Право на ошибку

Что бы там ни говорил Илья, циркадный ритм Шейна — штука чертовски полезная. Он может, если очень захочет, остаться в постели и позволить себе поваляться после пробуждения. Правда, это случается только если Илья лежит рядом, но сама возможность есть. Обычно же он просыпается, потягивается, вымывает остатки сна из позвоночника и принимается за день. Если когда и стоило бы проигнорировать это — так сегодня. Утро после собственной свадьбы. Первый день в статусе замужнего мужчины. И Шейн, если честно, немного злится, что не может. Ему приходится аккуратно выскользнуть из-под руки Ильи и отправиться в ванную. Десять минут спустя Илья лежит ровно там же, где Шейн его оставил, наполовину задушенный подушкой. Нежность, которая вспыхивает под рёбрами, почти болезненная. Это его муж. Натягивая боксеры — кажется, свои, — Шейн мысленно добавляет: Это его муж. И его муж — чёртов псих. Честно говоря, немного унизительно, что ему всё ещё так сложно не краснеть, когда он вспоминает, чем именно они занимались. Но никогда ещё Шейн не был так благодарен маминым железобетонным навыкам планирования. Через восемь часов они улетают в медовый месяц. Две недели в Средиземноморье. Солнце, море и Илья на очень дорогой, очень уединённой вилле прямо на берегу. Уединённой — ключевое слово. Не потому что им есть что скрывать, а потому что Шейн ни за что на свете не собирается разгуливать по пляжу в плавках на людях в таком виде. И Илью он, чёрт возьми, тоже не собирается выпускать. Он чувствует себя — и, судя по отражению в зеркале, выглядит — так, будто его растерзал дикий зверь. Мысль о том, что если соединить в воображении синяки в форме отпечатков пальцев на его ягодицах и бёдрах, они идеально совпадут с руками Ильи, приводит его в почти безумный восторг. А когда взгляд скользит по широкой спине Ильи и он видит следы, которые оставил сам, — он буквально звереет. Бог знает сколько времени он просто стоит и смотрит на красные дорожки от собственных ногтей, протянувшиеся по мышцам. И ведь прошлой ночью всё было не то чтобы особенно жёстко — вовсе нет. Они просто… немного увлеклись. Может, он мог бы снова забраться в кровать. Поцелуями пройтись от удивительно изящного изгиба щиколотки Ильи к чувствительной впадинке под коленом, вдоль мощного бедра, по его идеальной заднице, а потом мягко, бережно проследовать по следам собственной страсти до ямки у основания горла — разбудить его поцелуем, и повторить всё заново так, что пятнадцатичасовой перелёт станет почти невыносимым и… И вот почему Шейн сейчас не в кровати. Его чемодан уже собран. Чемодан Ильи — технически тоже, хотя собирал его Шейн, и понятия не имеет, доволен ли Илья содержимым. Его обещание «я соберу перед выходом» звучало угрожающе расплывчато, и Шейн слишком хорошо представлял себе, как Илья швыряет вещи по спальне за пять минут до приезда такси. Поскольку убивать собственного мужа перед медовым месяцем, вероятно, считается дурным тоном, Шейн всё сделал сам. И теперь не уверен, что не стоит распаковать всё и начать заново. Самое необходимое — бельё, туалетные принадлежности — можно оставить. Но в шкафу Ильи висит куча очень дорогой, очень… европейской одежды. А они летят в Европу, и, вероятно, Илья захочет выглядеть соответствующе. Шейн почти уверен, что тот может появиться в мешке для мусора и всё равно останется самым горячим мужчиной на планете, но после всех восторженных лекций Роуз о «правильных сочетаниях тканей» он слегка боится совершить модный грех, за который Илью депортируют с континента навсегда. Он расстёгивает чемодан и начинает вытаскивать вещи. Майки остаются, само собой, хотя он искренне надеется, что Илья вообще обойдётся без рубашек. И, возможно, без штанов. Он возвращается к шкафу за лёгкой, невероятно мягкой чёрной рубашкой, в которой Илья иногда появляется на папарацци-снимках. Шейн не знает, она просто старая и заношенная или изначально задумана почти прозрачной при определённом свете, но от одной мысли о том, как он будет снимать её с Ильи, у него пересыхает в горле. Или наоборот — наденет сам поверх плавок ленивым днём… Почему он не положил её сразу? Он разворачивается — и едва не получает сердечный приступ. — Господи! Сказать, что Илья проснулся, было бы преувеличением, но он уже не в кровати. Точнее, наполовину в ней — простыни он прихватил с собой, и теперь напоминает растрёпанную бабочку, вылупляющуюся из кокона. На его шее ярко-фиолетовый след, который Шейн вдруг вспоминает, как оставил где-то между первым и вторым оргазмом. — Привет, — говорит он, разрываясь между чувством вины и жгучим желанием поставить симметричный синяк с другой стороны. — Прости, если я… Илья раскрывает руки и обнимает его вместе с простынями, закутывая в тёплый тканевый кокон. Приподнимает так, что может донести их до кровати, и с глухим ударом роняет обратно на матрас. Шейн мгновенно краснеет от того, как легко Илья, полусонный, на чистой мышечной памяти, находит его, перехватывает и прижимает к месту. Матрас прогибается, стягивая их в центр, словно воронка. Простыни тяжёлые, тёплые, а кожа Ильи — до последнего сантиметра выученная наизусть — до невозможности родная. Больше ему нигде не нужно быть. Но мозг, предатель, продолжает составлять списки дел. Илья что-то бормочет и притягивает его ближе, так что их тела соприкасаются от локтя до колена. Это до безумия просто и идеально, и Шейн почти сдаётся. Почти. В голове крутится подтверждение бронирования машины в аэропорту, маршрут, который они решили проехать сами, три звонка, которые нужно сделать до полудня, и отсутствие штампа в паспорте за 2019 год, которое может создать проблему на границе. Он пытается сосредоточиться на мерном стуке сердца Ильи, на лёгком скольжении пальцев вдоль позвоночника, но мысли маршируют строем. — Шейн, — бормочет Илья, хрипло и недовольно, даже не открывая глаз. — Я чувствую, как ты думаешь. — Ты вышел за меня. Теперь это твоя обязанность, — отвечает Шейн, уже улыбаясь и позволяя себе расслабиться ещё на пару процентов — просто потому, что Илья физически ненавидит его отпускать. Илья не двигается, просто утыкается носом ему в висок и довольно мычит. — Ты сейчас накрутишь себя и будешь блевать в самолёте, — говорит он с болезненной нежностью к шейновским неврозам. — Есть только один способ решить. — Оглушить меня камнем? Илья приоткрывает один глаз, и Шейн сомневается, что море, к которому они летят, будет хоть вполовину таким же красивым. — Нет. Мы спим дальше. Шейн открывает рот, чтобы возразить — напомнить про обновлённые правила ручной клади, про роботов в службе поддержки, которые наверняка перепутают фамилии, про злополучный штамп, — но Илья накрывает их простынёй с головой, превращая всё в пещеру. Темнота. Дыхание Ильи на груди. — Мы опоздаем, — шепчет Шейн. — Нет. — Ты не можешь этого знать. — У нас дневной рейс. Сейчас даже не утро. И, к сожалению, Илья прав. Шейн слышит лёгкий ветер в приоткрытом окне, тихое тиканье часов и ровное дыхание Ильи, который, кажется, уже снова спит. Это бесит до невозможности. Он вздыхает. Илья издаёт низкий, сонный звук. — Если ты не перестанешь, мне придётся тебя транквилизировать. Как жеребёнка. — Я не… — но он и правда аж вибрирует от тревоги. — А если такси опоздает? Илья переворачивается, прижимает его к матрасу и смотрит мутным, раздражённым взглядом. — Тогда подождём пять минут и вызовем другое. В Оттаве много такси. — Он щурится и быстро целует Шейна в кончик носа. — Если что-то забудем — купим. В этом магия кредитных карт. Вот и всё. План гениален в своей простоте. Шейн Холландер, олимпийский чемпион по беспокойству, повержен грубой логикой Ильи Розанова — Мужа и Сертифицированного Решателя Проблем. Они могут опоздать. Могут потерять багаж. И это никого не убьёт. Он тихо смеётся, почти срываясь на выдох. — Ты вообще не переживаешь. Глаза Ильи становятся лениво-узкими. Он пожимает плечами и целует его снова — медленнее, глубже, будто времени бесконечно много. — Ты переживаешь за нас двоих. Шейн хочет возразить, но не делает этого. Вместо этого позволяет себя целовать до полной потери рассудка, и когда простыня рывком уходит из-под них, и они вместе скатываются ниже по матрасу, он сдаётся — отпускает остатки паники, растворяясь в том диком, мягком спокойствии, которое всегда накрывает его рядом с Ильёй. Через пару минут он уже совершенно не помнит, о чём вообще собирался волноваться. Они теряют два часа в пещере из одеял и простыней, и ещё один — на сборы в последнюю минуту, которые, впервые в жизни Шейна, проходят совершенно безболезненно. Аня уже у его родителей. Дом они закрывают без всякой драмы. И такси приезжает вовремя. Илья, окончательно проснувшийся, всю дорогу до аэропорта ведёт себя как самодовольный засранец. Каждый раз, когда Шейн собирается съязвить в ответ на эту ухмылку, взгляд цепляется за обручальное кольцо на его пальце — и внутри всё тает. Обычно аэропорты его не напрягают — иначе он бы не выдержал бесконечных перелётов. Чёткие правила, порядок, люди, распределённые по линиям, очередям, движущимся дорожкам — этот структурированный хаос его успокаивает. Но путешествовать с кем-то — ад. А путешествовать с Ильёй — отдельный уровень ада, потому что Илья искренне, глубоко и абсолютно безумно убеждён, что каждый сотрудник авиакомпании существует ради его развлечения. Они приезжают заранее — для Шейна это минимум для душевного равновесия, — но Илья всё равно умудряется довести ситуацию до нервирующего «впритык», потому что: — Никто не опоздал по-настоящему, пока не начинают орать твоё имя. Технически верно. В философском смысле даже утешительно. Но не когда они стоят в адском чреве зоны вылетов YOW, окружённые стеной людей, а табло над головой мигает задержками, как завуалированными угрозами. С досмотром Шейн справился бы один — делал это тысячу раз. Он точно знает, сколько слоёв одежды можно оставить до сканера, когда снимать обувь, как вывернуть карманы за минимальное количество движений. Но Илья трогает всё. Болтает с мужчиной впереди в очереди. Комментирует чужую стратегию укладки вещей на ленту. Когда Шейн указывает на огромную табличку про жидкости, Илья ухмыляется: — Никто не читает таблички. И, конечно же, забывает вытащить бутылку воды. Сотрудница досмотра тяжело вздыхает, доставая её. — Хотите оставить? Илья пожимает плечами: — Если только вы не хотите. Он флиртует, вдруг осознаёт Шейн. Даже не специально — просто существует. На подъёме, в эйфории дороги, в том бесстыдном состоянии человека, который искренне считает, что жизнь можно выиграть, если достаточно сильно напирать. Их выбирают на случайную проверку. Илья в восторге, добровольно поднимает руки. — У меня первый медовый месяц, — радостно сообщает он слегка ошарашенной сотруднице. — Единственный, — вздыхает Шейн, пытаясь держать себя в руках и внезапно переживая уже не о безопасности, а о том, что Илья сейчас ляпнет что-нибудь безумное. Сканер пищит у плеча Ильи. Тот ухмыляется почти маниакально: — Металлическая пластина. — Понятно, — смеётся сотрудница. — Напишите мне в Instagram! — сияет Илья, закидывая рюкзак на плечо так широко, что чуть не сбивает человека позади. — Мы достанем вам билеты на первый домашний матч. Шейн чувствует, как горит лицо, пока отчаянно продевает ремень в шлёвки. — Илья, ты не можешь подкупать госслужащих! — шипит он. — Какой подкуп? Билеты? — Илья вскидывает руки и случайно запускает бутылку в воздух. — Подкуп — это деньги! Или органы! — Господи боже… — Шейн подбирает бутылку. — Можно я его уже утащу? — Всё в порядке, — сотрудница едва сдерживает смех. — Хорошего полёта. — Спасибо, — выдыхает Шейн, утаскивая мужа за локоть, пока тот машет всем в радиусе трёх метров. — Как я вообще когда-то решил, что ты — спокойный? — требует он, перехватывая ремень рюкзака и разворачивая Илью от стойки с духами. — Я очень спокойный, — заявляет Илья, пятясь спиной по терминалу и копаясь в сумке. — И теперь я твой муж. По контракту обязан выбивать тебя из вот этого… — он тыкает паспортом Шейну в лоб, едва не роняя его, —…вечного загона. — Ты его и вызвал, — фыркает Шейн, ловя паспорт. — Я не езжу в отпуск, — пожимает плечами Илья, покупая шоколадку и с церемониальным поклоном предлагая половину. — Если подумать… — он выдерживает паузу, шоколад тает между пальцами, — мы девственники в отпуске. — Прошу прощения? — хмыкает Шейн. — Первый раз! — объявляет Илья достаточно громко, чтобы люди обернулись. Шейн не выдерживает и смеётся. И съедает шоколад. К чёрту всё. Они в отпуске. И аппетит у них более чем заслуженный. Чемодан Ильи, разумеется, теряется. Лента багажа, наслаждаясь минутой славы, вместо него выплёвывает потрёпанные спортивные сумки и один чемодан, который должен бы стоять в музее. Шейн смотрит, как лента делает второй круг. Его аккуратный чёрный чемодан уже у ног.

***

Он очень старается не сказать «я же говорил». И старается не смотреть на лицо Ильи — идеально застывшее в выражении искреннего недоумения. Хочется сфотографировать и вклеить в свадебный альбом. — Я его не вижу, — осторожно произносит Шейн. — Придёт, — упрямо отвечает Илья. — Может, просто задержался? — Полчаса прошло. Илья не отвечает. Он ходит вдоль ленты, как вышибала в поиске жертвы. Прощай, пляжный комплект. Прощай, чёрная мягкая рубашка. Прощай, сетчатая футболка с короткими рукавами, которая так подчёркивала его плечи… Сетчатую футболку ему особенно жалко. Лента останавливается с противным визгом. — Кредитка, — напоминает Шейн. — Могу весь отпуск ходить голым, — пожимает плечами Илья. И Шейн одновременно думает «да» и «ни в коем случае». Он оформляет потерю багажа, заполняет бумаги, пока Илья приносит кофе, и мысленно придумывает оправдания, чтобы вообще не выходить из виллы. А потом они получают арендованную машину — и Шейн мгновенно жалеет, что позволил Илье уговорить его на спорткар. Красный кабриолет — абсолютно в духе Ильи. — Я веду, — заявляет Илья. — Мы ездим по той же стороне дороги, — напоминает Шейн. Остров, как выясняется, ощущается иначе, чем североамериканский мегаполис. — Я могу вести, — замечает Шейн. — Ты навигатор, — заявляет Илья, демонстративно управляя одной рукой. — Ты как Google, но скучный. — Я хочу доехать живым. — Конечно. Умереть мы должны позже. В постели. От слишком большого количества секса. Илья, к его бешенству, ведёт идеально уверенно. Игнорирует разметку как рекомендацию, поёт по-испански громко и фальшиво. И Шейн понимает, что умрёт не от аварии. Он умрёт от того, как сильно любит этого человека. Грудь переполнена таким счастьем, что лёгким и сердцу там просто нет места. Каждый раз, когда Илья поворачивается к нему с широкой, чуть кривой улыбкой, волосы растрёпаны ветром, кольцо блестит на солнце — чувство становится больше. Он на секунду задумывается, что будет, если наклониться, положить голову Илье на бедро и… Нет. Нет. Плохая идея. Он подождёт. Чёрт возьми, Илья до неприличия красив. Он — угроза. Даже солнечному свету. Чувствуя себя безрассудно смелым и почти опьяневшим от желания, Шейн говорит: — И с каких это пор ты соблюдаешь скоростной режим? Это провокация. Он надеется, что Илья просто чуть сильнее нажмёт на газ и они быстрее доберутся до виллы. Но всё идёт совсем не так. Илья не спешит отвечать. Он позволяет вызову повиснуть между ними — так же, как на льду, когда его невозможно вывести из равновесия. Пальцы сильнее сжимаются на руле. Потом он бросает на Шейна взгляд поверх тёмных очков — горячий до мурашек по затылку. В этом взгляде нет ничего безопасного. Ничего лёгкого. Обгон получается чересчур резким. Машину бросает вперёд, Шейн ударяется затылком о подголовник, когда Илья, смеясь, обходит местный фургон на крутом повороте. Водитель сигналит. Пульс Шейна взлетает, и он не может понять — это адреналин или возбуждение сжигает его изнутри. Дорога поднимается выше. Один из поворотов открывает неожиданную площадку — заброшенный карман с крошащейся каменной стеной и драматичным размахом океана внизу. Илья резко выворачивает руль. Машина скользит к стене. Двигатель работает. Они останавливаются так внезапно, что Шейн впервые с рассвета предыдущего дня чувствует себя полностью, оглушительно бодрым. — Господи! Он разворачивается, сердце колотится. Илья снимает очки. Потом наклоняется в его сторону, упираясь рукой в спинку сиденья. Поцелуй — сначала жёсткий, закрытый. Потом мягче. Потом открытый, горячий, глубокий настолько, что голова Шейна уходит в сторону. Одна ладонь обхватывает его челюсть, вторая медленно скользит вверх по внутренней стороне бедра. — Мы… чёрт, Илья, нас могут увидеть, — выдыхает Шейн, отрываясь, но он улыбается. И не может остановить дрожь, когда Илья прикусывает его нижнюю губу. — Тогда смотри по сторонам, да? Будь нашим наблюдателем. Ладонь Ильи находит его член. Боже. Он уже наполовину твёрдый и унизительно отзывчивый. Шейн пытается протестовать, тянется оттолкнуть, но Илья перехватывает его запястье, прижимает к бедру и просто смотрит. В его лице — только голод. И восхищение. Как будто Шейн — единственное, что может утолить его внутреннюю боль. — Что ты… что ты делаешь? — Иногда ты такой медленный, Холландер. Хорошо, что красивый. — Я не медленный, — сквозь зубы. Но он медленный. Медленный, чтобы просить. Чтобы брать. Чтобы до конца поверить, что Илья хочет его вот так — каждую секунду. А доказательство прямо здесь. Ладонь, обхватывающая его. Рот, скользящий к шее. Язык, рисующий круги вдоль пульса. Всё ускоряется без предупреждения. Пуговица расстёгнута. Молния рвётся вниз. Илья притягивает его за бёдра с такой целеустремлённостью, что Шейн успевает только выдохнуть: — Ох, блядь.... И вот уже губы Ильи вокруг его члена. Горячие. Совершенные. Требовательные. Это будто перепрошивка нервной системы — замкнутый контур от паха к позвоночнику и пульсу за глазами. Никакой прелюдии. Шейн только зарывается пальцами в волосы Ильи и держится, как за спасение. Они, вообще-то, стоят на общественной дороге. Любой, кто свернёт к смотровой площадке, увидит всё. Эта мысль настолько безумная и опасная, что у него вырывается нервный смешок ровно в тот момент, когда Илья берёт его глубже. Жар его рта вытесняет всё остальное. Никакой нежности — глубокий, жадный ритм, ладонь Ильи впивается в его бедро так крепко, что Шейн мог бы рассыпаться на атомы и раствориться в солёном воздухе. — Илья… боже, чёрт… Звук из его горла неприличен. Он закрывает рот ладонью, но это только усиливает ощущения — язык, пальцы, давление... Мелькает паника: окно, господи, где окно, нас видно? Но мир уже сузился до жара, до волос между пальцами, до того, что Илья не замедляется, будто хочет выжать из него каждый последний миллилитр наслаждения. Это ощущается как самое опасное, что они когда-либо делали. Шейн оседает назад, обмякший, смеётся сквозь послевкусие оргазма. Илья выпрямляется, вытирает рот тыльной стороной ладони и смотрит на него с улыбкой — красивой и дьявольской одновременно. — Лучше? — Что это было вообще? — Минет, если я ничего не путаю. — Ты… — Шейн почти ноет. — В арендованной машине? Почему? Илья пожимает плечами. — Потому что хотел. — Он потягивается, мышцы руки чётко вырисовываются в проёме окна. — И потому что ты выглядел так, будто собираешься залезть ко мне на колени. Я очень осторожный водитель, Шейн. Последнюю фразу он произносит с такой серьёзностью, что хочется его ударить. — Мы… — Шейн нервно хихикает. — Нам надо… чёрт… можно я… ты позволишь? Илья облизывает губы и проводит пальцами по его колену, медленно, гипнотически. — Нет. Мы поедем к вилле. Ты аккуратно разложишь вещи, как тебе хочется… — Шейн вздрагивает, потому что да, чёрт возьми, ему хочется. — А если будешь очень, очень хорошим, я вытрахаю джетлаг из твоей головы. — А если нет? Илья включает передачу и возвращает машину на дорогу. — Тогда я приму долгий горячий душ и подрочу сам. А тебе нельзя будет меня трогать, пока не загладишь вину. — Это подло, — мрачно. Он физически не способен находиться с Ильей в одной комнате и не прикасаться. — Тогда будь хорошим, — спокойно говорит Илья. И, к его бешенству, это и правда совсем несложно.

***

Вилла — кусочек рая, словно сошедший со страниц глянцевого каталога. Их встречает вежливая пара, проводит экскурсию по дому и с мягкими улыбками обещает максимально деликатный сервис по звонку. Они живут в пяти минутах отсюда и готовы появиться с чем угодно по первому требованию. Шейн сначала думает о продуктах, но с подозрительной уверенностью понимает: при желании им могут доставить практически всё в пределах разумного. Он совсем не доверяет Илье в вопросе «в пределах разумного». Особенно если дело дойдёт до секс-игрушек. Пара уезжает, махнув на прощание, и Шейн почти ожидает, что его тут же впечататают в дверь, как только они останутся одни. Но вместо этого Илья помогает ему распаковываться — послушно развешивает вещи, раскладывает всё туда, куда ему велят. Шейн с облегчением замечает в ванной аккуратно разложенные запасные туалетные принадлежности. Он любит Илью, и его рот бывал практически везде, где только можно, но это ещё не значит, что он готов делить зубную щётку. По какой-то причине Илье это кажется безумно смешным. По какой-то другой причине в холодильнике обнаруживается имбирный эль. Илья вручает ему банку и выводит на веранду. Шейн успевает лишь начать мысленно перечислять оттенки невозможной, ослепительно-синей небесной глубины, когда Илья хватает его за запястье и одним точным, скоординированным движением утягивает к себе на колени на шезлонге. По идее, они оба слишком большие, чтобы это сработало, но Илья устраивается так, что Шейн сидит боком, закинув ноги на его бёдра, а ладонь Ильи обхватывает его рёбра. Это нелепо. И он это обожает. Обожает вид, воздух, тяжесть Ильи под собой, и то, что стоит ему чуть расслабить пальцы — и их обручальные кольца соприкасаются, выстраиваясь почти в идеальную линию. Им даже не нужно говорить. Есть только океан, ветер и мягкие, рассеянные движения пальцев Ильи по его боку — задумчивые, нежные. Илья сдаётся первым. Всегда сдаётся первым. — Мы переезжаем сюда, — объявляет он, щурясь на горизонт с трагической тоской. — Я закончил с канадской зимой. Теперь я тропический. — Ага, конечно, — фыркает Шейн, откидывая голову ему на плечо. — Ты тогда сам команде это объясняй. — Они будут на моей стороне. — Здесь правда красиво, — соглашается Шейн. — Ты очень красивый, — Илья прижимается носом к его шее. — Я жду веснушек. — Чего? — На солнце у тебя их становится больше. Они появляются везде. На носу и вот здесь… — большой палец Ильи мягко вдавливается под скулу Шейна, — и на ключицах. — Ты их что, считать собираешься? — Шейн старается звучать раздражённо. Не выходит. Невозможно злиться, когда тебе считают веснушки большим пальцем. — Да. Надо же держать Википедию в курсе. — Разумеется, — хмыкает Шейн и убирает его руку только затем, чтобы переплести их пальцы. — Ты знаешь, я просто сгорю, если буду тут торчать. — Я буду мазать тебя кремом. Каждый день. Два раза, если надо. Что-то острое и странное щёлкает у него под челюстью — смущение, почти болезненное. — Правда? — Конечно. Я очень заботливый муж. Это произносится абсолютно серьёзно. Шейн смеётся и позволяет себе представить: Илья с SPF 80, сосредоточенно и методично проходящийся по каждому сантиметру его кожи. — Я куплю тебе большую шляпу. — О боже. — Сексуальную, — обещает Илья. — Я возьму такую же. — Я не буду носить одинаковые шляпы, — Шейн пытается сохранить достоинство. — Вот где проходит граница. Илья мрачно смотрит на горизонт, а потом, к его ужасу, выглядит действительно задумчивым. — Если ты против одинаковых шляп, — говорит он так, будто это важнейший пункт их брачного договора, — чем мы будем совпадать? Футболками? Может, я куплю тебе футболку с моим лицом. Шейн смотрит на него с мученическим выражением — лишь слегка преувеличенным. Стоит ему дать слабину, и что-нибудь обязательно окажется в Instagram Ильи. — Ты ненормальный. Совсем ненормальный. — Спасибо, да. Это новое ощущение — просто сидеть и ничего не делать, заполнять тишину поддразниванием и не чувствовать, как где-то внутри тикают часы. Два месяца назад от одной мысли о таком неструктурированном времени тревога бы уже давно пустила корни глубоко в мозгах Шейна. Сейчас же, среди бесконечного вида и нагретой солнцем кожи Ильи, обвивающей его, он чувствует, как его вечно занятый мозг начинает смягчаться по краям. Илья, кажется, это чувствует. Он крепче обнимает его и спрашивает: — А ты когда-нибудь так отдыхал? В детстве. Каникулы. Как это было? В его голосе — настоящее любопытство. Он рассматривает тыльную сторону ладони Шейна, большим пальцем обводя обручальное кольцо. — В смысле, настоящий отпуск? — Да, — сухо отвечает Илья. — Ты ездил в Disney World или… что делают канадские дети на каникулах? Едят размокший сыр с картошкой фри? Шейн смеётся — звук выходит ярким, свободным, не сдавленным. Он запрокидывает голову ему на плечо, солнечные пятна пляшут за закрытыми веками. — Честно? В основном хоккейные лагеря. Лето, зима — неважно. Мама встраивала тренировки в любую поездку. Если постараться, можно вытащить воспоминания о сгоревших плечах, пластиковых сандалиях, днях у озера с запахом солнцезащитного крема. Но даже там фоном — щелчки клюшек, глухой стук шайб о самодельные ворота, родительские голоса, отсчитывающие упражнения. — Были, правда, и семейные поездки. Однажды — в Японию. Мне было двенадцать. Мы ездили по местам, где жили её родители. Я очень старался выучить японский. Илья смотрит на него подозрительно. — Ты не говоришь по-японски. Шейн, вообще-то, немного говорит. Примерно так же, как по-русски — то есть довольно коряво. Он ухмыляется и на своём усталом, но старательном японском сообщает Илье, что хочет отсосать ему. Илья выглядит решительно недовольным. В следующую секунду он подсовывает руку под колени Шейна, поднимает их обоих с шезлонга без видимого усилия и несёт к краю бассейна. — Даже не думай! — визжит Шейн, вцепляясь в его плечо. Илья думает. И всегда думает именно так. Он не колеблется ни секунды. У Шейна есть ровно две, чтобы приготовиться, бесполезно болтая ногами, а потом они уже в воздухе — клубок конечностей и невесомых препирательств, мир резко синеет, и они врезаются в воду с грохотом, словно артиллерийский снаряд. Он уходит под воду — на один бесшумный удар сердца — шок проглатывает всё, оставляя только солоноватую тишину. Потом выныривает, отбрасывая волосы с глаз, щурясь на яростную синеву над головой. Илья появляется рядом, стряхивая воду с кудрей и ухмыляясь, как демон. Их крики отражаются от каменной террасы и уносятся к океану. — Чёрт возьми, ты мог нам шеи сломать! — выпаливает Шейн, хватаясь за бортик. — Я профессиональный спортсмен. В моих руках ты в полной безопасности, — торжественно заявляет Илья. Но серьёзность держится секунду — и он снова окунает Шейна, ладонями прижимая к плечам. Шейн выныривает, задыхаясь, и всё равно смеётся. Он не сопротивляется. И не смог бы, даже если бы захотел: процентов семьдесят Ильи уже физически вторглись в его личное пространство. Ладони Ильи ложатся ему на затылок, вода стекает по их лицам. На секунду они просто зависают — в прохладной, залитой солнцем призме бассейна. Потом Илья целует его — открыто, основательно, со вкусом хлора и адреналинового эха. Они выныривают за воздухом — и снова целуются. И каждый раз получается чуть менее аккуратно, чем предыдущий. — Ты меня утопить пытаешься? — выдыхает Шейн, наконец вырывая глоток воздуха. — Ты слишком драматизируешь, — Илья проводит носом по его челюсти, мокрые кудри бьют по глазам. — Я люблю тебя. Даже когда Илья замыкает его между руками, Шейн вовсе не в клетке. Он мог бы выскользнуть в любой момент — но не хочет. Он покачивается на воде, лениво обвив руками шею Ильи, жмурится от солнца. — Я тоже тебя люблю. — А можешь сказать это по-японски? — спрашивает Илья с такой надеждой, будто от этого зависит его жизнь. Шейн может. И говорит. И в этот момент решает, что океану до глаз Ильи — как до луны.

***

При всей своей браваде Илья краснеет по плечам и переносице куда быстрее Шейна. Через пару дней он станет золотистым, но пока выглядит так, будто постоянно смущён. Шейн приходит от этого в восторг — и получает прекрасный повод гоняться за ним с кремом от солнца. Третий день их медового месяца, а они почти ничего не делают, кроме как едят, спят и трахаются под солнцем. Странно, какие они оба уставшие, как лениво и медленно тянутся дни — но, наверное, это просто откат после месяцев, а может, и лет стресса и страха. Шейн засыпает у Ильи на коленях, под его рукой, а однажды — особенно памятно — растянувшись поперёк его спины. Даже если просыпается перегретым и липким, он никогда не спешит отстраняться. Илья ведёт себя так же и до сих пор искренне возмущён, что они не могут вдвоём улечься на один надувной матрас, плавающий в бассейне. Сейчас Илья почти спит — обмякший, бескостный, раскинувшись на кровати, которую Шейн уже перестал пытаться застилать после каждого использования. И у Шейна появляется идея. Он оставляет Илью лежать на животе и отправляется за «инвентарём». В мини-холодильнике на улице ещё осталось алоэ. Он возвращается с ним, с двумя бутылками воды и целым арсеналом SPF. Садится рядом на матрас — и просто смотрит. Иногда ему кажется, что их медовый месяц — это алтарь всем семи смертным грехам. Сейчас комната — храм лени: запах кожи и океана, груды полотенец и одежды, которые Шейн уже не пытается убрать, и Илья — обнажённый по пояс, в одних боксёрах, широкоплечий, с перепутанным золотом в волосах. Илья шевелится — какой-то полуосознанный инстинкт толкает его к прохладной стороне простыней — и Шейн пользуется моментом, выливая тонкую дорожку алоэ вдоль выступов его позвоночника. Ильино «Мннхфф» звучит так оскорблённо, что почти по-детски. — Брак, — заявляет Шейн, энергично растирая ладони, — обязывает меня заботиться о редком и хрупком виде под названием Мой Муж. Он вжимает большие пальцы в кожу, описывает маленькие круги, методично продвигаясь вниз. Каждому позвонку — своя доза. Кожа горячая — не критично, но ощутимо поджаренная. И это заставляет его улыбаться — внутри вспыхивает тайная радость. Разогретый солнцем Илья — доверчивый, совершенно беззащитный. Илья пытается перекатиться. Шейн прижимает его предплечьем и продолжает. Он меняет алоэ на холодный белый крем и втирает его тем же мягким нажимом, отмечая все места, слишком розовые, чтобы их игнорировать. И всё это время мозг Шейна заново изучает географию тела Ильи: как задняя поверхность рук, обычно бледная, стала глянцево-персиковой, как веснушки расцвели созвездиями, которые он знает лучше, чем собственные мысли. К середине ритуала Илья уже настолько растёкся по матрасу, что почти не сопротивляется, когда Шейн переворачивает его, как блин, и принимается за переднюю сторону плеч, потом медленно спускается к плоскости живота. — Ты вообще проснулся? — спрашивает Шейн, тыкая в мягкий изгиб под бицепсом. Глаза Ильи остаются закрытыми, но губы изгибаются в улыбке. — Да. Очень проснулся. Голос — тёплый мёд в послеобеденном свете. — Не могу поверить, что мы наконец «распечатали» отпуск и спим большую часть времени, — Шейн благоговейно проводит пальцем по линии ключицы, задевая старый, почти незаметный шрам. Он знает: этот Илья получил не на льду. Рука Ильи ложится ему на бедро, пальцы расползаются собственнически. — Я никогда не понимал, при чём тут фрукты, но да, Холландер. Ты лишил меня отпускной девственности, поздравляю. То, как он произносит фамилию Шейна, — наполовину насмешка, наполовину молитва. — Технически, ты тоже лишил меня, — говорит Шейн, и сердце у него сбивается, когда большой палец Ильи лениво выводит круги на его коже. — А Япония? — глаза Ильи открываются и ищут его лицо так, будто это солнце, под которым он расцветает. — Я не был замужем, когда ездил в Японию. — Шейн наклоняется и целует его в лоб. — Всё, что мы делаем теперь, — по сути, впервые. Илья тянется вверх, ладонью обхватывает его щёку. — Это значит, что я был ужасным дикарём в нашу брачную ночь? — В голосе самодовольство, но прикосновение — нежное. — Когда мы разбили одну из прикроватных ламп и лишились половины пуговиц на рубашках? — Шейн смеётся и щиплет Илью за сосок. — Да, милый, ты меня знатно разорил. — Значит, если мы разведёмся и снова поженимся… — В глазах Ильи пляшет озорство, но руки сжимаются крепче. Шейн качает головой, прижимаясь лбом к его лбу. — Нет. Теперь ты мой. Я тебя так просто не отпущу. Улыбка Ильи смягчается. — Хм. Да, хорошо. — Знаешь… это ведь значит, что это было и твоё первое тоже. — Он наклоняется ближе, их носы касаются. Голос становится мягким. Он и хочет, чтобы был мягким. — Никто больше не получил этого с тобой. Шейн сам не до конца понимает, что пытается сказать. Только то, что это правда. Что всё, что Илья отдаёт, Шейн принимает как дар. Он не хочет говорить прямо, не хочет разрушать это ленивое солнечное заклинание чем-то слишком прямолинейным, но хочет заменить каждое плохое воспоминание Ильи — как бусину на нитке — ярким, прозрачным, принадлежащим только им. Он обвивает рукой шею Ильи и перекатывается вместе с ним по матрасу, сбрасывая простыни и подушки на пол. — Я хочу все твои «первые», — говорит он низко, с дрожью. — Все. Даже если они уже случились. Илья втягивает долгий, рваный вдох — сплошная эмоция — и сжимает Шейна так крепко, что, кажется, останутся синяки. В медовом свете его глаза блестят влажно. — Тогда я буду только твоим? — Да, — шепчет Шейн, целуя его в щёки, в челюсть, в лоб — везде, куда может дотянуться. Каждый поцелуй — обещание, клятва, такая же испуганная и святая, как та, что они дали в день свадьбы. — Мой муж. Мой Илья. Пальцы Ильи запутываются в его волосах, тянут вниз для поцелуя, который Шейн хотел бы растянуть на вечность. — Хорошо. Да. Это… мне бы этого хотелось.