Право на ошибку

Дэвид наслаждался заслуженной дневной дремой после целого дня, проведённого за уборкой двора, когда его довольно бесцеремонно вырвали из сна — Юна сунула ему под нос телефон. — Каво-о? — он вслепую замахал руками, щурясь и пытаясь сфокусироваться, перехватил её запястье, чтобы хоть как-то перестать видеть всё в тумане. Она была в полном раздрае. Большой палец яростно листал галерею — для Дэвида это выглядело как тысяча папарацци-снимков, на которых Шейн и Илья пытаются купить кофе в аэропорту. Вообще-то, по его мнению, фотографии были милыми. У Шейна — та самая мягкая, слегка усталая улыбка, которую он всегда носит, когда Илья на пике своей гиперактивности. Илья же — как ребёнок в магазине сладостей, почти повис на его руке. — Это что за чертовщина? — требует Юна. Не вопрос. Обвинение. — Ты это читал? Дэвид протёр сначала левый глаз, потом правый. — Милая, это кликбейт. Правда сгниёт где-нибудь на серверной ферме задолго до того, как первый факт вообще доберётся до света. Она увеличивает изображение. Под кадром, где Илья, смеясь, обнимает Шейна за шею, вопит заголовок: «РАСТОРЖЕНИЕ КОНТРАКТА: НОВАЯ МЯГКАЯ ЖИЗНЬ РОЗАНОВА ВНЕ ЛЬДА?» Другой: «ПРИРУЧИЛИ ЛИ ХОККЕЙНОГО ПЛОХИША?» Третий: «КТО НА САМОМ ДЕЛЕ НОСИТ БРЮКИ В ЭТИХ ОТНОШЕНИЯХ?» Кто-то даже заботливо прифотошопил лицо Ильи к псу в детской переноске, прижатому к груди Шейна. Честно говоря, это ещё цветочки по сравнению с тем, что он видел за последние месяцы. А зная Илью — тот, скорее всего, будет хохотать. В чём-то он невероятно ранимый человек. В другом — его эго непробиваемо, как бронеплита. Юна уже вскочила и ходит по кухне. Дэвид понимает, что её реально закрутило, потому что она даже не наливает молоко в стакан, а пьёт прямо из пакета. — Детский сад! — возмущается она. — Как будто они не выиграли на двоих три Кубка! В её голосе сквозь негодование пробивается летняя гроза — злость с оттенком почти злорадного удовольствия. И Дэвид, если честно, благодарен за это. Им достаётся много грязи, но именно дешёвые насмешки бьют больнее всего. Он садится, спускает ноги с пуфика. — В тысячу раз лучше того дерьма, что было весной. Юна фыркает и оборачивается к нему, держа пакет как улику. — Я считаю, надо выпустить Илью на центр льда, чтобы он по одному раздавил каждого из них. Расплющил их самодовольные морды. Вот это был бы мем. Дэвид улыбается, внутри разливается тепло. — Раньше ты ненавидела его игру, — мягко поддевает он. И получает такой взгляд, будто слышит скрежет точильного камня. — Я ненавидела, когда он играл против Шейна, — поправляет она, с грохотом ставя молоко на стол. — А сейчас? — она тычет пальцем. — Это наш мальчик там. Я хочу, чтобы он крушил людей. Стирал их в пыль, мать его. Она скрещивает руки. — Метафорически. — Метафорически, — повторяет Дэвид с ухмылкой. — Но, судя по всему, они там отлично провели время. Кроме одного слегка безумного FaceTime, закончившегося тем, что Илья бомбочкой нырнул с борта лодки, их связь во время отпуска сводилась в основном к трогательным фото в общий чат. И к тому, что Илья едва не уронил Instagram снимком ведра коктейля с двумя трубочками и подписью: «@HaydenPike передай своей жене, что мы по ней скучаем». По словам Шейна, это был компромисс, на который он сумел сторговаться с Ильёй. — Ты говорила с Харрисом? — спрашивает Дэвид, прекрасно зная, что менеджер по соцсетям «Кентавров» её боится до дрожи. Работа, которой он не позавидует. Особенно в предстоящем сезоне. Юна косится на него, губы сжаты, как будто ждёт, что он сейчас скажет что-то способное сделать интернет менее абсурдным. В итоге первой сдаётся она. — Они выставляют Шейна каким-то мягкотелым лесным зверьком, которого только и ждут, чтобы сбить с пути, — фыркает она. В её голосе — уязвлённая материнская гордость. Дэвид хмыкает. Это, конечно, расизм, но объяснять ей это не нужно. Она снова злобно тыкает в экран. — Посмотри, как они это подают. «БОЛЬШОЕ ПАДЕНИЕ ХОЛЛАНДЕРА». Большое падение! Они же никогда это не отпустят, да? И теперь каждый идиот в интернете думает, что Илья — какой-то… не знаю… злой советский секс-шпион! Вот от этого Илья точно заливался смехом. Шейн — не особенно. Всё, что касалось их поездки и России, он воспринимал куда болезненнее. Дэвиду даже смешно, как легко медиа лепят из Ильи Большую Гей-Угрозу, развращающую Любимую Звездочку Хоккея. Он-то знает, что именно Шейн задаёт темп «разврату», он его планирует, организует перерывы на перекусы и цветом кодирует последствия. Ему бы хотелось этого не знать, но знает. И всё же где-то под рёбрами неприятно щёлкает от того, как легко мир выбрасывает правду ради простой, удобной истории. Он подходит, обнимает Юну за талию, кладёт подбородок ей на плечо и смотрит, как внизу экрана бегущей строкой мелькают имена «инфлюенсеров», обсуждающих «драму». Она устало вздыхает и чуть расслабляется в его объятиях. Потом её глаза сужаются — и Дэвид слишком хорошо знает этот взгляд. — Знаешь… — произносит она ровным голосом, который всегда означает, что она что-то замышляет. Палец зависает над экраном. — Технически у меня есть доступ к аккаунтам Шейна… — Нет, — строго говорит Дэвид, крепче обнимая её. — Ни в коем случае. Она откидывает голову ему на плечо и смотрит на него с показной невинностью. — Я могла бы просто… — Юна! — он быстро целует её в висок, стараясь не улыбаться. Она фыркает и прижимается к нему. — Ничего из того, что ты сделаешь, не погасит пожар. Это только подольёт масла в огонь. Игнорируй. Они заткнут всех, когда выиграют Кубок в следующем сезоне, — шепчет он ей в волосы. Она мягко прижимается к нему всем телом, идеально совпадая с ним после стольких лет. — Знаешь, что будет красиво? — Что? Она разворачивается в его руках, глаза сверкают озорством. — Выражения лиц всех этих уродов, когда наши дети вкатают их в лёд. Жду не дождусь. — Её пальцы играют с воротником его рубашки. — Я выкуплю каждый матч на билбордах. А потом скуплю все рекламные слоты, которые когда-либо принадлежали Seiko, и забью их фотографиями Шейна и Ильи с Кубком. Она почти вибрирует от материнской гордости, её улыбка — широкая и хищная. — Письма я уже набросала. Он убирает прядь волос ей за ухо, и грудь сжимает нежность. Он любит её так сильно, что почти невыносимо.

***

И не просто набросала — у Юны было готово несколько версий. Никто не держит обиду так, как его жена. И, можно богом поклясться, она позаботится о том, чтобы каждый, кто отвернулся от Шейна, не только пожалел об этом, но, возможно, лишился работы. Без сомнений, именно это стало бы темой разговора, когда они поехали к мальчикам на обед. Стало бы — если бы необходимость заставить рекламных директоров плакать не вылетела из головы в ту секунду, когда Шейн открыл дверь. Прошло меньше месяца со свадьбы. Ещё меньше — с тех пор, как фото из аэропорта разлетелось по сети. Почти ни о чем. И всё же… Шейн выглядел измождённым. На нём ещё держался этот поцелованный солнцем вид человека, который две недели прятался в раю с новоиспечённым мужем. Но под глазами залегли тёмные круги — почти как синяки. — Шейн… — Юна звучит потрясённо. Дэвид тоже. Шейн втирает основание ладони в глаза и выдавливает дрожащую улыбку. — Илья во дворе, с Аней. Можете… просто не давите на него, ладно? — Что происходит, сынок? — Я хотел позвонить и сказать, чтобы вы не приезжали, но я не хочу опять с ним ссориться и… не знаю, может, ему это даже на пользу. Дэвид бросает взгляд в сторону стеклянных дверей на патио — блики не дают разглядеть ничего, кроме зелени. — Вы поссорились? После медового месяца бывает спад — он это знает. А у мальчиков всё, наверное, в разы острее: после всего, через что им пришлось пройти, чтобы быть вместе. После взлётов до небес и почти катастрофических падений «нормальность» может оказаться шоком для системы. Колебание в глазах Шейна отзывается в груди тяжестью. Шейн приподнимает подбородок, подходит ближе, потом опускает взгляд в пол. — Нет. Не совсем. Дэвид видел Шейна вымотанным, выгоревшим, растянутым до предела жизнью, которую тот вокруг себя построил. Чёрт, во время истории со сливом он выглядел хуже. Просто… господи, в прошлый раз он сиял. Был живым, здоровым. Трудно представить, чтобы Илья позволил ему скатиться так низко, не устроив полноценную интервенцию. — Ему в начале недели назначили антидепрессанты, — объясняет Шейн, ведя их через дом. Он не моргает. — Это… чёрт, я сам не знаю. Подбор дозировки. Смотрят, как он реагирует, потом, если нужно, увеличат. Это… тяжело. Дэвид сокращает расстояние, не обнимает, но кладёт ладонь на плечо Шейна — успокаивающе, поддерживающе. — Он спит? Он знает от друзей, что режим сна в начале приёма антидепрессантов может сходить с ума. — Последние… — Шейн смотрит на часы, — тридцать пять с половиной часов — нет. Его голос сдавленный. Господи. Ну да. Тогда неудивительно, что Шейн выглядит так плохо. Юна мгновенно собирается, становится деловой. — Когда он в последний раз принял таблетки? — Сегодня утром. Сначала пил вечером — говорят, некоторых клонит в сон. Но он не мог заснуть, поэтому перенёс на утро. И теперь… он вообще не спит. Руки Дэвида сжимаются по бокам. — Ещё какие-то побочные? — спрашивает он, потому что лучше иметь хоть какую-то отправную точку, чем просто раствориться в тревоге. Шейн кивает. Его пальцы отбивают нервный ритм по бедру. — Да. Обычные, если верить врачам. Головокружение. Тошнота. Он не может есть. — Голос ломается. — Он уверен, что через пару дней всё пройдёт, но я читал, и… может стать хуже, прежде чем станет лучше. И если это вообще те таблетки, и если... — Шейн. — Дэвид делает шаг вперёд и кладёт ладони ему на плечи, удерживая. Шейн медленно втягивает воздух, и у Дэвида в груди отзывается тем же старым, знакомым трепетом — родительским бессилием. Юна подходит и мягко оттесняет Дэвида. Обнимает Шейна, притягивает к себе, укладывает его голову на своё плечо, ладонью поддерживает затылок. — Так. Сейчас мы делаем вот что, хорошо? — она ждёт, пока Шейн медленно кивнёт ей в плечо. — Папа поколдует и сообразит лёгкий обед. Дэвид кивает, сжимая руку сына. Конечно. Это он может. — А ты пойдёшь в душ и немного полежишь, — продолжает Юна, большим пальцем стирая влагу в уголке его глаза. — Мам… Шейн пытается отстраниться. Дэвид твёрдо кладёт ладонь ему на спину. — Ты не поможешь ему, если сам свалишься от усталости. Оставь мужа нам, ладно? Шейн тяжело сглатывает, переводит взгляд с одного на другого. — Он… не принимайте на свой счёт, если будет вести себя как засранец. Ему сейчас очень хреново. Юна лишь усмехается, приглаживая его растрёпанные волосы. — Я не боюсь Ильи Розанова, Шейн. Иди. Неохотно, но он подчиняется. Юна расправляет плечи и направляется к патио. Дэвид идёт следом — не из чувства долга, а потому что сам не раз стоял лицом к лицу с бессонницей и знает: есть шанс, что по-русски Илья отзовётся легче. Когда ты выжат, и один язык даётся с трудом, а тут ещё два — это пытка. Он почти ожидает увидеть парня на ногах — мечущимся по двору, как зверь в клетке, или, в худшем случае, изматывающим себя какой-нибудь самоистязающей тренировкой. Но Илья сидит на краю низкой садовой стены, уставившись в живую изгородь. Всё в нём обмякло, как у брошенной куклы. Аня сидит у его ног и выглядит почти так же несчастно. Господи. Он выглядит ужасно. Как будто вот-вот либо потеряет сознание, либо его вывернет наизнанку. — Привет, солнышко, — говорит Юна, держа руки по швам, голос мягкий, осторожный — тот, которым говорят при сотрясениях и разбитом сердце. — Пойдём посидим внутри с нами? Им обоим ясно: его нужно уложить горизонтально. И подальше от твёрдых углов и острых поверхностей. Илья не отвечает. Но через минуту поднимается — медленно, странно аккуратно — и идёт за ней мимо гриля и через стеклянные двери. Дэвид отступает, пропуская его, стараясь не выдать реакции на восковую бледность вокруг рта, заострившиеся скулы и тусклые глаза — единственное цветное пятно на пепельном лице. В гостиной Юна стаскивает флисовый плед со спинки дивана, сооружает из подушек подобие гнезда. Илья садится, затем неловко переставляет ноги, явно не понимая, как вписаться в это домашнее тепло. Его руки зависают в воздухе и в конце концов сцепляются в узел на коленях. Он смотрит куда угодно, только не на них. Юна устраивается поудобнее, почти утопая в огромном диване, и мягким, но уверенным движением притягивает Илью к себе. Дэвид не уверен, сколько тот вообще сейчас осознаёт, но Юна всегда умела размягчать его, как пластилин. Илья сдаётся. Поворачивается спиной к комнате и позволяет уложить голову на подушку у неё на коленях. — Вот так, — тихо говорит она. Его широкие плечи — стена от мира. Дэвид уважает её, помогает укрыть их пледом и тихо уходит на кухню. Почти ровно через час Шейн спускается вниз. Он довёл искусство короткого сна до научной точности, но выглядит лишь чуть лучше. Подходит к кухонному столу, где сидит Дэвид. — Он с твоей мамой, — тихо говорит Дэвид. — Всё нормально. Если повезёт, Юна выиграет эту маленькую войну с тем, что не давало Илье уснуть. Шейн медленно кивает, потирая глаза. Он никогда не умел спокойно переносить то, что нельзя сразу починить или решить действием. На плите суп, в холодильнике салат. Дэвид раскладывает порции. У Шейна аппетит исчезает первым, когда он нервничает, но это единственная сфера, где Дэвид без угрызений использует его же систему против него. Напомни Шейну, что его эффективность упадёт без нормального «обслуживания организма», — и он с недовольным видом доест тарелку. Немного нечестно, но работает. Дэвид ест вместе с ним. Постепенно, после нескольких глотков мисо, Шейн будто возвращается в своё тело. Краска понемногу возвращается на лицо. Свет — пока нет. Дэвид нарочно задерживается, откидывается с чашкой кофе, делает вид, что листает новости. Наконец Шейн проводит рукой по губам, словно стирая усталость. — Когда начнётся предсезонка, станет легче. Когда у него появится фокус. Резкий поворот темы, но Дэвид узнаёт этот приём. Шейн всегда так держится на плаву — прикалывает сердце к чётким белым линиям игрового плана. — Тренер уже говорил, как будет ставить вас двоих? — Дэвид может играть в это столько, сколько нужно. — Пока нет, но у нас с Ильёй есть идеи. Всё зависит от вингеров, но он уверен, что они потянут. — Шейн пожимает плечами, но лицо каменеет от предвкушения — такого у него не было последние месяцы в «Монреале». — Мы справимся. Уже начали настраивать звенья, даже если топ-шестёрка в полном хаосе. Дэвид мычит, ожидая продолжения. Мозг Шейна в такие моменты — произведение искусства: алгоритмы, просчёты, бесконечные комбинации. — Люди знают, как мы играем друг против друга, могут догадываться, как сработаемся в звене после Матча всех звёзд, но если нас обоих поставить в центр — можно стать очень изобретательными. Дэвид почти ликует, представляя, как они будут уничтожать соперников. И не только ради Юны. Одно дело — играть против Шейна Холландера. Совсем другое — против Ильи Розанова. Раньше соперники сталкивались с ними по очереди. Теперь почти всегда будет один или другой. А если удастся синхронизировать Хааса, Будрама и Барретта — можно будет знатно поиздеваться над лигой. Он наклоняется с заговорщицкой улыбкой. — Когда у вас «Монреаль»? Шейн закатывает глаза и щёлкает крошкой в сторону отца. — Только не начинай. Илье и так хуже. Ребята уже делают ставки, через сколько минут он сбросит перчатки. — Ты участвуешь? Дэвид подмигивает. — Конечно нет. — Шейн выпрямляется с напускным достоинством. — Я бы никогда не опустился до такого неуважения к спорту. Дэвид тянется и треплет его по волосам. — Ага. Кто делится с тобой выигрышем? Шейн уклоняется, розовея, приглаживает волосы. — Будрам, — признаётся, губы подрагивают. — В основном чтобы позлить Илью. — Ты слишком много его дразнишь. — Этот «бедный мальчик» — настоящая угроза! Но игривость быстро гаснет. — А вдруг это была плохая идея? — тихо спрашивает Шейн. Он тычет пальцем в висок, дыхание поверхностное. — А если не сработает? Он был счастлив, пап. Правда был. А теперь… я никогда не видел его таким. Даже когда в прошлом году всё было плохо. Какой смысл принимать что-то, что превращает его в зомби? У Дэвида нет готового ответа. Шейн вздыхает. — Я знаю, первые недели могут быть тяжёлыми. Понимаю. Просто… чёрт, мы не думали, что настолько. — Он коротко, ломко смеётся, и Дэвиду хочется обойти стол и обнять его, как когда-то, когда ему было пять и он не мог уснуть после поражения. — Это эгоистично, да? Я просто хочу вернуть его таким, каким он был. Дэвид качает головой. — Это не эгоизм — хотеть, чтобы хоть что-то было лёгким. Может, дозировка не та. Может, подойдёт другой препарат. Или вообще без них будет лучше. Я не знаю. Но нужно дать ему время, ладно? Хотелось бы иначе, но нужно. Он хочет сказать больше, но молчит. Иногда самое тяжёлое в родительстве — позволить ребёнку прожить свою боль. — Это просто… страшно, — шепчет Шейн, сжимая кружку так, что костяшки белеют. — Я всё думаю, что проснусь, а его не будет. Не потому что он хочет уйти, а просто потому что… — голос срывается, но он не отводит взгляд. — Он был таким настоящим. Здесь. А теперь будто… ушёл куда-то в своей голове. И там темно. Этот страх в его лице — к нему невозможно привыкнуть. Дэвид хочет сказать, что всё пройдёт, что Илья вернётся, будто ничего не было. Но знает — это не овертайм и не промах, который отыграют в следующем периоде. Это долгая игра. И иногда максимум, что можно себе позволить — выйти в ноль. — Он продолжает ходить к терапевту? — спрашивает Дэвид. Это почва, хоть что-то осязаемое. Шейн кивает. — Да. Звонил ей утром. Она сказала, если к вечеру не станет лучше, звонить Терри. Похоже, на этом запас его выдержки исчерпан. Он отодвигает стул и идёт в гостиную. Дэвид — за ним. Юна и Илья — почти идеальная сцена принудительного домашнего уюта. Илья лежит на боку, свернувшись вокруг комка пледа, ноги подтянуты, волосы растрёпаны картой бессонницы. Юна сидит у его головы и медленно, методично перебирает пальцами спутанные пряди. Аня растянулась у дивана, подбородок прижат к полу, уши распластаны. На телевизоре тихо идёт программа о природе — олени с бархатными рогами выходят из тумана к озеру. Шейн стоит рядом с диваном, неуверенный, пальцы мнут край футболки. — Он спит? — шепчет он с надеждой. Юна не оборачивается. Её рука замирает на секунду, потом снова начинает двигаться — медленно, ровно. — Пока да. Не радуйся раньше времени. Думаю, он видит сны, — тихо говорит она и чуть тянет за кудрявую прядь, будто углубляя его в сон. Веки Ильи дрожат, но он не просыпается. Дэвид кивает Шейну — решать ему, присоединяться или наблюдать. Сам садится на другой край дивана, берёт вчерашнюю газету и позволяет глазам расплываться по строчкам. Обычно он любит кроссворды, но сегодня в голове — только карты, схемы, призрачные наложения возможных сценариев, если он хоть на секунду перестанет быть внимательным. Шейн не доверяет тишине настолько, чтобы сесть. Он стоит как часовой, не смотрит на телевизор — он отслеживает каждое микродвижение в дыхании Ильи. Лишь спустя время, когда часть паранойи отступает, он опускается на ковёр, подтягивает колени, обнимает их и кладёт подбородок на предплечье. Каждые несколько минут он поднимает взгляд — проверяет, поднимается ли грудь Ильи. Дэвид старается не пялиться. Разгадывает кроссворд, даёт мыслям медленно ползти по подсказкам, но слова путаются и расползаются. Рука Юны не останавливается ни на секунду — даже когда Илья вздрагивает во сне. День вытягивается в тонкую нить. Меняется только пятно солнечного света на ковре. Дэвид выводит Аню вокруг квартала — думает, пусть побегает, сбросит напряжение. Но она так же рвётся домой, как и он. Когда они возвращаются, в гостиной всё так же неподвижно. Он приносит Юне кофе и стоит рядом, придерживая кружку между её глотками — поставить ей её просто некуда. Где-то в той туманной точке, когда день перетекает в вечер, Илья начинает ерзать. Сначала едва заметно: подрагивают пальцы ног, ладонь цепляет край пледа на бёдрах. Потом хуже — напряжение стягивает всё тело, поднимается по шее к челюсти, плечи резко дёргаются, будто он готовится к удару. Юна продолжает мягкие прикосновения, но они становятся более осознанными — якорем. Её пальцы медленно чертят круги за его ухом. Дэвид старается не нависать. Стоит у арки, держит свою кружку и делает вид, что смотрит телевизор. Это не мешает ему отмечать: Илья переживает беззвучно. Ни звука — только сильная дрожь в руках и высокий, рваный вдох. Шейн сдвигается ближе, поднимает одно колено, кладёт ладонь на лодыжку Ильи и большим пальцем мягко массирует кругами. — Тшш, всё хорошо. И вдруг Илья дёргается. Не просыпается — его утягивает вглубь какого-то кошмара. Он пытается зарыться в плед. Потом начинаются звуки. Сначала не слова — тихие, почти звериные всхлипы. Всё, что удерживало мир снаружи, будто плавится изнутри. Юна ловит взгляд Дэвида и коротко, чётко кивает. Они это репетировали. Её блестящий ум больше про цифры и бизнес, чем про языки, но если уж она учится — то с дисциплиной солдата. Они говорили о том, как иногда Илья срывается и называет Дэвида «папой». И почти уверены, что с Юной этого, скорее всего, не будет. Одно дело — заменить чудовище, даже если Илья его любил. Совсем другое — занять место женщины, превращённой травмой и утратой в кристаллизованное совершенство. Их план всегда был прост: не копировать то, чего они не понимают, а предложить другую опору. — Спи, — говорит Юна по-русски, медленно и осторожно. — Ты в безопасности. Спи. На полу Шейн выглядит так, будто его разорвали пополам: напряжение тут же уходит из тела Ильи. Он поворачивается в её коленях, ресницы дрожат, словно он вот-вот проснётся, и хриплым, сонным голосом — так, как детское сердце превращается во взрослую мольбу — шепчет: — Почему ты ушла? Почему ты оставила меня здесь? Шейн вскакивает ещё до последнего слова. Ходит по комнате, моргает, сдерживая слёзы. Юна не понимает русский. Вряд ли она уловила точный смысл. Но догадаться нетрудно. — Я люблю тебя, — говорит она — вторую фразу, которую они выучили. И снова: — Ты в безопасности. Спи. Акцент у неё тяжёлый, но ритм правильный. Дыхание Ильи постепенно выравнивается, пропадает дрожащий сбой. Он не проснулся — Дэвид это знает. Но следующие слова всё равно ломают ему сердце. — Надо было его остановить, — бормочет Илья. Его дыхание срывается, как долгий ветер сквозь руины кошмара. Потом он дёргается ещё раз — и обмякает, окончательно проваливаясь в глубокий, безвольный сон. Шейн разворачивается и выходит на террасу сразу, как только Илья замирает. Голова опущена, плечи напряжены — мышцы действуют на одной памяти, вытаскивая его из паники. Дверь тихо щёлкает за ним. Лицо — как отполированный мрамор. Руки дрожат. Дэвид выжидает пару секунд, даёт тишине снова осесть, и идёт следом. Юна поднимает руку, предупреждая — не спешить. Он проходит через кухню, собирает кружки, моет их — упорядочивает хаос через рутину. Надо бы дать Шейну пять, десять минут. Но он не может. Ставит чистые кружки на место и выходит наружу. Поздний летний воздух — как бальзам после зажатой гостиной. Шейн стоит у края дорожки, спиной к дому, голова запрокинута к темнеющему небу. Дэвид подходит, нарочно шумит шагами, чтобы не испугать, садится на скамью лицом к двору, упирается локтями в колени и ждёт. Они так иногда делают. Просто стоят или сидят плечом к плечу. Без слов. Минуты разматываются. Из клумб тянется жужжание насекомых — последнее предупреждение лета. Где-то вдали начинается музыка — детский праздник в сизых сумерках. Шейн не двигается. Когда он говорит, голос такой тихий, что Дэвид едва слышит: — Я не знаю, как можно так сильно кого-то ненавидеть. Дэвид узнаёт этот надлом — тончайшую дрожь, означающую, что Шейн держится только на честном слове. Он даёт словам повиснуть между ними. В глубине души есть первобытное желание — найти источник этой ненависти и уничтожить. Но поздно. Рана старая и глубоко засела. Григорий Розанов. Дэвид мысленно плюёт на его память в сотый раз. Он мёртв уже много лет, а всё равно шарит по обломкам чужих снов. Дэвид ненавидит его за Илью. За Шейна. За каждого, кто когда-либо не спал из-за эгоистичности этого ублюдка. Но ненависть не приносит решения. Это не рана, которую можно обработать и зашить. Это лихорадка, пожирающая сама себя. И наблюдать, как Шейн с ней борется, — ещё одна причина ненавидеть сильнее. Но вот Алексей — живой. И потому его проще винить. Дэвид вспоминает всё, что знает о старшем Розанове. Слово «брат» между ними сожжено дотла. И это даже не злость — это пустое изумление тем, на что способны люди, делящие кровь и ничего больше. Но больше всего его ранит взгляд, который Шейн пытается скрыть, когда Илья говорит что-то хорошее о матери — о единственном светлом пятне детства, искалеченного травмой. Что делать мальчику, если единственный человек, который любил его правильно, ушёл, а остальные просто смотрят? Этот вопрос крутится в голове Шейна. И у Дэвида тоже. Как она могла уйти, зная, что оставляет его с этим? Как вообще можно оставить ребёнка наедине с таким ужасом? И всё же, когда гнев отступает, остаётся осознание: Ирина Розанова любила сыновей. Это видно по тому, как Илья светится, говоря о ней. Любила. И всё равно сделала то, что сделала. Значит, её жизнь была безнадёжно тёмной. Любовь, выходит, не всегда спасает. Странная ревность — желание монополизировать страдание тех, кого любишь. Шейна выворачивает от осознания, что даже мёртвые родители могут продолжать влиять. Дэвид думает, сколько раз Илья мысленно обращался к матери, спрашивал: почему ты не осталась? Хоть немного. Хотя бы чтобы спасти меня. У Дэвида нет мудрости на этот случай. Нет рычага, чтобы щёлкнуть и всё исправить. Только скамья под ним — шершавая, и мир, который не останавливается. И знание: сегодня это не починить. Шейн опускается рядом. Дэвид накрывает его руку своей, большим пальцем чертит маленькие круги. — Ты имеешь право их ненавидеть. — Даже…? — Даже. — Чувствую себя дерьмово. — Я не говорил, что будет иначе. Шейн фыркает. Напряжение чуть спадает. — Спасибо. Он проводит ладонью по лицу, вдавливая пальцы в тёмные круги под глазами. Дэвид сжимает его шею сзади — как в детстве. — Мы не выбираем чувства. Только то, что с ними делаем. — Может, снова врезать Алексею помогло бы? — голос трескается на имени. — Конечно. Или ты мог бы... — Я знаю… чёрт, знаю. Плечи опускаются. — Я просто… не понимаю, как он пережил тот удар Марлоу. Я с ума схожу, хотя знаю, где он. Вижу, как он дышит. Могу к нему прикоснуться. Дэвид тоже не знает. И чувствует странную вину, что тогда не смог дать Илье опору. А если бы он тогда пришёл? Сказал, что любит их сына? Поверили бы они? Отослали бы? Сломали бы всё? Он притягивает Шейна ближе, обнимает плечи, которые слишком рано научились держать слишком много. — Он крепкий парень. — Да, — горько отвечает Шейн, прижимаясь к отцу с усталостью человека, слишком долго стоявшего на посту. — Самый крепкий. Они остаются снаружи, пока солнце не исчезает за деревьями. Потом Шейн глубоко вдыхает — и снова собирается. — Пойдём внутрь? — Пойдём. — Думаю, маме пора на замену. — О, не знаю, — усмехается Дэвид. — У неё на телефоне судоку. Она ещё пару часов продержится. Они заходят в дом. Тишину кухни сменяет тихий гул телевизора и — под ним — мягкое бормотание Юны. Илья всё так же прижат к её боку. Одна рука у него на затылке, вторая лениво листает головоломку. Она что-то напевает. Шейн долго собирается с духом, прежде чем наклониться к уху Ильи. Шепчет что-то по-русски — тихо, настойчиво, как говорят человеку в горячке. Дэвид не разбирает всего, но тон понимает. Илья не просыпается. Только едва заметно морщится уголок века. Тревога на лице Шейна тает, уступая место нежности. — Ладно, честно. Пойдём тогда. Дэвид, устроившись на подлокотнике рядом с Юной, наблюдает, как Шейн аккуратно заводит руку Ильи себе за шею. Замирает, проверяя, не проснётся ли. Потом просовывает вторую руку под колени и поднимает его с дивана. — Ты со мной? — тихо спрашивает, перехватывая бёдра поудобнее. Ресницы Ильи даже не дрогнули. Шейн качает головой, наклоняется и касается щекой его щеки. — Приму это за «нет». — Помочь? — спрашивает Дэвид, каждый раз удивляясь, насколько оба сильные. — Нет. Я его держу. — Если проснётся — позвони. Принесём вам поесть. — Спасибо. За это. И за всё. И… может, не упоминайте ничего, когда он проснётся. Дэвид не уточняет — про сон это или про сегодняшнее. Скорее всего, и то и другое. Илья будет смущён в любом случае. Не должен, но некоторые инстинкты ломаются годами. — В любое время, дорогой, — улыбается Юна. Дэвид поглаживает её шею сзади — притупляя искры, которые он видит в её глазах. Они ждут, пока шаги на лестнице стихнут, и только потом сдвигаются ближе друг к другу. — Кажется, я ненавижу вселенную, — тихо признаётся Юна, уткнувшись ему в плечо. — Немного, — соглашается он.