этих мнений — мусор. Их ребёнок уже седьмую неделю подряд в трендах, и каждый сигнал нового письма в почте Юны звучит как тиканье бомбы. Она всегда оставляет за собой последнее слово в разговоре. А потом сидит, потемневшими, почти дикими глазами обводит край кружки, будто чертит на нём воображаемые карты. Она не плачет. Это скорее ярость — сдержанная, удушливая, настолько достойная, что ему даже немного страшно. Она проверяет телефон, губы сжаты так, будто спорят сразу в нескольких направлениях, и издаёт звук — не то рычание, не то мурчание. — Четырнадцать PR-команд, Дэвид. И ни у одной не хватает смелости сказать это вслух. Если бы ему платили доллар за каждую уборку после полуночного мозгового штурма, они давно могли бы купить себе собственную чёртову хоккейную лигу. — Это только начало, — он пожимает плечами. — Дай им время. Пусть покрутится. Она поднимает на него взгляд — глаза холодно блестят. — О, я дам покрутиться. Я закручу это так, что влетит в грёбаный вулкан. В следующий раз, когда какой-нибудь придурок «потеряет» дедлайн, я сама солью переписку. Он открывает рот, чтобы сказать, что это плохая идея, но она уже не слушает. В следующую секунду снова нависает над ноутбуком, вытаскивая таблицу контактов. Ряды корпораций — благопристойных, прогрессивных на словах — и ни одной настоящей поддержки среди них. Дэвид тянется через неё и захлопывает крышку ноутбука. — Спать, — говорит он, большим пальцем разминая тугой узел у основания её шеи. — Завтра ребята придут на завтрак, и мне бы хотелось быть хоть немного похожим на функционирующего человека. Она шлёпает его по руке, но тут же с тихим вздохом подаётся навстречу его прикосновению. — Сейчас приду. Ага. Слышал уже. Ладно. Поехали. Они давно не дети, но подхватить её на руки так же легко, как и раньше. Он прижимает её к груди, укачивая, как когда-то. Она вцепляется в его рубашку, вяло пытаясь вырваться. — Дэвид! — Юна, — он целует её в висок, лавируя между столом и стульями. — Твоя война подождёт до утра. Она утыкается лбом ему в плечо, сдаётся. — Ладно. Но встанем рано. — Как скажешь, милая.

***

Утром всё кажется гораздо менее катастрофичным. Чудо, что делает с человеком несколько часов сна. Дэвид просыпается первым — как всегда. Перекатывается с кровати в холодный воздух отработанным движением, чтобы спина не устроила бунт. Бредёт по коридору, забирает газету, ставит кофе. За кухонным окном мир светится предрассветным золотом, мягким по клумбам. Он стоит так долгую тихую минуту, обхватив ладонями горячую кружку, и даёт разуму заняться тревожной арифметикой родителя, который не знает, что принесёт сегодняшний день. Юна появляется точно по расписанию: босиком, с заплетёнными косами и очками на кончике носа. Без слов забирает у него кружку, делает глоток, вздыхает. Вот их настоящий брачный контракт — негласное правило, кто получает первую кружку, а кто варит следующую. Сначала они не разговаривают. До восхода солнца Юна не любитель слов, а Дэвиду вполне достаточно звона ложек и мягкого гула батарей. Он вытирает пролитую смесь для протеиновых панкейков, когда слышит, как на подъездной дорожке скрипят шины. — Быстро доехали, — говорит он. Юна только приподнимает бровь, но уголок её рта дёргается в улыбке. Ребята заходят вместе — теперь всегда вместе — оставляя за собой мокрые следы и новую, лёгкую радость. Илья в совершенно непрактичной кожаной куртке, а Шейн выглядит куда спокойнее, свободнее — словно сбросил с плеч груз обязательств перед командой, которая его унизила и предала. Аня семенит следом и сразу направляется к своему ящику с игрушками. Илья сгребает Юну и Дэвида в одни из своих восторженных медвежьих объятий, а Шейн, с нежной улыбкой качнув головой, начинает наливать всем кофе. Они выглядят хорошо, думает Дэвид. Лучше. У Шейна во взгляде — отдохнувшая открытость, а у Ильи даже привычная упрямая складка между бровей чуть разгладилась — будто что-то жёсткое внутри наконец отпустило. — Выспались, мальчики? — спрашивает Юна, полная тревоги, даже когда сама едва держится. Илья пожимает плечами, изображая безразличие, но бросает на Шейна выразительный взгляд и не может скрыть зачатка улыбки. — Не спали, — говорит он. — Скажи им, Шейн. Шейн прочищает горло, крутит ручку кружки и не совсем встречается взглядом с Дэвидом. — У меня, возможно, будет шанс играть в следующем сезоне, — говорит он так, будто думает, что это неожиданность. Будто существует вселенная, где Шейн Холландер не устроил бы аукцион за себя в ту же секунду, как стал свободным агентом. Руки Дэвида начинают дрожать, когда он ставит на стол гору панкейков. Он опускается на стул, слишком захлёбываясь воздухом, чтобы позволить себе надеяться, что удача наконец-то поворачивается к ним лицом. — За «Оттаву»? — Да. — Шейн теребит край рукава. — Есть свободные места. Им нужно только разобраться с бюджетом и прочим. — Уже разобрались, — отмахивается Илья, придвигая к Шейну кружку кофе с таким изяществом, будто он официант в пятизвёздочном ресторане. — Я сказал, что согласен на снижение зарплаты. — Что? Почему? — брови Шейна взлетают вверх. — Ты себя обесценишь как игрок! Ты потом никогда не выбьешь такие цифры, если только не выиграешь Кубок и... — Мы выиграем много Кубков, — перебивает Илья, толкая его плечом. — А потом я уйду на пенсию. — Но... — Не знаю, в курсе ли ты, — Илья наклоняется через стол, заговорщически шепчет, крадя кусок панкейка прямо с тарелки Шейна, — но я собираюсь выйти замуж за очень богатого, очень красивого мужчину. Он будет меня баловать и содержать так, как я привык. Шейн закатывает глаза, но улыбку спрятать не может. — О, правда? — Да. — Илья серьёзно кивает, слизывая сироп с большого пальца. — Я стану WAG. И ты будешь оплачивать мне волосы, ногти и... — Эти ногти? — Шейн тянет за один из его пальцев, потом наматывает на палец непослушный локон. — И эти волосы? — Да. — Илья перехватывает его руку и целует ладонь. — А я буду готовить тебе, организовывать людей, чтобы они убирали, и давать тебе много-много... — Можешь замолчать! — Шейн щёлкает его по уху. — Массажа ног, — ухмыляется Илья, уворачиваясь. — Придурок, — щеки Шейна розовеют. — Так… конец июля? — осторожно спрашивает Дэвид, возвращая разговор к делу, пока Юна молча подвигает сироп ближе к руке Ильи. — Это пока что обсуждается, — кивает Шейн, машинально поправляя воротник Ильи. — Скрестим пальцы. — Я же сказал, — пожимает плечами Илья, снова утаскивая сироп. — Всё уже решено. Мы будем первыми мужьями, которые выиграют Кубок вместе. Юна шумно втягивает носом воздух и тянется к ноутбуку. — Мам? — хмурится Шейн. — Не обращай внимания, милый, — отвечает она, бешено печатая. — Я просто пишу Rolex, чтобы они шли на хуй.

***

За неделю до свадьбы Дэвид помогает Шейну расставлять схемы во дворе их с Ильёй дома — держит компанию, пока Светлана и Саша «одалживают» Илью для «чрезвычайно важных покупок». Илья выглядел так, будто его похищают: его буквально выволакивали из дома, а он оглядывался, как заложник. — Я обновил таблицу, — вдруг говорит Шейн, почти ни с того ни с сего. Они вместе перетаскивают огромную тяжёлую кадку от патио к дальней стене, чтобы освободить проход в дом. Камень шершавый, земля влажная, мышцы ноют. — Тебе и маме стоит посмотреть. Когда будет время. Там новая вкладка. Это… там много. Лучше сесть. К этому моменту Шейн уже, кажется, исчерпал все возможные цвета для своих вкладок. — И для чего эта? — Дэвид позволяет себе лёгкую насмешку. Ему казалось, учесть уже нечего. У Ани, например, есть собственная вкладка — с очень, очень конкретными указаниями по питанию. Шейн старательно избегает его взгляда. — Я назвал её… «Протокол Ирины». Дэвид замирает. В груди что-то холодеет и расползается. Кадка выскальзывает из рук, глухо падает, рассыпая землю ему на ботинки. Он даже не пытается её убрать. Шейн ставит свой край и машинально стряхивает грязь с ладоней. Он спокоен. Голос ровный. Ни паники, ни надрыва — только серьёзность, которая говорит Дэвиду всё. — Ему на прошлой неделе поставили диагноз — депрессия. Горло сжимается так, что невозможно сглотнуть. Пальцы впиваются в край камня, пока не начинает ломить. — У него есть терапевт. Ему назначают препараты. И… и он сохранен. Но он сказал, что, может быть, однажды он может стать… не сохранным. Как его мама. И… — Шейн глотает воздух. — И это не будет как в прошлом году. Он не сможет отдалиться и прятать всё от меня, как раньше. Я буду рядом. Я буду за ним смотреть. Но если я вдруг уеду… или… не знаю… если что-то случится… — Шейн наконец встречается с ним взглядом, и Дэвиду приходится отвернуться, часто моргая. — Тогда вы должны знать, что ему будет нужно. Дэвид перебирает в голове кусочки — и неожиданно легко складывает их в цельную картину. Они знали, что Илье тяжело… Господи, конечно знали. Признаки были всегда. Просто карта его прошлого постепенно становилась чётче. Он смотрит на Шейна — тот держит лицо с выученной пустотой, которая обманула бы кого угодно, кроме отца. — Он с тобой разговаривает? — тихо спрашивает Дэвид. — Обо всём? Хорошо, что есть терапевт. Честно говоря, вот это — единственный сюрприз. — Не полностью. Но больше, чем раньше. Он… — Шейн обрывает себя и пожимает плечами. — Ему тяжело. Ему не нравится, когда он видит, что мне больно из-за этого. Конечно. Илья прирожден опекать, как бы ни притворялся ураганом. — Думаешь, он позволит нам помочь? — спрашивает Дэвид, опускаясь на колени и собирая рассыпанную землю голыми руками. Уголок рта Шейна дёргается — почти смешок. Плечи чуть опускаются. — Он уже позволяет, пап. Я даже не поблагодарил вас за это. — За что? — За то, что вы его любите. — Голос срывается. — Меня раньше пугало, насколько он был один. Я ненавидел мысль, что никто больше не знает того мужчину, которого знаю я. У Дэвида ноет грудь. — Сынок… за это не благодарят. Его очень легко любить. — Да. — Шейн шмыгает носом, проводит рукой по лицу, размазывая грязь по щеке вместе со слезами. Что-то яростно-защитное поднимается в Дэвиде, когда он смотрит на своего сына — такого взрослого, и всё равно такого маленького. — Шейн… Он встаёт и притягивает его к себе, чувствуя лёгкую дрожь в плечах. Ладонь ложится на затылок — так же, как когда Шейн был ребёнком. — Всё будет хорошо, сын. Вы не одни. Ни один из вас. Их мир стал намного больше. Они будут играть в одной команде, жить в одном доме, и вокруг них всегда будут те, кто их любит. Шейн в конце концов отстраняется. Глаза красные, но яснее. — Я… э-э… я работаю над клятвами. Он достаёт из заднего кармана сложенный листок, помятый от постоянного ношения. Дэвид осиливает всего две строки — и зрение окончательно плывёт. — Сынок, ты не можешь сказать ему это публично. Ты его сломаешь. Шейн упрямо выпячивает грудь — на мгновение в нём проступает тот самый мальчишка, который однажды заявил, что станет лучшим хоккеистом в мире. — Я тринадцать лет скрывал, насколько сильно его люблю, — говорит он ровно, несмотря на влажные ресницы. — Ни за что на свете я не позволю ему орать об этом с крыш громче меня. Дэвид смеётся, аккуратно складывает листок и возвращает его в ладонь Шейна, накрывая руку обеими своими. — Вы когда-нибудь перестанете соревноваться? — Никогда! — Шейн улыбается, и солнце блестит на его мокрых щеках.

***

— Человек пятнадцать, не больше, — сказал Шейн. Во дворе их явно больше пятнадцати. Настолько больше, что Дэвиду приходится спустя пару минут сбежать на кухню, чтобы не расплакаться в четвёртый раз за день. Они с Юной оба плакали в машине по дороге сюда. Он снова заплакал, когда увидел своего мальчика — такого красивого, такого счастливого… Потом он расплакался уже на плече Ильи. И Илья заплакал в ответ. И они оба пообещали друг другу, что всё, хватит слёз, это был последний раз. Дэвид ужасный лжец. Илья становится всё хуже. Теперь они с Юной идут к своим местам в саду. Всё очень неформально, спонтанно, но никто не спорит, что родителям — лучшие места. — Эта тушь не водостойкая, — яростно шмыгает Юна. — Я думаю, надо подать в суд. Она невероятно красива — солнце любит её почти так же, как он. — Ага, — выдавливает он, проглатывая ком в горле. Он не развалится снова. Не сейчас. — Милый, — Юна касается его щеки большим пальцем. — Мы не можем плакать больше, чем они. — Мы, наверное, сможем… — О боже, начинается… Сад будто вырезан из другой жизни: солнечные лучи пробиваются сквозь кленовые листья, падают на камень и стекло, вокруг — мозаика друзей и товарищей по команде, каждый в своей лучшей версии себя. Люди с трёх континентов перемешались в счастливые группы. У Дэвида нет модели для этого. В его детстве свадьба — это тёмная церковь, белая пена платья, женщина под фатой. А это — тепло на затылке, ярко-синее небо, жизнь, кипящая через край. Он видит, как дрожит улыбка Шейна, когда Илья выходит к нему. И понимает: это не нервы. Это разрешение. Разрешение быть таким счастливым. Он никогда не видел, чтобы сын улыбался так — открыто, беззащитно. И если есть загробная жизнь, и если в ней есть хоккей, то великие, наверное, смотрят именно так — с трибун под сводами, зная, сколько пота и грязной работы стоило добраться сюда, но забывая обо всём этом, глядя, как новое поколение выходит на лёд, держась за руки, и думая: давайте, ребята, жгите до конца. Мировой судья — женщина по имени Нэнси — явно умеет управляться с такой публикой. По её знаку начинается церемония, и сад затихает. Обычно ребята — сплошной хаос, но когда доходит до обмена кольцами, смотреть на них — почти больно от нежности. Дэвид бесконечно благодарен, что Илья не использует своё отчество. Руки Шейна слегка дрожат, когда он берёт ладони Ильи в свои. Записок у него нет. Каждое слово, несомненно, выучено наизусть. — Илья, — начинает он, и Илье уже приходится судорожно втянуть воздух. — Я обязан тебе всем. Голос подламывается. Он бросает короткий взгляд на сад, улыбается, возвращаясь к глазам Ильи. — Ты отказался от своего комфорта ради моего спокойствия. Ты отказался от частей своей жизни, чтобы я мог сохранить свою. И да, ты прав, я чертовски медленный хоккеист... — С красивыми веснушками, — бормочет Илья, уже розовый. Шейн улыбается, проводит большим пальцем по его щеке. Перебивание ожидаемое. Дэвид поворачивается и целует веснушки Юны — соль на её щеках такая же, как на его. — Но я это видел, — продолжает Шейн, не позволяя Илье увести момент в сторону. — И я никогда не буду считать это нормой. Никогда не буду относиться к тебе как к чему-то второстепенному. Он тяжело сглатывает. — Ты бескорыстный. Ты добрый. И ты такой мудак. Любовь в его голосе сжимает Дэвиду сердце. Он не понимает, как Илья вообще держится на ногах, когда по его щеке скатывается слеза. Шейн ловит её большим пальцем. — Ты лезешь мне в голову, когда я там застреваю. И, бог свидетель, попытки тебя обыграть — это процентов восемьдесят всей моей карьеры. Ты вытаскиваешь из меня больше, чем я вообще знал, что во мне есть. Его голос опускается до шёпота — и всё равно заполняет собой весь сад. — Я лучше, потому что ты не позволяешь мне прятаться. Я сильнее, потому что знаю: ты не дашь мне упасть. И я люблю тебя за это. Даже когда закатываю глаза. Шейн глубоко вдыхает, переплетая пальцы с пальцами Ильи. — Вот что я обещаю: я буду беречь твою мягкость. Я клянусь бороться за твой отдых. Я буду замечать, когда ты берёшь на себя слишком много, и снимать груз с твоих плеч. Он на мгновение прижимается к его лбу своим. — Я не буду вести счёт — если только мы не на льду. По саду пробегает смешок — короткий, благодарный. Илье это нужно, чтобы хоть немного собрать себя, потому что его самообладание стремительно тает. — Я не заставлю тебя заслуживать любовь. Я не буду наказывать тебя за то, что тебе не всё равно больше, чем кому-либо. Я буду говорить правду, даже когда она тяжёлая. И извиняться быстро. Я построю с тобой дом — не просто жизнь. Я найду место и для твоего хаоса, и для твоего покоя. Голос у него срывается. — И когда мир станет тёмным — возвращайся ко мне. Когда устанешь — возвращайся ко мне. Когда начнёшь сомневаться в себе — возвращайся ко мне. Я буду выбирать тебя в обычные дни, не только в особенные. Я буду выбирать тебя каждый день до конца своей жизни. Он подносит руку Ильи к губам. — В моём сердце тебе безопасно. Всегда. Дэвид почти ничего не видит сквозь солёную пелену слёз. Только рука Юны, сжимающая его ладонь, удерживает его от того, чтобы не разрыдаться вслух. Илья — высокий, дрожащий, совсем не похожий на тот образ, который он всегда показывал миру — смотрит на Шейна с такой необработанной, обнажённой любовью, что Дэвиду кажется: он подглядывает в чужую жизнь, выстроенную исключительно из света. Илья сдаётся первым. Он рвётся вперёд и накрывает губы Шейна своими. Шейн даже не колеблется — раскрывается навстречу. Весь сад выдыхает, будто общая сила их любви способна зашить в мире что-то новое, что-то возможное. Поцелуй Ильи отчаянный. Нэнси теряет место в тексте. А Шейн, маленький засранец, отстраняется ровно настолько, чтобы пробормотать: — Мы ещё до этой части не дошли. Голос, хриплый от слёз, плывёт сквозь гул смеха. Нэнси прочищает горло, пытаясь вернуть серьёзность, но улыбка слишком широка. — Мистер Розанов, это подготовка, а не главное событие. Плечи Шейна трясутся от беззвучного смеха, когда он прислоняется лбом к лбу Ильи. — По-моему, это нарушение регламента, — шепчет он и снова заливается смехом, когда Илья пытается вернуться «на бис». Шейн обвивает его руками, притягивает ближе — так, будто весь мир может рухнуть, но он всё равно выберет остаться здесь, запутавшись в своём невозможном, нелепом, прекрасном мужчине. Дэвид изо всех сил держится. Он бросает взгляд на Юну — тушь у неё уже до подбородка, и ей плевать. Она улыбается сквозь слёзы, не сводя глаз с их мальчиков. Светлана и Саша сияют. Хейден со своей оравой стоит ближе к первым рядам — все четверо детей в одинаковых нарядах, даже младшая, которая методично жуёт лепестки из своей корзинки. Товарищи по команде — нынешние и бывшие, русские, канадцы и кто только ни — давно забыли о приличиях и пихают друг друга локтями, празднуя. Джей-Джей, Марлоу и Сент-Симон, кажется, вот-вот надорвутся, пытаясь не расплакаться. Это калейдоскоп радости и катастрофической, всепоглощающей любви. Нэнси снова прочищает горло, но голос всё равно подводит. — Хотите закончить клятвы или…? Илья, ничуть не раскаявшийся, просто меняет хватку, но не отпускает Шейна. — Я очень готов, — обещает он, и по толпе снова проходит волна смеха. Шейн вытирает глаза и берёт его руки в свои. Даже из толпы Дэвид видит, как они стабилизируют друг друга — едва заметная дрожь в пальцах и молчаливое обещание: вместе. Навсегда. — Илья, твоя очередь, — мягко подсказывает Нэнси. Илья выдыхает, смех застревает в горле. — Как я, блядь, должен после этого говорить? — щеки у него розовые. Шейн ухмыляется, убирая прядь с его лба. — Можешь по-русски? — Могу по-французски, — парирует Илья с притворной угрозой. — Ты не знаешь французский. — А вдруг уже знаю, а вдруг... — Кхм, — Нэнси снова вмешивается, ловя их нежные, усталые взгляды. Смех Ильи стихает, становится мягким. Он смотрит на Шейна долго, внимательно. — Шейн… — он склоняет голову, глотает и поднимает глаза, блестящие от слёз. — Ты самый скучный мужчина, которого я когда-либо встречал. Глаза Шейна расширяются, он беззвучно произносит: «Вот это да», — и расплывается в улыбке, освещающей всё лицо. Илья торжественно кивает. — Это правда. Ты такой скучный — со своей скучной машиной, которая вытащила нас из сугроба в прошлом году. Со своей скучной музыкой, под которую я засыпаю в самолётах. Со своей скучной едой, которая, вероятно, немного снизила мне холестерин. — Я знал! — Тихо, — бормочет Илья, и голос его тёплый. — Я рассказываю всем о твоей скучности. И о твоём упрямстве тоже — хотя это и так всем известно, да? Ты зафиксируешься — и всё. Ничто тебя не сдвинет. Ничто тебя не остановит. А я очень убедителен! Шейн смеётся, на мгновение утыкаясь лбом ему в плечо. Пальцы Ильи вплетаются в его волосы, он целует его в лоб и мягко выпрямляет. — Я люблю в тебе это. Твою скучность и твоё упрямство. И твои веснушки. Их девяносто семь на щеках, если кому интересно. Я считаю их каждую ночь. — Обновлю Википедию, — фыркает Шейн. — И ты перестанешь перебивать. Хотя, да, это ещё одно. Ты смешной. И мудак. Кто думает иначе — тебя не знает. Илья вдыхает, взгляд твёрдый. — Нас спрашивают: когда это началось? А ты почему-то плохо запоминаешь даты — что, чёрт возьми, абсурд, учитывая твою систему календарей и... — Илья... — Прости. Он правда звучит виновато. — Я знаю, когда это началось для меня. Мне было семнадцать. Страна такая же холодная, как моя. Я пытался выжить на языке, который не имел никакого смысла. И тут ко мне подошёл красивый мальчик — с красивыми веснушками и красивой улыбкой — и пожал мне руку. А потом сказал не курить. — Это вредно, — всхлипывает Шейн, вытирая глаза. — Я знаю, дорогой. — Илья нежно берёт его за щёку. — И я знаю, что ждал от тебя того, чего ты не ждал от меня. Потом ты снова пожал мне руку, и я решил, что, может быть, это просто канадская штука. Что вы все такие. Потом я познакомился с Пайком — а он мудак, и... — Серьёзно? Сейчас? — возмущается Хейден, притворяясь раздражённым и вытирая слёзы рукавом. Илья отмахивается. — Потом ты, чёрт тебя дери, выиграл у меня первое вбрасывание. И я понял. Это было ужасно раздражающе. — Прости, — шепчет Шейн, голос дрожит. — Нет, не прости. — Илья улыбается, и по его щеке катится слеза. — Я пытаюсь сказать — на языке, который до сих пор считаю глупым, — что я любил тебя и буду любить всегда. Ты такой добрый. Такой бережный с миром. Ты сделал для меня безопасным попытаться быть таким же. А потом ты подарил мне семью… Он обрывается, отворачивается — эмоции захлёстывают, плечи трясутся. — Переходите к следующей части, — хрипло просит Шейн. Нэнси быстро кивает. — Шейн, Илья, вы признались друг другу в любви. Властью, данной мне провинцией Онтарио, объявляю вас супругами... Шейн срывается вперёд и целует Илью — яростно, отчаянно. Илья цепляется за него, как за последний шанс выжить. — …и вы можете поцеловать друг друга, — смеётся Нэнси, но её слова тонут в грозе криков и аплодисментов — все отчаянно нуждаются в этом разряде после собственных слёз. — О боже, — хрипло говорит Юна, разворачиваясь к груди Дэвида. Он просто держит её, пока они оба не собирают остатки достоинства. — Ты тоже плачешь? — спрашивает она, совершенно бессмысленно. — Нет, — шмыгает Дэвид. Он всё-таки очень плохой лжец.