Право на ошибку

Новый телефон Светланы как минимум в два раза умнее её бойфренда — и почти такой же многофункциональный. Он сообщает ей, в какое время лучше завтракать, а потом отчитывает, если она забывает внести данные о потреблении воды. Он отслеживает её менструальный цикл с усердием бордер-колли и два дня назад прислал push-уведомление с рекомендацией «снизить интенсивные физические нагрузки в течение следующих 36 часов». В последний раз, когда она проверяла, работа в профессиональном спорте — особенно в мужском профессиональном спорте — никогда не была полезной для уровня стресса. Даже в межсезонье. Особенно в межсезонье. Её телефон также сообщает ей, с раздражающе бодрым оптимизмом машины, которая ничего не понимает, что прошло уже восемь дней с тех пор, как Илья или Шейн в последний раз смотрели её сообщения. — Я всё ещё считаю, что они просто трахаются как безумные, — говорит Клифф, и далеко не впервые за сегодня. Он каким-то образом умудряется держать в одной огромной ладони и свой телефон, и оба их стакана кофе, пока она слушает автоответчик: «Это Илья, я никогда не прослушаю…» Светлана хмурится, швыряет свой дорогой, блестящий, бесполезный чёртов телефон в сумку и с благодарностью принимает кофе. Клифф едва помнит, где паркует машину, но её заказ он не забывал ни разу. Зал ожидания вылета для этого времени суток удивительно тихий, и — редкость — в Оттаве не лютый мороз и не сугробы по пояс. — Это Илья, — замечает она, и ей, как всегда, странно произносить его полное имя. — Он бы хотя бы один звонок принял, просто чтобы похвастаться тем, как они там безумно трахаются. Ну… может, не совсем. Он очень оберегает Шейна. Но уж какой-нибудь двусмысленный эмодзи он бы точно прислал. В прошлый раз, когда он игнорировал её так долго, она в итоге села на самолёт до Москвы и вытаскивала его безрассудную, саморазрушительную задницу с вечеринки у общего друга. А потом ещё двое суток жила в страхе, наполовину уверенная, что он умрёт во сне. Саше она это до конца так и не простила — и он это знает. Это было десять лет назад. Да, иногда Илья может пропасть на пару дней, прежде чем ответить. Но не на неделю. И уж точно не дольше. А Шейн слишком вежлив, чтобы игнорировать её, если она пишет ему напрямую — что случается редко. — Свет, — Клифф тянется к её свободной руке, большим пальцем проводит по костяшкам. Она сейчас разольёт кофе, если сожмёт стакан ещё крепче. Мимо проходит пожилая пара — плечи касаются друг друга, за ними катятся одинаковые клетчатые чемоданы. Они выглядят до смешного, до раздражения по-канадски счастливыми. — Ты думаешь, я веду себя иррационально, — говорит она чуть резче, чем собиралась, но руку не убирает. Клифф пожимает плечами и переплетает их пальцы. — Ну, я так думал, когда ты забронировала билеты, — признаётся он. — Но, типа… в худшем случае мы случайно увидим больше их хозяйства, чем хотелось бы, и устроим себе пару дней отпуска. Он притягивает её ближе и быстро целует в висок. — Смотри… — он отпускает её руку и вытаскивает из заднего кармана джинсов путеводитель. — Сколько раз ты вообще была в Оттаве? — Слишком много, — он передёргивается и толкает её плечом. — Но это по работе. Не считается. Там куча музеев. Потому что, как выяснилось, он — человек музеев. Каждый день она находит в этом нелепом мужчине что-то новое, за что можно его любить. — Спасибо. Что потакаешь моему… — она даже не знает, как это назвать. Интуиции? Паранойе? Ни один из них уже не тот ребёнок, каким был когда-то, но некоторые инстинкты вросли слишком глубоко, чтобы их вырвать. Когда он смотрит на неё сверху вниз, между его бровями появляется та серьёзная складка, которую она знает: сейчас он абсолютно искренен. — Может, я знаю его не так долго, как ты, — признаётся он, — но я знаю его достаточно хорошо. И видел, как он делал… сомнительные выборы. Если ты волнуешься, значит, на это, возможно, есть причина. — Очень надеюсь, что нет. — Да, я тоже. — Клифф подхватывает обе их ручные клади одной рукой и другой машет такси из очереди. — Мне вообще-то нравится Холландер. И, честно говоря, я с нетерпением жду игры против них двоих. Было бы обидно прикончить его до начала сезона. Светлана не думает, что проблема в Шейне. Он никогда не был проблемой, даже если становился катализатором. Но, возможно, она была глупа, считая, что он сможет стать решением. Она лучше многих знает, как тяжело бороться с перепадами и переливами настроений у Ильи — каким бы сильным пловцом ты ни был. Такси подъезжает с визгом тормозов. Пока Клифф загружает багаж, Светлана в последний раз смотрит на телефон. Ничего. — Давай пока отложим убийство, Зая, — говорит она, скользя на заднее сиденье. — Это что значит, напомни? — Клифф наклоняет голову, чтобы забраться следом; его колени упираются в спинку переднего кресла. Она даже не колеблется, объясняя. Большинство мужчин обиделись бы, если бы их назвали вариацией «зайчика», но Клифф лишь улыбается. Благодаря Илье его знания русского языка чётко делятся на три направления: как послать кого-то нахрен, как крикнуть «шайба прямо перед тобой, придурок», и как заказать выпивку в баре. И, наверное, так даже лучше.

***

Их такси терпеливо ждёт у ворот дома Ильи и Шейна, и то, как долго никто не отвечает на домофон, совсем не помогает её нервам. Наконец раздаётся голос Ильи — хриплый, с наждачной крошкой в нём: — Чего? Он жив. И её накрывает такая резкая, захлёбывающаяся злость, что она даже не успевает подумать — просто перегибается между передними сиденьями, чтобы ответить: — Жив, отлично. А теперь впусти нас. — Что? Света? Что ты здесь... — Мы приехали тебя убить, придурок, — отрезает она по-русски, чтобы не нервировать водителя. Эти канадцы иногда слишком нежные. — Открывай грёбаные ворота! Она ещё не успевает до конца скрипнуть зубами, как замок тихо щёлкает, и ворота начинают величаво, раздражающе медленно распахиваться. Клифф косится на неё, и на долю секунды она ловит своё отражение в его тёмных очках — волосы во все стороны, лицо натянутое, как струна. Она быстро собирает себя обратно, приглаживает тревогу и раздражение в лёгкую, беззаботную улыбку. Её хватает секунд на пять. Такси высаживает их у входной двери. Напряжённая, встревоженная и всё более раздражённая, она идёт вперёд широкими шагами, пока Клифф задерживается расплатиться, болтая с водителем и оставляя такие чаевые, что у того глаза на лоб лезут. Этот мужчина никогда не перестаёт заводить друзей, думает она с нежностью — и толкает дверь, даже не дав ей прозвонить. Она переступает через дорогущую лежанку для собаки, сворачивает в гостиную — и видит Илью, наполовину развалившегося на угловом диване. Босые ноги, подбородок в ладонях, волосы — как взрывной гриб над лицом. Это не человек, который восемь дней после свадьбы провёл в волне семейного блаженства с очаровательным канадским мужем. Это енот, который выполз с шоссе после того, как его переехали три машины. На подлокотнике того же дивана сидит Шейн. Каменно неподвижный, белый, как кость, кожа с тусклым блеском — будто он болел или вообще не выходил из дома всю неделю. Единственное движение — едва заметная дрожь мышцы в челюсти. Он её не замечает. Или делает вид. Она делает вдох и ставит руки на бёдра. — Для протокола: я пыталась быть вежливой, — объявляет она по-английски. Голос отскакивает от стен и потолка. Илья вздрагивает. Он смотрит на неё — глаза влажные, прищуренные. — Ты никогда не бываешь вежливой, — говорит он, но в словах нет зубов. Больше любопытства, чем защиты. И это пугает её сильнее всего. Клифф неспешно заходит следом, сумка болтается на сгибе его руки. — Йо, — бросает он Шейну и Илье так, будто пришёл на ужин в среду, а не на психиатрический разбор полётов. Илья переводит взгляд с Клиффа на Светлану, потом на Шейна — и сдаётся. Проводит обеими руками по лицу тем движением, которое она знает слишком хорошо: похоже, он только это и делал последние часы. — Можно было написать, — говорит он. И звучит… не сердито. Даже не обречённо. Просто устало. До предела опустошенно. И неожиданно отвечает Клифф. — Чувак, мы писали! — он повышает голос. — По нескольку раз в день. Неделю, блядь. Мне пофиг, сколько у вас там эпического секса... Он замолкает, обдумывает, потом кивает сам себе. — Ладно, не пофиг. Вы, засранцы, заслужили эпический послесвадебный секс. Но хотя бы одно сообщение. Ты Лану до чёртиков напугал. И я, типа, тоже волновался, наверное, и... Светлана кладёт ладонь ему на предплечье, прежде чем он попытается притвориться, что не испёк за последние дни почти пятьсот сахарных печений от нервов. — У вас грипп? Отвечает Шейн. Голос будто содран. — Нет, это не.... — Чума? Кто-нибудь из вас, блядь, умирает? Шейн морщится. — Прости. Вам не нужно было приезжать. Я не понял, сколько времени прошло… — он качает головой, словно выныривает из-под воды. Она окидывает комнату быстрым взглядом — и оба выглядят так, будто их волокли за грузовиком. Она обходит столик, выхватывает телефон из рук Ильи, смотрит экран. Ничего, кроме недописанного сообщения… медиаменеджеру «Кентавров». — Спасибо, блядь, — шипит она и швыряет телефон на диван рядом с ним. — Так ты обращаешься со своим новым мужем? Посмотри на него! Кислота в её голосе режет уши. Она хочет её выключить, но всё внутри орёт тревогой. Ей хочется его ударить, залезть к нему на колени и вытрясти ответ голыми руками. Именно в таком порядке. Она стоит над ним, изучает лицо, синеватые тени под глазами. Он переплетает свои огромные пальцы, уводит взгляд на стену — только бы не смотреть на неё, на Клиффа, на Шейна. Светлана тяжело вздыхает и опускается рядом, почти у его головы. — Ладно, — говорит тише. Она подтягивает плед, закрывает его ступни, машинально разглаживает ткань, теребит бахрому большим пальцем. — Что, нахрен, происходит? И в этот момент ей страшно узнать ответ. Шейн издаёт звук — что-то между смехом и удушьем. Клифф вскидывает брови, будто впечатлён её скоростью. Илья запрокидывает голову на спинку дивана, глаза огромные, пустые, смотрят в потолок — словно он проверяет, нет ли протечки. — Никто не умирает, — бормочет он. — Всё нормально. Но говорит это в том низком, почти неслышимом регистре, который означает: всё абсолютно ненормально. И она знает его слишком давно, чтобы позволить соврать. Она сжимает его щиколотку, крепко. — Попробуй ещё раз. И не ври мне. Он вздрагивает — не от её прикосновения, а от усилия удержать лицо. — Я просто устал, — говорит он и наконец смотрит на неё. На долю секунды мелькает старая дерзость. — Ничего нового. Просто устал. Она прищуривается, потом поворачивается к Шейну, который будто скользит между гиперфокусом и полной отрешённостью. — Шейн? Объясни. Ей вдруг приходит в голову, что Шейн, возможно, просто не умеет справляться с Ильёй во время таких срывов. Они ведь только недавно стали жить вместе. А Илья мастерски притворяется, что всё нормально — пока в какой-то момент не перестаёт. Чёрт, наверное, она слишком жёсткая с ними обоими. И не понимает, почему её паника сейчас сильнее, чем когда-либо за последние годы. Тишина сверлит уши, как бур в бетон. Илья проводит ладонью по лицу и садится очень, очень прямо. На секунду ей кажется, что он сейчас скажет что-то полезное. Но когда он встречается с ней взглядом, там крупными буквами написано: «Отвали». Он сжимает челюсть и, с аккуратностью вулкана, который вот-вот рванёт, встаёт и выходит из комнаты. Без хлопка дверью. Даже без звука. Просто уходит. Она слушает его шаги по плитке — тик, тик, тик — и потом тишина. Шейн смотрит ему вслед. Его осанка медленно осыпается. Он сидит на краю дивана, как камешек у волнореза, руки сцеплены, кожа вокруг рта почти белая. Светлана уже готова рявкнуть на него за то, что позволяет Илье так драматизировать, но… она плохо знает Шейна. С Ильёй она может быть грубой, чтобы вытянуть его из головы. С Шейном это вряд ли сработает. И даже если защита мужа могла бы завести Илью с пол-оборота, Шейн не обязан быть жертвенным ягнёнком на чьём-то алтаре. Даже на алтаре Ильи. Клифф переводит взгляд с одного на другого, ищет в её лице сигнал. Она ничего не даёт. Вместо этого она падает на спинку дивана, закидывает ноги на стол, раскидывает руки. — Ну? — говорит она самым голосом «я не кусаюсь, честно». Уголки губ Шейна дёргаются. Не улыбка — максимум, на что он сейчас способен. — Прости, — выдавливает он. Голос — пустая оболочка. — Мы… не ожидали, что всё будет так. — Он не болен, — теперь она уверена. Илья болеет редко, но если болеет — становится раздражительным чудовищем, пока не падает и не превращается в послушного жеребёнка. Если бы он болел, он бы послал её к чёрту, а потом попросил суп. Шейн качает головой. Смотрит вниз. Потом на неё — так пристально, что почти больно. — Он в порядке. Не болен. Никто не умирает. Но… — он начинает фразу и обрывает её. — Адаптация оказалась сложнее, чем мы думали. Плечи Светланы сжимаются. Она толкает Клиффа локтем. — Пойди проверь, как он? — шепчет она. Клифф поднимается почти без колебаний. Боги, как же она его любит. Сплошные мышцы и огромное сердце, и ему плевать, что он явно не в своей стихии. Он уходит — жертвенный медведь, отправленный загнать другого в пещеру. Светлана наклоняется вперёд, локти на коленях, и смотрит на Шейна так, как обычно смотрит на самодовольных миллиардеров, путающих власть с компетентностью. — Объясни. Он смеётся — звук тише, чем когда-либо. Проводит ладонью по лицу. — Ему назначили кое-что. Новое. От депрессии. Он вздрагивает, будто слова — осы. — Он никогда… никогда такого не принимал. Это не… В итоге поможет. Мы надеемся. Но сейчас ему тяжело. Это путает голову. Что-то острое и дикое разворачивается у неё под рёбрами. — Он принимает антидепрессанты? Шейн моргает. И на секунду она не понимает, как этот мужчина выживает на вершине жестокого профессионального спорта, когда он выглядит таким по-настоящему, болезненно искренним. — Это хорошо. Или будет. Со временем. В его голосе есть что-то, от чего ей хочется одновременно дать ему пощёчину и обнять. С каких это пор Илья Розанов признаёт, что с ним что-то не так? Тем более соглашается на ежедневную таблетку, чтобы это «починить»? Это не его стиль. Никогда не был. Интересно, понимает ли Шейн Холландер, какое влияние он оказал на мужчину, за которого вышел замуж. Светлана подтягивает ноги под себя на диване, скидывает туфли. — Расскажи, — просит она уже мягче. Это мир, о котором она почти ничего не знает. Шейн не ёрзает, но она видит, как в каждом его мышечном волокне сдерживается это желание — двигаться, сбросить напряжение, хоть как-то разрядиться. — Он всегда справлялся, — говорит он после паузы, глядя куда-то мимо неё, будто дом полон призраков. — Сам. Или… — он запинается, — ему просто было плевать, что о нём думают, плевать, что он катится по спирали, он просто… пережидал. Или вгонял себя в работу до изнеможения… или что-то ещё. Да. Она знает его «что-то ещё». — Но это… — он сглатывает, — перестало работать. Когда он уехал из Бостона. Всё просто. Стало. Плохо. А я не увидел. Я не… не смотрел. Прости. Я знаю, ты всегда… — Ты не его надзиратель, Шейн. — Да, — резко отвечает он, и тёмные глаза вспыхивают. — Я именно им и являюсь. Светлана подтягивает колено к груди и слушает, тихо, параллельно составляя мысленный список всех лет, в которые она ни разу по-настоящему не надавила на тему медицинской помощи. Ей нечем гордиться. Григорий не учил своих сыновей лечить болезни наукой. Он бы скорее швырнул их в прорубь, чем позволил принять таблетку от тоски. Она это знает. Она в этом жила. И всё равно внутри колет. Что-то яростное и невысказанное в том, как Шейн говорит о своей ответственности. Шейн наклоняется вперёд, упирается локтями в колени, так сильно переплетает пальцы, что кажется, они сейчас срастутся. — Он не хочет, чтобы кто-то знал, — тихо говорит он. — Он думает, это… — пауза тянется бесконечно. — Он думает, что должен уметь справляться сам. — Илья обычно «справляется», игнорируя проблему, — напоминает она. И невольно думает, насколько в её двадцать один год это казалось героическим, а не разрывающим сердце. Её слова будто немного помогают — Шейн закрывает глаза и медленно кивает. — Станет лучше. Я знаю, что станет. Но эта неделя просто… — он выдыхает, воздух выходит разом, — дерьмо. Угол его рта дёргается — сам над собой. О, это выражение ей знакомо. — Он ведёт себя как мудак, да? — Нет! — тут же вскидывается Шейн. — Ну… да. Немного. Но он не специально. — Ты уже пробовал швырять в него чем-нибудь? Она усмехается, вспоминая, как однажды опрокинула на голову какому-то техномиллиардеру его дорогущий аквариум с экзотическими рыбами — на третью ночь после того, как Илья вернулся домой из Бостона, подписав контракт. Вода протрезвила его быстро. Как и здоровенные охранники, которые в панике пытались спасти тропических рыб за сумасшедшие деньги. Они тогда выбежали оттуда, хохоча, а потом трахались на заднем сиденье лимузина. Ему было тяжело возвращаться домой после месяцев свободы в Америке. Ему просто нужно было выпустить пар… Она ждёт улыбки или хотя бы раздражённого вздоха, но Шейн хмурится. — Нет, — говорит он ровно. — Мне кажется, половина проблемы в том, что люди его ранят. Злость в его голосе заставляет её резко выпрямиться. Она никогда не ранила Илью. Но, чёрт… возможно, она просто не помогала так, как нужно было помочь. Сколько шансов она упустила? Шейн вдавливает основания ладоней в глаза и качает головой. — Блядь, мне нужно пойти к нему... Она тянется и хватает его за предплечье. — Не надо. Оставь его с Клиффом. Ей нравится, как Шейн слушает — как пытается одновременно обработать всё, что происходит, и никогда не делает того выражения лица, которое делают некоторые мужчины, когда женщина их перебивает. Она не убирает руку с его предплечья, чтобы он не сорвался. Голос она понижает почти до шёпота — даже если Илья в двух комнатах отсюда, он не услышит, если только вместе с новой болезненной саморефлексией не обрёл сверхслух. — Пойдём. Сходим за кофе. Она слегка сжимает его руку, потом откидывается, будто вытягивая спину, скользит взглядом по коридору — ожидая, что их мягкие, огромные мужчины вот-вот вернутся. — У нас есть кофе на кухне. — Тебе нужно выйти из бункера, Холландер. Клифф посидит с ним. Тебе нужен воздух. — Я могу открыть дверь на патио. Шейн пытается высвободить руку, но она всю жизнь имела дело с Ильёй, Сашей и разного рода придурками — и знает, как удержать человека на месте. — Шейн... — Я не уйду, — говорит он глухо. — Он не любит, когда его оставляют одного, когда он… когда он такой. Это не совсем правда. По крайней мере, раньше не было. Может, теперь стало. Да и многие его прежние способы «справляться» ему теперь недоступны. Она также знает, что добрая треть той внутренней муки, которую Илья сейчас переваривает, напрямую связана с тем, что у Шейна глаза мокрые и измождённые. — Клифф сведёт его с ума, не переживай. Он даже не заметит, что тебя нет, — формулирует она нарочно жёстко. Иногда иначе нельзя. Она видела, как Илья превращает собственное страдание в оружие — чаще всего даже не осознавая этого. — Он выйдет из этого тумана и возненавидит себя. Звучит контрпродуктивно. Она ждёт нового протеста, но Шейн просто сдувается, взгляд падает на руки. У него даже злиться толком сил нет. — Один час, — обещает она. — Потом можешь послать нас нахрен и остаться в своём мире. Она, возможно, не может сильно помочь Илье. Но это — может. Она может позаботиться о самом важном в его жизни. — Я могу послать вас нахрен прямо сейчас, — бурчит он. — Можешь, — соглашается она, потянув его за руку с дивана. — Но не станешь. Взгляд, который он на неё бросает — смесь упрямства, злости и какой-то почти детской трогательности. Неудивительно, что Илья споткнулся о самого себя, влюбляясь. — Полчаса, — уступает он.

***

Светлана пообещала, что они выскользнут незаметно, но Шейн всё равно настаивает — сначала поговорить с Ильёй. Илья и Клифф на кухне. Половина шкафов распахнута, всё перевёрнуто вверх дном. Илья сидит у островка, веки тяжёлые, между бровей — глубокая, привычная складка. Светлана боится, что Шейн сейчас сдастся. Это видно по тому, как он смотрит на Илью — с тем самым надломом, который Илья чувствует даже спиной. Она не даёт ему времени передумать. — Я краду твоего мужа, — объявляет она. Илья молчит так долго, что Клифф ловит паузу первым. — Отлично вам повеселиться! Ты не против, если я этим воспользуюсь? — спрашивает он у Шейна. И только тогда Шейн вздрагивает — он так зациклен на Илье, что даже не замечал хаоса на собственной кухне. Он открывает рот. Закрывает. Чуть покачивается на месте. Светлана хлопает в ладони и начинает буквально выталкивать его к двери, пока он не начал задыхаться. — Развлекайтесь, мальчики.

***

Шейн настаивает, что вести будет сам. Она готова выбрать, за что сражаться, а за что — нет. И сейчас не тот случай. У него такой вид, будто ещё одно решение, принятое не им, — и он расплачется. К тому же он знает, где лучший кофе, и к тому моменту, как они паркуются, вся эта дрожащая тревога уже снова заперта у него под кожей. Шейн глушит двигатель. Они сидят молча. Он хочет что-то спросить. Это видно по тому, как напряжение спиралью скручивает ему плечи. — Ты знала его маму, — наконец говорит он. Светлана медлит. Одна из вещей, за которые она больше всего уважает Шейна, — он не ищет лёгких путей, если они оплачиваются чужой болью. Илья — сложный человек. Она говорит это как женщина, любившая его всю жизнь. Понять его, жить рядом, видеть эту улыбку и знать, что за ней прячется… задача не из лёгких. Он уже приходил к ней за помощью. Но не за ответами. Если спрашивает сейчас… — Да… Шейн хмурится, словно взвешивает каждое слово. — Ему… ему снится она. Вообще ему часто снятся сны, но с тех пор как он начал пить лекарства, стало хуже. Светлана смотрит, как под золотистым куполом дневного света его лицо становится жёстче. Он изучает поток машин за парковкой, будто ищет, за что можно зацепиться взглядом. Кусает внутреннюю сторону щеки, смотрит на неё в зеркало — и тут же отводит глаза. Боится встретить её взгляд и увидеть в нём то, к чему не готов. Можно было бы сделать вид, что она не замечает. Но хуже всего — когда тебя заставляют выпрашивать контекст. — Она была хорошей женщиной, — говорит Светлана ровно, не слишком мягко. Худшее, что можно сделать с Холландером, — это дать ему почувствовать жалость. — Очень красивой. Ухоженной. И смешной. У неё было его чувство юмора. Или это у него её, скорее. Я уже рассказывала тебе. Смеяться вместо того, чтобы плакать. Уводить разговор шуткой, когда правда и всё вокруг неё режет слишком сильно. В детстве она не замечала. Или не понимала. Теперь она говорит с пониманием взрослого человека. Ирина была хорошей женщиной. Хорошей матерью. Настолько хорошей, насколько могла. Светлана не всегда так думала. Она повзрослела, увидела мир. Теперь, когда думает об Ирине, она делает это без материнской рвущейся на части ярости, без немедленно вспыхивающего образа оставленного Ильи. Она вспоминает женщину, которая была к ней доброй. Которая кормила, согревала, заботилась о ней как о дочери. Которая улыбалась сквозь синяки и превращала молчание в игру. Ей легче — она старше сейчас, чем Ирина была, когда родила обоих сыновей. Легче смотреть назад с сочувствием, а не с гневом. — Она любила его больше всего на свете, — говорит она. В этом нет увиливаний, нет сглаженных углов. — Любила обоих сыновей. Но она была… как это сказать… не создана для этого мира. Следующий вопрос предсказуем. Светлана слишком много лет крутила одни и те же вопросы в собственной голове, чтобы не распознать их на лице Шейна. Он не смотрит на неё, но его пальцы трут костяшки, будто монотонное движение способно свести проблему к чему-то одному, осязаемому. — Это правда, — тихо и ровно спрашивает он, — что иногда ты ничего не можешь сделать? При всём своём возрасте, при всей своей яркости — человек, выросший и живущий с гениальностью, — сейчас Шейн выглядит ребёнком. Светлане хочется коснуться его. Положить ладонь поверх его кулака — уверенно, так, как это сделала бы Ирина. Но это размягчит его. А он не хочет разваливаться. Она знает — потому что сама была такой. Можно было бы не отвечать. Но это будет хуже. — Иногда — да, — говорит она. — Иногда дело не в любви и не в том, любят ли тебя. Не в поступках и не в их отсутствии. Это химия. Биология. Не судьба. Не лень. Не проклятие и не… — она взмахивает рукой, будто смахивает всю мировую жестокость одним движением. — Это как любая другая болезнь. Она хочет покончить с тобой. Тишина оседает тяжёлым слоем. Шейн почти дрожит. Дважды медленно моргает, будто запирает под веками то, что вот-вот прорвётся. Она ждёт. Сейчас для него лучшее — это просто ждать. — Я всегда думал, должна быть причина, — говорит он. — Что кто-то где-то ошибся, или… — он обрывается и смеётся, сухо, с кислой ноткой. — Что если любить человека достаточно сильно, можно просто… удержать его. — Ты думаешь, её не любили? Любили. Многие, — отвечает она. Как и Илью сейчас. В тёмных глазах Шейна нарастает паника. — Но его отец… — Был жестоким человеком, да. Это не помогало. Но если ты спрашиваешь, сделала бы она тот же выбор, будь она свободна от него… я не знаю. Я… — это единственное, о чём она не позволяет себе думать. Единственное. — Многие делают такой выбор. Не все они были замужем за жестокими мужчинами. — И что? — резко. — Значит, всё, что я делаю, ничего не значит? Он может проснуться однажды утром и решить, что хочет умереть, и я ничего, блядь, не смогу с этим сделать? Нет. Нет, к чёрту это. Она сказала что-то не так. Лицо Шейна искажается, становится болезненным. На секунду золотистая машина блестит, а мир кажется ужасающе тонким, хрупким. Обычно в этот момент люди плачут. Он — нет. Его лицо просто… сглаживается. Как будто чувство — это угроза, которую нужно сбрить, истощить, подавить. Светлане хочется закричать: перестань быть храбрым. Это бессмысленно. Никто в их тесной вселенной никогда не выигрывал от того, что оставался последним, кто держится на ногах. Ни Илья. Ни она. Он тоже не станет исключением. Он смотрит прямо перед собой. Сжимает руль. Разжимает. — Я просто… — голос сдавленный, — что мне вообще делать тогда? Просто сидеть и надеяться, что всё наладится? Она не знает, говорит ли он о конкретном эпизоде — об этом пробном, болезненном периоде, когда Илья учится просить помощи. Или обо всём сразу. Упрямство в нём уступает место панике, которую она знает до последнего вращающегося нейрона: что делать, если любви недостаточно? Куда идти, если каждый день ты можешь потерять человека, за которого сам бы умер, а правил нет, инструкций нет? Как жить, если каждое утро — это риск проснуться уже без него? Она живёт, свернувшись вокруг этого страха. Он ест с ней за кухонным столом. Спит под её подушкой. Бежит за ней из сна в сон. У него лицо её лучшего друга. Она смотрит на Шейна и видит своё собственное отчаянное, упрямое желание ответа. Потребность придать боли смысл. Она могла бы солгать. Сказать: да, остаётся только надеяться. Но это было бы предательством. — Ты помогаешь, — говорит она наконец. — Ты любишь его. Возвращаешь в реальность, когда нужно. И ждёшь, наверное. Пока подействуют лекарства. — Она откидывается назад, ремень безопасности врезается в грудину, и она чувствует собственный пульс. — Но ты не можешь вытащить печаль из его крови. Не навсегда. Это не утешает — конечно, нет. Но теперь его лицо не маска. Оно сжато, линии вокруг рта углубились. По крайней мере, он не прячется. Шейн резко качает головой. — Но что мне конкретно делать? Если ему станет хуже — что? Звонить тебе? Его терапевту? Или… — паника звучит, как зубы по жестянке. Резко. Противно. Знакомо. Светлана чувствует, как собирается внутри. Формирует ответ, выравнивает его. Несправедливо сваливать на него этот груз. Но ещё несправедливее — позволить ему верить в версию из кино, где всё в порядке просто потому, что правильные слова произнесены вслух. — Ты уже делаешь это. Остальное — на нём. — Нет. Этого мало, — огрызается он. — Дай мне что-нибудь. На секунду ей хочется солгать. Защитить его от правды — так, как никто не защищал её, Сашу и остальных в их маленьком созвездии выживших. Но Шейну не нужен щит. Ему нужен компас. Он так чертовски отличается от Ильи во всём — кроме одного: дай ему цель, до которой можно дотянуться, и он доберётся до неё любой ценой. Светлане на секунду хочется позволить ему сорваться. Если Шейна унесёт, Илья потянется за ним — вытянет себя из темноты, чтобы удержать его в свете. Привяжет обратно к земле. Это был бы самый простой способ победить. Раньше срабатывало. Но она вспоминает их свадьбу — ту открытую, беззащитную радость в глазах Шейна. И вспоминает ночь после крушения самолёта, и то, что Илья прошептал ей тогда: — Я не хотел умирать. Возможно, это первый раз, когда у Ильи действительно есть шанс начать залечивать старые раны. Да, химия, биология — всё это правда. Но разве не легче, когда за тобой в темноте не гонятся дополнительные монстры? Разве не помогает, когда рядом есть человек, равный тебе во всём, чтобы толкать вперёд? Вопрос в другом. Доверит ли она Шейну Холландеру то, что клялась не рассказывать ни одной живой душе? Позволит ли ему выстроить в голове картину — лишь отчасти правдивую, вырезающую реальную, страшную действительность жизни Ирины — и зацепиться за что-то, что он сможет «починить» в рамках своего понимания мира? Есть ли у неё выбор? Она пытается рассмеяться — выходит только хрип, словно в горле песок. — Ладно, — говорит Светлана и наклоняется ближе, чтобы поймать его взгляд. — То, что я сейчас скажу… ты никогда не повторишь. Ни Илье. Никому. Он смотрит на неё — яростно, пусто, отчаянно. Она видит: он сделает всё, что она скажет. Это написано у него на лице. В жёсткой жилке, натянутой вдоль шеи. Он примет что угодно — лишь бы было что делать. — Не скажу, — обещает Шейн. Голос падает до грубого шёпота, почти не тревожащего застоявшийся воздух в машине. — Я серьёзно. Это его уничтожит. Её ногти впиваются в ладонь, оставляя полумесяцы. — Господи… нет. Я не скажу. Клянусь. Она втягивает воздух. — Она собиралась уйти. Ирина. С Ильёй и Лёхой. Она просила мою маму помочь. Слова на вкус — как медь. На секунду Светлана снова у себя дома в детстве, стоит в коридоре и слушает разговор, который не должна была слышать. И даже тогда — ребёнком — понимает: этот секрет никогда не покинет клетку её рёбер. Она видит, как Шейн пытается переварить услышанное. Пересобирает факты. Переставляет их в голове, чтобы выстроить новую схему. — Что случилось? Она пожимает плечами — движение слишком лёгкое для того, что внутри. — Илья подписал контракт со школой при ЦСКА. Его отец дружил с отцом Саши. Если бы она уехала из Москвы, она бы забрала у него хоккей. А без него она не ушла бы, так что… — Это не его вина! — голос Шейна трескается, как тонкий лёд. Слова вырываются почти криком. — Конечно, нет. — Она тянется через консоль, почти касаясь его, но не дотрагиваясь. — Но это ведь был твой вопрос, правда? Почему она это сделала? Было ли это неизбежно? Машина будто сжимается вокруг них. Воздух густой, полный призраков. — Я не знаю. Не могу знать. Но она хотела уйти. И не смогла. И если бы… если бы любовь в её жизни перевесила ненависть… — её голос теряется, растворяется в тумане. — Я не знаю. Может быть. Может быть, в этом Илья и отличается? Ненависть — позади. Больно — да. Но будущее, которое есть у него, она никогда не имела. Возможно, это всего лишь красивая ложь. Та, над которой судьба однажды посмеётся ей в лицо. Шейн заслуживает большего, чем быть жертвенным агнцем — с сердцем, разложенным на алтаре демонов Ильи. Но Светлана, видимо, не выше того, чтобы вручить ему оружие для боя, собранное из одной лишь надежды — хрупкой, как вытянутое стекло. И нет почти ничего, на что она не готова пойти, чтобы спасти жизнь Илье.

***

За кофе они так и не едут. Шейн больше ничего не говорит — просто включает передачу и разворачивает машину обратно домой. Светлана его не останавливает. Если честно, у неё самой сил хватает только на то, чтобы перебирать в голове длинный список собственных провалов. Она не облегчила ношу Шейна. Не уменьшила его тревогу. Возможно, только добавила. Иногда ей кажется, что с самого начала она лишь усложняла всё для них обоих. Она старается. Всегда старается. Но её усилия — пластырь на пулевом отверстии. Она только и делает, что смотрит, как Илья истекает кровью, и как он сам наносит себе ещё пару ран, лишь бы не смотреть на ту, которую никто из них не умел лечить. На кухне Клифф уже машет лопаткой, заляпанной тестом для печенья, и брызги летят на дверцу шкафа. — …как младенец, клянусь! Прямо фиолетовый весь, думал, его сейчас разорвёт прямо в переговорке! Илья сидит у островка — полупустой взгляд, тело будто не держится само. Локти упёрты в столешницу. Каждый раз, когда Клифф делает широкий жест, подчеркивая шутку, Илья моргает — с задержкой секунд в десять, словно он смотрит всё это на записи с запаздыванием. — …и этот О’Доннелл, а ты знаешь, этот мудак и свою жопу бы с картой и компасом не нашёл, такой: “Ребята, давайте уже примем хоть какое-то решение”, а она... — Клифф указывает лопаткой на Светлану и расплывается в улыбке, — ...она сидит в конце стола, покер-фейс, королева, блядь. И просто включает презентацию. И там, я тебе клянусь, сто двадцать, сука, слайдов — все результаты, вся аналитика, всё, что команда сказала, что не успеет собрать. А она сделала за три дня, и… — он прерывается, изображая лица тренеров — глаза навыкате, будто тают, — ...и они такие… чуть не плачут, мужик! Настоящие слёзы! Он ухмыляется, целится лопаткой в Илью. — Ты видел когда-нибудь, как мужик за шестьдесят теряет самообладание и просто сваливает на парковку? Ахуенно же! Светлана хочет заметить, что никто не плакал. Они просто выглядели, будто страдают запором. Ещё она хочет его поцеловать. Уткнуться в него, свернуться в его объятиях и просто… не думать. Шейн пересекает кухню и опускается рядом с Ильёй. Осторожно убирает волосы с его лба и целует — не в губы, а в пространство между бровей. Мягко. Уверенно. Если Илья и чувствует это, он не подаёт вида. Но когда Шейн отстраняется, его пальцы цепляют внутреннюю сторону запястья Шейна, притягивают его руку к себе, и он прижимает костяшки к уголку своего рта — на мгновение. Ничего не говорит. Трудно понять, нет ли у него слов — или просто нет сил. Шейн остаётся рядом. Их колени соприкасаются. И позволяет Илье держать свою руку столько, сколько тому нужно. — Ещё шоколадные капли есть? — спрашивает Клифф, прищурившись на миску. — Только не говорите, что это тот дом, где только кейл и дорогие морковные палочки. Он смотрит на Шейна, но отвечает Илья, уже почти опуская голову на его плечо: — Слева, посередине. Рядом с вином. Клифф издаёт радостный звук и зарывается в кладовку. Когда он находит пакет, тот шуршит победным криком. Он высыпает половину прямо в тесто и мешает с энтузиазмом бордер-колли в снежной буре. Бицепсы, масло, мука — всё летит с одинаковой энергией. Светлана позволяет хаосу занять своё привычное место. Наблюдает. Если он делает это ради неё — хорошо. Это помогает. Если ради Ильи — ещё лучше. Шейн же висит рядом, каждый атом его тела направлен к Илье, впитывая паузы между очередными историями Клиффа. Светлана устраивается на другой стороне островка, в досягаемости обоих. Скрещивает руки, чтобы скрыть дрожь. Словно чувствуя её состояние, Илья — всё ещё держа руку Шейна — тянется к ней. Она не собиралась сокращать расстояние так быстро. И не собиралась позволить глазам наполниться слезами. Его ладонь горячая, суставы тяжёлые, тупые — совсем не та лёгкая сила, которую он обычно излучает. Сейчас он мягкий, словно ушибленный изнутри. Он не смотрит на неё. Просто втягивает воздух — грудь поднимается в два приёма — и тихо, почти неслышно говорит: — Спасибо. Вам обоим. Что пришли. Клифф, по локоть в тесте, бурчит: — Идиот, блядь, — так, будто их присутствие — самая очевидная вещь на свете. Если ему есть что добавить, он прячет это в мягкости — без углов, без давления. Илья, будто всё тело ноет, снова целует костяшки Шейна и встаёт. Подходит к Светлане, обнимает одной рукой и легко, почти по-домашнему, целует в лоб. Потом идёт к раковине и начинает рыться в шкафу под ней. Шейн, нервно заламывая пальцы, спрашивает: — Ты что делаешь? Илья выныривает с охапкой чистящих средств. — Убираю кухню своего мужа, пока он не заработал инфаркт. Смех, который вырывается у Шейна, больше похож на всхлип. Он трёт глаза и смотрит на Илью с благодарной, дрожащей улыбкой. — Да. Пожалуйста.