Право на ошибку

— Ей нужен агент получше. Голос Ильи глухо перекатывается у самого уха Шейна, и это одновременно напоминание — протянуть руку к журнальному столику и перехватить пару зёрен попкорна кончиками пальцев. Вечер преступно ленивый, сладко-избыточный — идеальное продолжение дня, будто выдранного из одной из самых диких и при этом до смешного скучных фантазий Шейна. Проснуться в объятиях Ильи. Выгулять Аню. Поболтать с соседями. Вместе выбрать новую любимую кофейню… всё — держась за руки. Мужчина, которого Шейн всю свою взрослую жизнь считал самым красивым человеком на земле, каким-то немыслимым образом стал ещё прекраснее. Илья, чёрт возьми, светится на солнце. И после стольких лет, проведённых в тени, в груди у Шейна растёт почти навязчивая потребность — наверстать каждую потерянную секунду. Он всегда думал, что он человек закрытый. А теперь начинает подозревать, что это говорил страх, а не желание. Ему хочется показать Илью миру. Илья послушно приоткрывает рот, позволяя Шейну покормить себя попкорном. Он на вкус идеально сладкий и чуть солоноватый, когда Шейн вслед за этим крадёт короткий поцелуй. — М-м… я мог бы привыкнуть к тому, что ты меня кормишь с рук. На его лице расплывается сонное, довольное выражение — одно из пяти самых любимых у Шейна, и сейчас оно отчаянно борется за первое место. Впрочем, в защиту Ильи — кормить его действительно приходится. Он практически прижат к дивану: длинное тело раскинуто по всей длине, под головой — всего одна подушка. Шейн лежит в основном на боку, но фактически поверх него, опираясь спиной о спинку дивана и на гору подушек, которые они раскидали в начале вечера. Одна рука Ильи зажата между Шейном и диванными подушками — он может только лениво перебирать пальцами его волосы. Вторая рука придавлена Аней — единственным барьером между ней и сонным потягиванием с последующим падением на пол. Шейн не понимает, как Илье вообще удобно, но каждый раз, когда он грозится подвинуться, Илья издаёт тихий, жалобный звук. Можно сколько угодно утверждать, что Шейн обвёл его вокруг пальца и способен сломать одним несчастным взглядом… но Шейн бросает вызов любому, кто сможет заглянуть в эти огромные голубые глаза и не захотеть немедленно зацеловать его до тех пор, пока в них не останется ни капли грусти. Шейн фыркает и зарывается носом в плед, подтягивая его выше, чтобы укрыть обнажённую руку Ильи, затем прижимается лицом к его плечу. Аня — жидкое тепло у его бедра, мордочка уткнулась в край худи. Вес и жар всех троих делают движение невозможным, и Шейн даже не пытается. Сегодня должен был быть вечер Ильи — он выбирает фильм. Но каким-то образом они смотрят новый блокбастер Роуз. На русском. Потому что в следующий раз, пообещал Илья, они позволят Шейну «впитывать язык через осмос». Теория звучала красиво. На практике глаза Шейна каждые пару реплик падают на субтитры. Русский у него сейчас растёт скачками, особенно с учётом того, что у него появилось больше времени на частные уроки. Но фильмы — это странно. Нужно быть осторожным, когда и где демонстрировать свой прогресс. Потому что обычно всё заканчивается тем, что он оказывается лицом вниз на ближайшей более-менее устойчивой поверхности. Однажды Шейн спросил Илью по-русски, что тот хочет на завтрак — и потерял остаток утра. Когда он снова вспомнил, как пользоваться ногами, уже было далеко за полдень. Это в основном очень сексуально, немного смешно и совсем чуть-чуть грустно. Особенно теперь, когда Илья и Светлана говорят по-английски, когда она приезжает в город — ради него. Шейн не может вернуть Илье его Родину. Уже нет. Но он может дать ему хотя бы это. Даже если придётся терпеть по-настоящему ужасную озвучку. Голос Роуз — с каким-то странным воодушевлением переозвученный хрипловатым русским актёром, который не попадает ни в одну её интонацию, — разрывает гостиную, пока героиня бьёт трёх громил в горло, вырывает радиатор из стены и швыряет его в окно второго этажа. Субтитры отстают на полсекунды. Илья ворчит о качестве перевода, то и дело комментирует происходящее и фыркает каждый раз, когда реплика не совпадает с текстом. Экран мерцает, заливая драпированную мебель холодным неоном. Сон подкрадывается к Шейну, но он сопротивляется — хочет запомнить это. Плотность Ильи под собой. Удовлетворённость, которая теперь так глубоко сидит в груди, что кажется частью конструкции его самого. Под ним дыхание Ильи постепенно выравнивается, истончается, становится медленным и далёким. Комментарии стихают. Он пытается сосредоточиться на фильме, но движение на экране расплывается в периферии, а низкий рокот дыхания Ильи заглушает всё остальное. Шейн всегда умел лежать абсолютно неподвижно — возможно, навык из детства, из тех часов, когда он боксировал с собственными мыслями и бессонницей. Теперь же, заземлённый теплом Ильи, эта неподвижность превращается во что-то более отчаянное — в желание сплавить свои атомы с его и остаться так навсегда. Диван — огромный, глубокий, из тех безумно дорогих моделей «провались-и-не-вставай». Шейн немного смещается, чтобы уменьшить давление на руку Ильи, и в итоге его губы оказываются прижаты к изгибу его плеча. Фильм теперь — всего лишь фон, фальшивый мир, мигающий сбоку. Реальный мир сужается до тепла и едва уловимого солоновато-сладкого запаха кожи Ильи. Неудивительно, что Илья засыпает. Это единственное время, когда он по-настоящему отпускает оборону — если не считать короткого, почти мимолетного окна сразу после секса, когда правила мира растворяются, и Илья позволяет держать себя столько, сколько Шейн захочет. Но в глубокий, настоящий сон он никогда не скользит мягко. Всегда есть обрыв, падение — и затем он каменно-неподвижен, дыхание ровное до нереальности. Это одно из любимых ощущений Шейна. Знать, что он может дать Илье это. Особенно после последних месяцев, когда стресс, страх и яростная беспомощность не давали им спать ночами. Худшее уже случилось. Они пережили это вместе и выбрались по другую сторону. Сам Шейн едва держится в сознании и позволяет течению утянуть себя. Это безопасное погружение — настолько, насколько вообще что-то может быть безопасным. Аня спит. Двери заперты. Мир на мгновение отступил. Иногда ему снятся полу-сны — не сцены, а вспышки цвета, прикосновения, невозможная тяжесть желания сохранить этот момент именно таким. Он не знает, когда окончательно проваливается, но следующее, что он осознаёт, — тихий звук: Илья говорит во сне. Это выдёргивает его наружу, будто иглой адреналина. Он не двигается сначала — слишком сонный или слишком смирившийся с этим ритуалом. Илья видит сон, потом просыпается. Всегда тихо. Никогда не громко, не драматично. Просто напряжённо. Просто на секунду исчезает — туда, в чёрную воду по ту сторону стекла. Шейн ждёт, наполовину надеясь, что Илья успокоится, что шум телевизора всё замаскирует и можно будет сделать вид, что ничего не происходит. Он мягко водит большим пальцем по груди Ильи, над сердцем, пытаясь убаюкать его обратно. Но голос на экране становится громче — актёр с надрывом выкрикивает цепочку яростных русских проклятий, и они сливаются с нарастающим крещендо сердцебиения Ильи. Только когда Аня тихо скулит, разбуженная его напряжением, и упирается лапами ему в рёбра, бормотание превращается в низкую, торопливую цепочку слов. Шейн всё равно не может их разобрать. Но линия челюсти Ильи застывает, и на секунду всё под Шейном превращается в камень. Его прошивает вспышкой бессильной ярости — на семью Ильи, на мир, который сделал такую почву для роста его любимого человека. Он прижимается ближе, утыкается носом в его ключицу и просто дышит. Только это. Его дыхание уже не раз его успокаивало. Аня спрыгивает с дивана и тут же забирается на подлокотник, чтобы ткнуться мордочкой в щёку Ильи. Шейн смещается, ложится плотнее на его грудь, будто запирая его в кольце собственного тела, удерживая. На экране разбивается окно — Роуз ныряет в него, за побегом следует яростный рёв угроз, которые Шейн переводит лишь наполовину, и крик боли, когда она приземляется. Илья дёргается. — Чёрт… Шейн на ощупь хватает пульт, жмёт кнопку выключения и отбрасывает его, едва успев, прежде чем обеими ладонями обхватить лицо Ильи. — Эй, — шепчет он, не зная, пробьётся ли через толщу сна или разговаривает с горячечным кошмаром. — Ты в безопасности. Ты дома. Я с тобой. Он повторяет это тише: — Я с тобой. Сначала — ничего. Только сбившееся дыхание и давление ладоней. Потом тело Ильи резко дёргается, и Шейн ощущает, как под кожей его сердце несётся вскачь. — Эй, — снова говорит Шейн, прижимаясь лбом к его виску, словно это заклинание, словно можно задушить кошмар одной лишь близостью. — Это я. Только я. Всё хорошо. Он ждёт, пока Илья всплывёт сквозь слои сна. Шейн видит этот крошечный миг растерянности: сведённые брови, плотно сжатые губы, резкий вдох — первый глоток воздуха после слишком долгого пребывания под водой. — Прости, — вдруг шепчет Илья; слово застревает где-то между вздохом и нервным смешком. Он уже моргает, уже здесь, и руки поднимаются сами: одна ложится на затылок Шейна, другая удерживает его запястье, прижатое к его щеке. — Я уснул? — Ага, — тихо отвечает Шейн, проводя большим пальцем по его скуле. — Это было чертовски мило минут пять. А потом ты начал во сне кому-то угрожать убийством, так что… Шутка должна прозвучать легко, но голос у него предательски дрожит, и он ненавидит, что это так заметно. Брови Ильи сходятся. Он пытается улыбнуться виновато, но остаточное электричество паники всё ещё мигает за его глазами. — Чёрт. Прости. — Он щурится. — Я что-то говорил? Не помню. Аня тихо скулит и лижет его в щёку. Илья отпускает руку Шейна, машет над головой, чтобы почесать её за ушами. — Всё хорошо, сладкая. Прости, что разбудил. Шейн ненавидит себя совсем чуть-чуть, когда выравнивает дыхание и осторожно, на аккуратном русском, спрашивает: — Что тебе приснилось? Он почти ждёт, что Илья отмахнётся, переведёт тему или съязвит насчёт его акцента. Но Илья лишь напрягает челюсть и, будто искренне удивлённый, говорит: — Не знаю. Свободной рукой он на секунду прижимает основание ладони к впадине под глазом — словно пытаясь выдавить сон обратно в память. — Все прошло, — добавляет он, уже по-английски. — Забей, ничего интересного. Шейн всматривается в его лицо, ищет привычные сигналы, но видит только плоскую, вымотанную прозрачность. Ему не хочется, чтобы это было «ничего». Ему нужно что-то, что можно исправить. Хоть зацепка, чтобы выстроить следующий план действий. Неизвестность холодит под рёбрами медленно, как известь, застывающая изнутри. Он приподнимается на локтях, нависая над Ильёй, замыкая его в кольце собственного тела. Их носы почти касаются. — Нет ничего, что ты не мог бы мне рассказать, — шепчет он, стараясь удержать голос ровным. Илья моргает, пожимает плечами. В его лице — отстранённое, почти безразличное терпение, но оно склеено наспех поверх чего-то более оборонительного. — Я правда не помню. Клянусь твоими веснушками. Он фыркает, и на этот раз в звуке проскальзывает улыбка. Шейн сжимает ткань его рукава. — Я волнуюсь, ты знаешь. — Он хотел прозвучать легкомысленно, а выходит тихо, почти по-детски. — Ты собираешься стать моим мужем, а даже не пускаешь меня к себе в сон. Немного грубо. Он пытается рассмеяться, но смех выходит призрачным. Илья поворачивает голову и ухмыляется — насмешливо, отточено, — а потом позволяет выражению смягчиться. — Тебе не нужно то, что у меня в голове, Холландер. Он осторожно, чтобы не потревожить Аню, наклоняется ближе, их лбы соприкасаются. — То, что здесь… — он слегка касается виска. — Это не так важно. Это пусть врачи чинят, окей? Его рука сжимает затылок Шейна — заземляюще, успокаивающе. Другой он ловит пальцы Шейна и кладёт их себе на грудь, прижимая ладонь влотную. — А вот это — для тебя. — Тебе не нужно, чтобы тебя чинили, — бормочет Шейн. — И… Он запинается, ненавидя, как близко звучит к нытью, и ещё больше — саму мысль о том, чтобы давить на Илью. Но… Немного давить всё же придётся. Осторожно. Мягко. Но всё же. — Ты обещал, что позволишь мне помочь. — Знаю, — тихо и ровно отвечает Илья, и Шейн ненавидит, как сильно его это утешает. Как сильно ему это всё ещё нужно спустя столько лет. — Но ты помогаешь. — На этот раз он произносит слова отчётливо. Поднимает их сцепленные руки, оставляя ладонь Шейна на своём сердце. — Ты помогаешь. Прямо сейчас. Просто тем, что ты здесь. Аня шевелится над ними, перебирается на подушку и громко вздыхает, словно прокалывая напряжение. Илья тихо смеётся. — Она тоже говорит, что ты помогаешь. Он отпускает запястье Шейна, сгибает руку под голову и смотрит в потолок. Шейн только сейчас осознаёт, что задерживал дыхание. Выдох вырывается горячим, дрожащим облегчением. Но ему всё равно нужно понимать. Если не сам сон — то хотя бы то, что после. — Ты правда ничего не помнишь? — спрашивает он снова, тем же тоном, каким когда-то возвращался к комбинациям на тренировках, к разбору каждой игры. Илья вздыхает, и с этим вздохом из него будто уходит последняя дымка адреналина. — Иногда это человек. Иногда звук. Иногда… — он пожимает плечами, губы неуверенно дёргаются, — …иногда это просто холод. Он переводит взгляд на Шейна, и что-то в его лице смягчается. Смирение, может быть. Но не защита. Просто Илья, позволяющий себя держать. — Это не как кино. В этом нет смысла. Оно не… не остаётся, когда я с тобой. В груди Шейна щёлкает что-то, будто деталь встала в старую канавку. Он осторожно целует Илью в висок. — Тебе не обязательно об этом говорить. Илья кривится, все та же ухмылка. — Тогда зачем весь этот спектакль? Шейн смеётся, утыкаясь лицом в его руку, и пытается ущипнуть его — что с такого угла почти невозможно, но он всё равно старается. — Потому что я волнуюсь. Потому что имею право. Он вдруг почти болезненно осознаёт, насколько всё это новое: жизнь, где он видит Илью каждое утро, где мир не рушится каждую секунду, где единственная его задача — убедиться, что любимый человек в порядке. Илья, кажется, читает его мысли. — Ты очень скучный, — повторяет он, но с такой теплотой. Он запускает пальцы в волосы Шейна, гладит так нежно, что у того почти перехватывает дыхание. — Я хочу, чтобы всё оставалось вот так, — говорит Илья так тихо, что Шейн едва слышит. — Просто… здесь. С тобой. Шейн кивает, уткнувшись в изгиб его шеи. — Я никуда не уйду. Ты же выходишь за меня замуж, помнишь? Улыбка Ильи наконец становится мягкой, полностью очищенной от следов сна. — А, так вот чем мы занимаемся? — Придурок, — ворчит Шейн с благодарностью. — В следующий раз, — обещает Илья. — Если вспомню — расскажу. Шейн кивает и устраивается удобнее, растворяясь в его тепле. Следующий раз будет. Он может быть терпеливым. А пока — только радость. Мир. Безопасность. Он будет охранять сон Ильи до тех пор, пока его право на него не станет таким же законным, как и безусловным. А потом он начнёт совсем другую войну — уже как муж.

***

Всё случилось. Они женаты. Илья — муж Шейна. Он всё ещё наполовину ждёт, что волна нервов собьёт его с ног. Ждёт того электрического шума, который накрывает, когда всего слишком много. Он переполнен — эмоции хлещут через край. Мир — как оркестр, играющий без дирижёра, и он никогда не умел переживать такие бури, не запирая часть себя изнутри. Но сейчас, стоя и держась за руку Ильи, ощущая в сердце каждую его кость и сухожилие, переплетённые с его собственными, он чувствует только редкую, чистую ясность. Будто всю жизнь держал дыхание — и только теперь может дышать свободно, не думая об этом. Это… кружит голову. За спиной толпа — лихорадка смеха, криков, хаоса. Илья дрожит — едва заметная сейсмическая дрожь, которую он пытается скрыть улыбкой и неловкой попыткой стереть слёзы из-под ресниц. Шейн всё равно целует его — прямо по влажной коже под глазами, — и звук, который вырывается из Ильи, наполовину смех, наполовину всхлип. — Разве мы не клялись перестать плакать? — говорит Шейн, даже не пытаясь скрыть, что сам ревёт. — Мы продержались пять минут, — сипло отвечает Илья. Скорее всего, и двух не продержались. — Прогресс. Шейн оглядывает сад, ошеломлённый количеством сияющих лиц. Его родители почти рухнули друг на друга. Джеки отчаянно пытается отвлечь Джей-Джея, который открыто рыдает в рукав. Светлана, кажется, сражается с Сашей за право владения бутылкой шампанского. Их новые товарищи по команде улыбаются во весь рот — ни следа той ненависти и отвращения, что пронизывали его бывшую команду. Хейден и Клифф Марлоу о чём-то сговариваются… что… Шейн может пересчитать по пальцам, сколько раз в жизни напивался. По крайней мере два из этих пальцев он отводит мальчишнику, который устроили эти двое придурков. Ему не стыдно. Если что, его раздражает лишь то, что он был недостаточно трезв, чтобы по-настоящему насладиться тем фактом, что им удалось напоить Илью. Он делает ещё вдох, и мир снова становится осмысленным. — Ты в порядке? — тихо спрашивает он, только для Ильи. Улыбка Ильи — вспышка, но в ней столько тепла, что оно прорезает весь шум вокруг. — Лучший день в моей жизни, — говорит он, а затем моргает, будто сам поражён собственными словами. В груди Шейна снова что-то перегорает, как предохранитель. Он мог бы стоять так вечно — смотреть, как ветер играет в кудрях Ильи, как солнце греет его шею. Но кто-то начинает скандировать, и толпа вдруг подается вперёд — руки, хлопки, голоса. Илью почти отрывают от земли в объятиях. Шейн смеётся, когда его самого затягивают в этот вихрь — сначала Марлоу, потом Хейден, чья хватка говорит всё без единого слова. В следующий момент они уже сидят бок о бок за маленьким столиком, который вытащили из дома. Кто-то вручает Шейну бокал. Потом ещё один. Шампанское холодное, яркое — будто он пробует его впервые. Он поворачивается и обнимает Илью за талию, притягивая ближе, чувствуя, как по его телу всё ещё прокатываются лёгкие содрогания. Как бы ни хотелось остаться так до конца дня — утонув в любви, безопасности и счастье рядом с ним, — он всё же идёт по гостям. Ему нужно поблагодарить слишком многих. Намного больше, чем он когда-либо думал возможным. Сначала он оказывается с новичками. Большинство из них выглядит вежливо ошарашенными тем, что присутствуют на свадьбе Шейна Холландера и Ильи Розанова. Они немного напоминают ему самого себя — с таким узким жизненным кругом за пределами хоккея, что после комплиментов церемонии говорить особо не о чем. Разве что о хоккее. И, господи, как же они рады говорить о нём с Шейном. Через десять минут его спасает Лука Хаас, который явно получает удовольствие от того, что может, пользуясь несколькими лишними годами, приструнить молодёжь и дать Шейну передышку. Все вместе, даже с Хаасом, они для него как чёртовы младенцы. Светлана и Саша перехватывают Шейна у импровизированного бара, когда он наполняет бокал. Гул праздника заставляет всех говорить почти шёпотом-криком. Шейн моргает, быстро перенастраиваясь. С Сашей он сегодня ещё толком не разговаривал, а Светлана перемещается по вечеринке как комета — ослепляя каждого короткими, выверенными вспышками присутствия. — Неплохо приоделся, Холландер, — тянет Саша, подкрадываясь сбоку и театрально хватая Шейна за руку — с таким размахом, что на сцене это смотрелось бы идеально. Светлана хихикает и наваливается ему на плечо, так что ему приходится удерживать их обоих. — И не сказала бы, что ты такой сентиментальный, — говорит она, тепло и чуть насмешливо, как всегда обращаясь к нему. — Я чуть не умерла от обезвоживания — вы двое заставили плакать вообще всех. — Я рад, что вы смогли приехать, — искренне отвечает Шейн, аккуратно высвобождая ладонь из хватки Саши, который лишь смеётся в ответ. — Я знаю, что всё было в последний момент. Но для Ильи это значит очень много — что вы здесь. — Я не видел его таким с детства, — говорит Саша, выдерживая голос на нужной громкости для вечеринки — ровно настолько, чтобы спрятать густоту в нём. — Тогда он был слишком мягким. Может, мягче тебя. Это делало всё… опасным. Для нас обоих. Шейн хмурится — не понимает, его дразнят или говорят всерьёз. — Опасным для тебя? Саша издаёт короткий, натянутый смешок — не совсем смех. — Я лез в драки за него. Он — в ещё большие, чтобы защитить меня. Кто-то из нас всегда был в крови. — Он качает головой, будто поражён этим с комической стороны. — Он упрямый — это ты знаешь. Иногда я думал, лучше бы он научился быть жёстким. Шейн ни разу в жизни не был благодарен за детство Ильи — ни за один его атом. Но он понимает, к чему Саша ведёт. — Ему больше не нужно, — тихо говорит он и поднимает бокал в сторону сада. Там Илья в окружении детей и товарищей по команде, все визжат от смеха, пока он умудряется удерживать на спине троих малышей и пытается дойти до ступенек террасы, не сбросив их. Родители снимают происходящее на телефоны, хохоча за его спиной. — Вот этого я всегда для него и хотел. Светлана смотрит на него так, что это одновременно похоже на пощёчину и поцелуй, и продевает руку под его локоть. — А для тебя? Он медлит. Не хочет звучать мрачно, портить атмосферу. Но им он может сказать то, что другие никогда до конца не поймут. — Я хочу держать для него свет включённым, — говорит он. — Думаю, он достаточно времени провёл в темноте. — Как ты говоришь? Несчастье любит компанию, да? — Саша крутит ножку бокала между пальцами. — Поверь тому, кто когда-то пытался удержать его там… Саша — новая, острая деталь в мозаике прошлого Ильи. Человек из сплошных углов, которые, как подозревает Шейн, режут его самого не реже, чем Илью. — Тебе иногда может понадобиться помощь, — мягче обычного говорит Светлана. — Обязательно проси. — Она сильнее прижимается к его руке. — Это подарок. То, как сильно вас любят. Шейн пытается что-то ответить, но слова застревают за зубами. Он наклоняет голову туда, где Илья в траве устраивает шоу, одновременно разговаривая с их отцом и пытаясь удержать близнецов Хейдена, карабкающихся по нему. — Они здесь в основном ради него, — говорит он без тени ревности. Только гордость. Светлая и простая. Саша ухмыляется и грозит ему пальцем. — Ты ошибаешься. Я расспросил. Все надеются, что ты напьёшься и будешь танцевать. — Я не танцую, — говорит Шейн, даже не пытаясь звучать убедительно. — Ложь, — широко улыбается Светлана. — Ради него ты сделаешь что угодно. А без тебя нет и его, так что… Он фыркает и закатывает глаза. — Почти уверен, что это так не работает. — О-о, — Саша толкает его локтем, спасая от разговора, который грозит стать слишком тяжёлым. — Твой мальчик сейчас собирается задействовать все свои мозговые клетки. На месте, где они с Ильёй обменивались клятвами, уже стоят Хейден и Марлоу. — Господи, — выдыхает Шейн со смехом и тут же устремляется к Илье. Он едва успевает. У Хейдена уже бокал в одной руке, а второй он отбивается от Марлоу в борьбе за микрофон. В толпе что-то меняется. Люди оборачиваются, разговоры стихают. Шейн оказывается рядом с Ильёй, и его тут же притягивают под руку. Хейден, как истинный шоумен, разворачивается на сто восемьдесят градусов и глубоко кланяется публике. Кто-то кричит: «Речь!» — и сад взрывается поддержкой. — Итак! — ухмыляется Хейден. — Для тех, кто нас не знает, — прокашливается Марлоу. — Этот придурок — Хейден Пайк. Играет за какую-то там канадскую команду, не думаю, что она важная... Шейн почти ждёт протестов от Джей-Джея или самого Хейдена. Чёрт, он ждёт, что его мама возмутится. Вместо этого она кричит «Бу-у!» — и Шейн иногда думает, что их предательство она пережила даже тяжелее, чем он. Илья сжимает его крепче и целует в висок. Хейден не моргает. — А этот неандерталец рядом — Клифф Марлоу. У нас ограниченное окно его связной речи, прежде чем он снова начнёт рычать, так что будем краткими. Марлоу лениво замахивается на него, промахнувшись на миллиметры. — Я знаю Роза с его юниорского сезона. Почему-то тренер решил, что я лучший кандидат показать ему город. Думаю, вы догадываетесь, как это прошло. Смех, улюлюканье со стороны бостонских игроков. Хейден перехватывает микрофон с воровской невозмутимостью. — Тем, кто не понимает, это тост или прожарка — да. Толпа хохочет. — Начну с Розанова. Я искренне горжусь, что могу назвать тебя одним из моих старейших врагов. А теперь… — он смотрит на Шейна, словно ждёт, что тот дрогнет, — другом по ассоциации. Хоть и не по собственной воле. Илья сияет и посылает ему воздушный поцелуй. — В своё время мы изучали его записи игр так, будто это было порно. Что, как я теперь понимаю, для Шейна фактически и было порно… — Ты вообще на чьей стороне? — требует Шейн, краснея, но не смущаясь так, как представлял бы, если бы кто-то сказал «порно» при его родителях. Он тычет Илью в рёбра, когда чувствует, как тот трясётся от смеха. — Не переживай, дружище, до тебя мы тоже доберёмся, — ухмыляется Хейден, уворачиваясь от салфетки. — Уклоняйся и бей! Марлоу снова завладевает микрофоном. — В Бостоне тебя никто не любит, Холландер. А это высшая форма комплимента. — Чёрт да! — орёт Сент-Симон, так резко поднимая бокал, что шампанское проливается на Троя, который показывает ему средний палец. Шейн фыркает. В каком таком мире половина его бывших соперников пьёт шампанское в его саду… — Но если говорить честно, когда этот идиот выложил то видео... — Марлоу тычет большим пальцем в Хейдена, который неловко чешет затылок. Шейн успокаивающе ему улыбается. — Пацаны немного офигели. Не потому что мы знали, что Роз — тот ещё кобель... — Пап, а что такое «кобель»? — раздаётся голос Руби, и Илья беззвучно сгибается от смеха. — Спроси у мамы — нет, не так, чёрт! — паникует Хейден. — У меня много богатых, красивых друзей, Джеки, — тянет Илья, поправляя галстук с нарочитой самоуверенностью. — Поговорим после, окей? Я хороший сваха. — Я подумаю, — сухо отвечает Джеки, прикрывая Руби уши и тут же сдаваясь. Марлоу стучит микрофоном по ладони. — Можно продолжить? Хейден кивает, уже слегка бледный, допивает бокал и тут же перехватывает чей-то ещё. — Так вот. Не потому что он кобель. И не потому что он целовался с Шейном Холландером. А потому что нам следовало бы это предвидеть. Ни бухло, ни девчонки, ни фастфуд не приносили Розу столько радости, сколько вмять Холландера в твёрдую поверхность. — Кто вообще дал им микрофон? — с ошалелым смехом шепчет Шейн, наблюдая, как его мама давится шампанским. — Я про борта! На льду! — поспешно добавляет Марлоу, изображая силовой приём. — В игре! — Ага, конечно! — кричат из толпы. Илья смеётся так, что Шейн начинает переживать, как бы тот не повредил себе что-нибудь. Он едва держится на ногах, цепляясь за плечо Шейна. Хейден всё же выравнивается. — Если серьёзно… вы вдохновляли нас тогда. И вдохновляете сейчас. Мир был к вам несправедлив, но вы вцепились, дрались и победили. И это важнее любого кубка. Марлоу забирает микрофон. — Вы самые упрямые сучары, которых я встречал. — Шейн хочет напомнить о детях, но поезд давно ушёл. — Вы прикрываете друг другу спины. А мы прикроем ваши. Может, вам кажется, что теперь вы станете мишенью. Но они будут иметь дело не только с вами. Они будут иметь дело со всеми нами. У Шейна перехватывает дыхание. Глаза щиплет. Рука Ильи крепче обнимает его — молчаливое признание того, что оба понимают: следующий сезон будет непростым. И мысль о том, что они не одни, значит для него больше, чем он когда-либо мог представить. — Чёрт возьми, да! — орёт Буд, расплескав шампанское. — Тронут вас — тронут нас! Общий рёв игроков сотрясает саму основу их новой жизни. Кто-то начинает скандировать: «Хол-лан-дер! Ро-за-нов!» — и Илья сияет, будто только что забил в овертайме. — Мы всё равно вас обыграем! — кричит кто-то из молодых бостонцев — кажется, Петров, — взобравшись на шаткий стул. — Но потому что вы стареете, а не потому что любите… ну, вы поняли! Шейн видит, как его мама беззвучно смеётся у плеча отца, и задаётся вопросом, можно ли физически существовать вне собственного тела. — Ты чему его учишь, Марли? — орёт Илья, одновременно оскорблённый и гордый, и швыряет оливку, попадая Марлоу прямо в лоб. В ответ Оттава поднимает новый шквал криков и жестов, которые на льду точно стоили бы удалений. — Все канадские свадьбы такие? — лениво тянет Саша из глубины сада. — Вы закончили? — Шейн приподнимает бровь в сторону Хейдена, тщетно пытаясь спрятать улыбку. К чему сопротивляться? Его жизнь — великолепный хаос. Хейден яростно кивает. — Шейн, Илья, мы вас любим. Спасибо за бесплатную выпивку. Пожалуйста, никогда не разводитесь — я не выдержу повторения! Он буквально швыряет микрофон Декстре, который мгновенно включает «All We Do Is Win». Хейден ускользает к Джеки, красный и раскаивающийся. Марлоу подходит к ним. Шейн готовится к новой волне хаоса. Но их обоих просто сжимают в объятиях, таких крепких, что кости скрипят. — Люблю вас, пиздец как, — говорит Марлоу. Шейн думает, что это Илье, пока ему самому не прилетает колючий поцелуй в лоб. Потом Марлоу обхватывает Илью за шею, наполовину в захват, наполовину в объятие. — Не облажайся, Роз. Ты сорвал джекпот, так что не будь идиотом. Илья вырывается и бьёт его по плечу — высшая форма нежности между ними. — Не буду каждый день под твоим влиянием, — пожимает он плечами, ужасно плохо скрывая счастье. — Это несложно. — Ладно, ублюдки, хорошей вам ночи. Пойду искать свою девушку. — Скажи ей, что я её люблю и что она не из твоей лиги. Марлоу уходит, грохоча смехом. И впервые за долгое время никто не требует их внимания. Шейн кладёт голову Илье на плечо и глубоко вдыхает. — Ты в порядке? — спрашивает Илья, его большой палец выводит привычные успокаивающие круги на шее Шейна. — Мне так хорошо, — отвечает он. Потом переходит на русский: — У меня теперь есть муж. В защиту Ильи — он целует Шейна только после того, как подхватывает его на руки и кружит. Но при этом не даёт ему вдохнуть, пока кто-то не орёт: — Снимите комнату! Илья отрывается лишь на секунду, чтобы крикнуть в ответ: — Это наш чёртов дом! И снова целует его.