Право на ошибку

Дальше становится хуже. Гораздо хуже. Не проходит и часа с того момента, как Шейн укладывает Илью в постель, как уже тащит его, спотыкающегося, в ванную — и дальше вся предрассветная темнота превращается в попытку удержать его на ногах достаточно долго, чтобы он успел извергнуть жалкие остатки содержимого желудка. Звучит это так, будто вместе с ними наружу выходит половина внутренних органов. После третьего захода Шейн сдаётся — обратно в кровать он его уже не тащит. Стаскивает подушку и простыню на холодный кафель, устраивает его как может, пока Илья потеет, дрожит и цепляется за фарфор так, будто тот единственное, что удерживает его в этом мире. В коротких паузах между приступами Шейну приходится огрызаться, рыкать, отрывать его руки от унитаза, чтобы хоть как-то вытереть, привести в порядок. Три часа Илья ходит по кругу — то шлёт его к чёрту, то умоляет не уходить. К десяти утра они почти не разговаривают. Шейн хочет везти его в приёмный покой. Вместо этого звонит командному врачу «Кентавров». Терри. Именно он выписывал Илье лекарства. Через двадцать минут он уже у них дома и помогает Шейну затащить Илью обратно в спальню. Кто-то — Шейн подозревает Светлану — успел поменять простыни, пока они были заперты в ванной. Терри смотрит на Илью секунд десять, прежде чем нарушает тишину: — Ну что ж. Ты сумел меня удивить. Это нынче редкость. Поздравляю. Ты — самый большой идиот, которого мне пришлось латать в этом году. И это с учётом того раза, когда Хэззи чуть не располовинил себе язык перед игрой с Вансити. У него лицо человека, который вечно хмурится, но Шейн в своей усталости отчаянно надеется, что это — своеобразная нежность. Терри работает быстро. Поднимает подбородок Ильи, проверяет зрачки. Достаёт тонометр. Кожа у Ильи холодная и липкая, глаза закрыты почти полностью — лишь тонкая голубая, лихорадочно-стеклянная полоса. — Я в порядке, — тянет он, звуча максимально далёким от «в порядке». — Он умрёт? — вырывается у Шейна, и он тут же хочет провалиться под землю. — Не сегодня, — спокойно отвечает Терри, фиксируя манжету. — Ещё пара стаканов — и разговор был бы другим. Но… — он замечает выражение лица Шейна и смягчается. — Ты правильно сделал, что позвонил. С ним всё будет нормально. Даже если ощущаться будет как полный ад. Он уже ставит капельницу — движения отточенные, спокойные. — Хорошо, — резко отвечает Шейн, и тут же жалеет. Он не хочет, чтобы Илье было хуже, чем уже есть. Игла входит — Илья даже не дёргается. Шейн отворачивается, но когда смотрит снова, трубка уже тянется к вене, прозрачная жидкость медленно стекает вниз. У Шейна поднимается тошнота — от сочувствия. Терри выпрямляется. — Сильное обезвоживание. Исправимо. Давление хорошее, пульс крепкий. Организм сейчас одновременно отбивается от двух химических встрясок — поэтому будет очень, очень паршиво. Но… — он кивает в сторону Ильи, — следующие двадцать четыре часа наблюдай. Если будет спутанность или потеря сознания — вызывай скорую. Скорее всего, его безумный метаболизм вытянет. Шейн смеётся — нервно, почти истерично. — Точно всё будет нормально? — Да. Будет чувствовать себя так, будто умирает. Но не умрёт. — Всё нормально, — стонет Илья, будто доказывая. — Да заткнись ты уже, — выдыхает Шейн. — С этими препаратами всегда лотерея, — продолжает Терри. — Кто-то может пить спокойно. Кто-то — нет. К сожалению, это из серии «попробуешь — узнаешь». Поэтому мы и говорим: просто не делайте этого. Он смотрит на Илью: — С дозировкой как? — Становилось лучше… вроде, — бормочет тот, злой, будто имеет право злиться. — Так обычно и бывает. В следующий раз давай без экспериментов с чистым этанолом. Потом — мягче, к Шейну: — Ты выглядишь так, будто по тебе кирпичом прошлись. Дай я посижу с этим идиотом. Иди выпей воды. Поешь. Поспи час. Шейн хочет возразить. Сказать, что он в порядке. Но внутри — пустота, чёрная, выжженная. Он на пределе. — Нам нужен час для капельницы, — добавляет Терри. — Я и похуже нянчил. Розанов — далеко не худший из моих бедствий. — Я здесь вообще-то, — бурчит Илья. Шейн касается его плеча, целует во влажные волосы у виска. Он пахнет потом и алкоголем. Он отвратителен. И Шейн любит его до боли. — Я скоро вернусь. Иначе Терри мне тоже иглу поставит. — Не нужна мне нянька… — бормочет Илья и проваливается в подушку. — Терпи.

***

На кухне руки всё ещё дрожат. В груди вместо паники — тупая усталость. Он делает смузи — фрукты, протеин, йогурт, не отмеряя, просто чтобы не рухнуть от гипогликемии. Кухня занята. Клифф и Светлана молча перебрасываются картами. Саша — бледный, с почти чёрной губой. Шейн очень любит Клиффа Марлоу. — Это твой врач? — спрашивает Клифф. Саша не смотрит в глаза. — С ним всё нормально? «Пошёл ты», — думает Шейн. Он включает блендер на максимум — долго. Саша зеленеет. — Следующие сутки будут тяжёлыми, — говорит Шейн Клиффу. — Но жить будет. — Хорошо, — отвечает Саша. Шейн игнорирует. Он поднимается наверх, но не ложится. Вместо этого идёт в кладовку за средствами для уборки. Он не смотрит на Илью. Он просто моет. Трёт. Дезинфицирует. Пока запах болезни не исчезает. Пока мир не становится хоть чуть-чуть правильным. Потом — душ. Долго. Горячо. Холодно. Снова горячо. Он не плачет. Он больше не может.

***

Когда он возвращается, капельницы уже нет. В комнате пахнет спиртом и отбеливателем. Илья лежит на боку, дышит неглубоко. Лоб сморщен. — Худшее позади, — говорит Терри. — Держи его на воде. Попробуйте немного еды через пару часов. Пусть спит. Если будет путаться или поднимется температура — звони. — Спасибо. — Ты в порядке? — Да. — Ты должен быть одним из тех, кто тут дружит с головой, — сухо говорит Терри. — Я в порядке. Перед уходом Терри останавливается: — Розанов — заноза. Но парни на него равняются. Если понадобится больше помощи — скажи. Это напоминание: ставки выше, чем просто их личные проблемы. — Скажу. — Увидимся, Холландер. Шейн закрывает дверь. И почти сразу в коридоре вырастает фигура Клиффа. — Есть минутка? Шейн сжимает челюсть. — Да. — Не моё дело, но… я не самый умный. И часто не замечаю дерьмо, даже когда оно перед носом. Пропустил кое-что с Розом. — Я тоже. Клифф мнётся. — Он тебе рассказывал про Петрова? Шейн устало трёт глаза. — Тот парень, который сказал слово «член» при моей маме? Клифф хмыкает. — Теперь это мой сосед по квартире, которого нельзя оставлять без присмотра. Короче… он боготворит Роза. Любой шанс отплатить… — За что? Клифф смотрит прямо. — За то, что он вселил страх божий в его ублюдочного отца, который его избивал. — О... — Ага. Я тоже это пропустил. Роз, блядь, заметил. Этот маленький засранец — наблюдательный до чёртиков. И меня это взбесило. Какого хрена я этого не увидел? В общем, я поговорил об этом с Ланой, и она сказала одну вещь, которую я, блядь, никогда не забуду. И, кажется, именно поэтому люди могут вести один и тот же разговор, а слышать при этом совершенно разное. Он говорит «люди». Шейн слышит «ты и Илья». — Ладно… — Шейн почти физически чувствует, как мир по краям начинает выцветать в серое. Клифф делает шаг ближе — стена мышц и беспокойства. — Дети, которых били, вырастают и говорят на языке, которому нельзя научиться, если ты через это не прошёл. Воздух застревает у Шейна в горле, душит любой звук, который он мог бы издать, не даёт сердцу вырваться из груди. — Роз, Саша — они, блядь, на нём говорят. Ты, Лана, я — мы можем сколько угодно пытаться понять «почему». Но «как» — вот это куда, блядь, сложнее. Он кладёт тяжёлую ладонь Шейну на плечо. — Они сломаны. Делают хуёвые выборы. Это мы ещё можем как-то осмыслить. Но как они приходят к выводу, что это хорошие выборы… — он беспомощно пожимает плечами. У Шейна плывёт зрение. Вот к чему всё сводится, да? Депрессия — болезнь, химический дисбаланс. Это можно лечить. А всё остальное… бисквит под толстым слоем отвратительной глазури — испечён со вкусом, который Шейн даже не может распознавать. История, которую Клифф и Илья рассказали накануне, всплывает в памяти. Тампа была многим, но для Шейна — прежде всего — это был первый раз, когда Илья позволил ему отчаянно о нём заботиться. Есть одна часть той ночи, к которой он возвращается снова и снова. Обычно тогда, когда у него не хватает слов — и чувств недостаточно, чтобы выразить, насколько вся его, блядь, душа принадлежит Илье. Тот миг между самыми страшными словами, которые он когда-либо произносил: «Мне кажется, ты мне нравишься, может, слишком сильно...» и ответом Ильи: «Я не…» Шейн знал — инстинктивно, до костей — что фраза должна была закончиться словами «…стою того». Его это сбивало с толку. Почти сводило с ума. Как Илья мог не видеть, насколько отчаянно Шейн его любит? Как он — Илья Розанов, яркий, красивый, яростный, невероятный до боли — мог хоть на секунду подумать, что он не стоит всего? Но Илья именно так и думает. Это его режим по умолчанию. И, возможно, Шейну потребуется целая жизнь, чтобы вытащить его из этого состояния. А если он так думает — то кто, чёрт возьми, знает. Может, те самые синапсы, которые дают сбой и приводят его к этому выводу, — те же, что убеждают его в другом, столь же идиотском дерьме. Например, не разбудить Шейна, чтобы сказать, что он поедет за Сашей. Пойти в клуб после нескольких дней, когда он едва мог удержать в себе хоть какую-то еду. Пить на лекарствах, в которых он ни черта не разбирается. И мгновенно переключиться обратно в состояние, где есть алкоголь, музыка, Саша, чувство собственной никчёмности — и следовать инстинкту до его предсказуемого конца. Шейна мутит от мысли, чем всё это могло закончиться. — Ты… ты всё-таки ударил его. Губы Клиффа изгибаются в кривоватой усмешке. — Ну да. А как иначе? Никто не разговаривает с моей девушкой в таком тоне, ты издеваешься? Можно быть сломанным — по вполне реальным причинам — и всё равно оставаться мудаком. Он отступает, взгляд мягче. — В общем… может, тебе стоит об этом подумать? Они оба идиоты, и за дерьмо приходится платить, и им придётся. Но просто… — он запинается. — То, о чём ты и я даже не задумываемся? Для них — это норма. С инстинктами, блядь, тяжело бороться. Он сжимает плечо Шейна и направляется к кухне. — О. И ещё. Тебе нужен Kitchenaid. Я пришлю тебе один — с насадкой для пасты. Ты охренеешь от счастья. Он оглядывается через плечо, сияя своей фирменной улыбкой, будто только что не взорвал между ними мину. — Я… — он уже почти исчезает, а Шейну нужно успеть. — Марлоу? Клифф задерживается в дверях. — Я не думаю, что ты что-то упускаешь из виду. Клифф пожимает плечами — массивные, мощные. — Конечно, упускаю. Просто стараюсь наверстать, когда догоняю.

***

Когда Шейн возвращается наверх, Илья уже не спит. Волосы влажные после быстрого душа, он сидит на краю кровати. Капельница явно помогла — взгляд яснее, чем утром. Шейн замирает в дверях, ненавидя собственную нерешительность, пока Илья не протягивает руку. И Шейн почти бегом бросается к нему. На лице Ильи — только извинение. Открытое. Без защиты. — Я облажался, — говорит Илья. Подбородок дрожит, он пытается держать взгляд и не может. — Я всё испортил. Прости. Мне так жаль, солнце, я… Слова спотыкаются, налезают друг на друга — будто он хочет впихнуть извинение за каждую свою ошибку в один торопливый поток. Шейн смотрит на него — и чувствует, как внутри, за грудиной, что-то трескается, как пересохшее дерево. Ночная напряжённость. Ссора. Паника. И что теперь — кричать на него? Призраки последних часов, весь сценарий конфронтации, гнева, который он репетировал, — испаряются, не успев обрести форму слов. Остаётся только ощущение ладони Ильи, закрывающей его от мира. Лицо, смятое стыдом и усталостью. И глупое, оглушающее облегчение от того, что Илья жив, в сознании — и так отчаянно хочет прощения. Шейн больше не может стоять. Он опускается на колени — в самое безопасное, самое надёжное место на свете — и кладёт голову на бедро Ильи. Пальцы Ильи зарываются в его волосы — и вспышка тепла пронзает всё тело, как оборванный кабель, который вдруг снова дал ток. — Мне было страшно, — говорит Шейн. И это всё, что выходит. Голос рвётся посередине фразы. Он моргает, пытаясь проглотить слёзы, но становится только хуже. — Мне было так, блядь, страшно, Илья. Ты не можешь так со мной. Я не могу… Остальное срывается в звук, который Шейн никогда не хотел бы услышать от самого себя. И он поднимается, цепляется за Илью, позволяя прижать себя к груди — так же отчаянно нуждаясь в объятии, как и желая утешить. — Больше никогда, — Илья говорит это твёрдо, низко, прямо ему в ухо — как клятву, произносимую перед толпой. Но здесь только они. И призраки. — Клянусь. Ни намеренно, ни случайно. Я больше не заставлю тебя так бояться. Он берёт лицо Шейна в ладони. — Ты — всё, понимаешь? Всё. Я это исправлю. Шейн кивает, смущённый собственным беспорядком, но это не важно. Он верит Илье. Он слушает бешеный, ровный стук его сердца — и своё, сорвавшееся, — и они всё ещё в одном ритме. Даже после всего. Он закрывает глаза, впитывая нежность, пока Илья слегка покачивает их обоих. Пальцы Шейна скользят в спутанные волосы, осторожно нажимая у виска. — Как голова? Илья перехватывает его запястье, целует, затем целует в щёку. — Ничего такого, чего я бы не заслужил. — Ты не заслуживаешь боли, — протестует Шейн. И видит, как слова пролетают мимо. Господи. Клифф прав. Боль — это просто боль. Заслуженная. И Илья просто не различает оттенков. — Я не заслуживаю тебя, — отвечает Илья, снова целуя его. — Но я буду стараться. Каждый день. — Ты меня заслуживаешь. Ты заслуживаешь всего. Шейн говорил это раньше — и был уверен, что Илья его понимает. Чёрт. Им нужно всё делать иначе. Илья притягивает его в ещё один глубокий, сбивающий дыхание поцелуй, затем убирает волосы со лба Шейна и встаёт. Ноги ещё подрагивают, но он держится. Почти прежний. Старое, упрямое пламя в нём тлеет глубоко, под контролем — и от этого кажется ещё яростнее. Когда он протягивает руку, Шейн берёт её без раздумий. Отчаянно. Благодарно. Как якорь. В коридоре слишком ярко после полумрака спальни, но хватка Ильи не слабеет. Они спускаются по лестнице медленно. В коленях у Шейна ноет, но ощущение переплетённых пальцев перекрывает всё. При его габаритах — руках, как у лайнбекера, — Илья всегда удивительно точно держит баланс между силой и мягкостью. Сегодня это похоже на трос — жизненно необходимый, неразрывный. Кухня — неловкая сцена, будто специально поставленная для разборок после прошлой ночи. Светлана стоит у стойки, обнимая себя за локти, волосы взлохмачены после сна. Клифф у раковины, методично протирает идеально чистую столешницу, подчеркнуто спокоен. Саша сидит за столом, с кружкой чёрного кофе, пальцы сжаты, глаза распахнуты и потухшие. Если подумать, есть места куда спокойнее, чем это. Они ждут. Шейна. Или Илью. Когда Илья останавливается, Шейн не знает, чего ожидать. Он отпускает его руку и мягко обнимает Сашу за плечи. Между ними — тихий, личный обмен. Слова настолько приглушённые, что Шейн улавливает только интонацию — что-то нежное и разрывающее. Потом Илья целует Сашу в макушку. Саша вздрагивает, но не отстраняется. Они на секунду прижимаются лбами. Илья стирает что-то с его щеки большим пальцем. — Я позвоню тебе. Но не скоро, — говорит он уже громче. — Тебе нужно снять номер в отеле. И выспаться. Я пришлю номер телефона. Ты позвонишь. А пока… В словах — тяжесть. Не упрёк. Но точка. Саша кивает. Руки дрожат. Он бросает на Шейна один короткий, измотанный взгляд — будто проверяет, имеет ли он право ненавидеть себя так сильно. — Он поедет с нами. В Бостон, — говорит Светлана. В её голосе — обещание, что Сашу не оставят одного. И Шейн неожиданно чувствует облегчение. — У меня уже есть один странный русский сосед, — бодро заявляет Клифф. — Второй хуже не сделает. Саша молчит долго. Илья отходит, заполняя себя движением — чистой необходимостью. Варит кофе, раздаёт всем. Целует Светлану, что-то тихо ей говорит. С Клиффом — их странный полушутливый толчок плечом. Открывает окна. Потом роется в кладовой, находит любимые лакомства Ани и выманивает её из лежанки, отвлекаясь на заботу. Шейн едва замечает момент, когда Саша подходит. Он словно тень на краю кухни. Руки скрещены, длинные пальцы постукивают по рёбрам. Взгляд прикован к пустому месту между ботинками Шейна и холодильником. Шейн смотрит. И ждёт. Не чтобы заставить Сашу мучиться. А потому что наконец учится: не всё можно починить, требуя ответов. — Прости, — говорит Саша так тихо, что Шейн почти не слышит. Он не поднимает глаз. — Я не хотел сделать тебе… Я думал, что помогаю. Я облажался. И от этой мягкости — почти стыдливой, но без защиты — что-то ломает горький ком в груди Шейна. Он ожидал злости. Но находит только усталую, знакомую боль. — Ошибки Ильи — это его ошибки, — говорит Шейн. И с облегчением понимает, что говорит искренне. Если это поможет — если вообще хоть что-то поможет — он хочет, чтобы Саша это знал. — Он сам выбирает, как ему облажаться. Это не на тебе. И не на мне. Саша резко поднимает взгляд — удивлённый, растерянный. — Немного — на мне. — Не льсти себе, — отвечает Шейн. И, странно, это чуть расслабляет их обоих. Они с Сашей, возможно, никогда не станут друзьями. И да — Шейн хочет, чтобы тот держался как можно дальше от его мужа. Но пока — этого достаточно. Странно, сколько всего может уместиться в полдня. Сколько эмоций можно прокрутить через себя — и сколько всего может развернуться за такой короткий срок. К полудню Клифф и Светлана уже выводят Сашу за дверь и сажают в такси. Шейн не знает, как их благодарить, и не слышит, что Илья говорит каждому из них на прощание, но между ними остаётся тихое, тёплое ощущение: ничего не нужно подводить к финалу. В следующий раз они просто продолжат с того места, где остановились. Если честно, Шейн даже ждёт встречи при других обстоятельствах. Желательно — после того, как они разнесут Бостон в домашнем матче. И всё же, несмотря на долгожданную тишину и уединение, в доме чувствуется странная пауза. Будто мир ещё ждёт, когда всё встанет на свои места — но эти места уже изменили форму. Шейн готовит им лёгкий обед. Ненавидит, как Илья зеленеет ещё до первого куска, и принимает решение. Можно было бы нанять водителя. Можно было бы отложить до завтра. Но после душа он чувствует себя яснее и бодрее, а в своей жизни водил и по куда более тяжёлым маршрутам — с куда меньшим количеством сна. Пока Илья сворачивается калачиком на диване рядом с Аней и смотрит документалку, которую, Шейн уверен на сто процентов, он не видит вообще, Шейн идёт в спальню и начинает собираться. Нужно только самое необходимое. Всё остальное у них уже есть там. Не хватает только продуктов — он оформляет доставку на завтра и забирает из кухни то, что понадобится на сегодня. Единственное, что не готово — это для Ани. Обычно её невозможно оторвать от Ильи, но сейчас она едва замечает Шейна, когда тот складывает её любимую лежанку, несколько игрушек и корм на неделю — на случай, если в магазине вдруг решат заменить её любимую марку. Его каждый раз пугает одно и то же: они в одной комнате, а Илья этого даже не замечает. Шейну потребовалось много времени, чтобы понять — Илья игнорирует не его. Он игнорирует всё. Сначала он загружает машину. Потом обходит дом: окна закрыты, краны перекрыты… все мелочи, за которые Илья обычно его поддразнивает. Сегодня Шейн почти хочет, чтобы он это сделал — но тот молчит. Он пристёгивает Аню в её специальном кресле на заднем сиденье. — Сейчас пойду за твоим папой, — говорит он ей. — И мы немного спрячемся. Ей, наверное, всё равно, куда они поедут, лишь бы быть с ними. Но Шейну приятно представить, как ей там понравится. Она хорошая девочка, игривая. Наверное, скучала по Илье так же сильно, как и он. Для человека, который никогда не хотел питомца и даже не думал о собаке, он не станет отрицать, как приятно уткнуться лицом в её шерсть и просто слушать ровный стук сердца. Неудивительно, что Илья делает это так часто. — И без зубов на сидениях, — предупреждает он. Аня смотрит на него так, что Шейн готов поклясться — этот взгляд она выучила у Ильи. По дороге обратно в дом он хватает кроссовки Ильи и идёт в гостиную. Экран телевизора бросает синие отблески на неподвижную фигуру Ильи. Глаза пустые, направлены в никуда. Всё по-старому. Его внимание и настроение поднимаются и падают, как приливы. К счастью, Шейн умеет ловить нужный момент. Он опускается на колени перед диваном, закрывая экран. Ничего не говорит. Просто берёт босую ступню Ильи в ладони — так осторожно, будто держит хрупкое стекло. Скользит пальцами по своду стопы, надевает первую кроссовку с нежностью, которую больше всего на свете хочет дать самому Илье. — Что? — Илья медленно моргает, будто выныривает из глубокой воды. Приподнимается на локтях. Волосы падают на лоб, пряди влажные, тяжёлые. В его лице больше растерянности, чем раздражения. Движения вялые, пока Шейн спокойно завязывает шнурки и переходит ко второй ноге. — Мы выходим, — тихо говорит Шейн. Тем же тоном, которым заговаривает Аню во время грозы. — Сейчас? — голос Ильи трескается, словно даже речь требует усилий, которых почти не осталось. — Ага. Обувь завязана. Шейн встаёт и просовывает руки под его плечи, осторожно поднимая. Тело Ильи обвисает — тяжёлое, как мокрое бельё. На льду, в борьбе, он никогда не кажется таким тяжёлым. Шейн перехватывает его крепче, обнимая за талию. — Шейн, пожалуйста, я не… — протест умирает на полуслове. — Тебе хреново, — спокойно говорит Шейн, проводя большим пальцем по его губам. — И тебе будет хреново, пока не перестанет. Я бы хотел, чтобы было иначе. Но мир не собирается ждать. Он прижимается лбом к его лбу, дышит тем же воздухом. — Так что ты пойдёшь со мной и будешь делать, как я скажу. Ладно? Он мягко целует его — не приказ, а обещание. Илья закрывает глаза. — Я так чертовски устал… — Знаю. Знаю. Палец Шейна скользит по тени под его глазом. — Тебе нужно только дойти до машины. По дороге поспишь. — Куда мы едем? — голос тихий, пальцы бессознательно сжимают ткань его футболки. — Туда, куда я должен был отвезти тебя с самого начала. Домой, малыш. Мы едем домой. Лицо Ильи ломается — плотина рушится. Он всхлипывает, отчаянно кивает и прячет лицо в плечо Шейна, будто слёзы начались без его разрешения. Шейн держит его, ладонью поддерживая затылок, пережидая дрожь, проходящую по телу. Он знает, почему они не поехали в коттедж сразу. Он хотел быть ближе к больнице. К Терри. На случай, если что-то пойдёт не так. А Илья — даже в самых тёмных моментах — не хотел приносить тень в их убежище. Тогда они ещё верили, что можно быстро всё исправить. Что можно обогнать холодную войну, которая идёт в голове Ильи почти всю его жизнь. Теперь Шейн знает лучше. Ему нужна твёрдая земля дома, который он построил. Место, где его уверенность не даёт трещин. А Илье нужно спать в его объятиях — в той самой кровати, где он впервые поверил, что кто-то может любить его целиком. Даже сломанного. — Подожди, — бормочет Илья, отстраняясь, в глазах тревога. — А Аня? — В машине. С сумками. Шейн автоматически убирает волосы с его лба. — Ты уже собрался? — Собрался. Он ведёт его к двери — шаг за шагом. — Я… я мог бы помочь. В голосе — знакомая тяжесть вины. — Я видел, как ты собираешься, Розанов, — Шейн улыбается — мимолетно, но по-настоящему. — Это не помощь.

***

Илья на самом деле не спит в дороге. Он держит руку Шейна на своих коленях. Пальцы тёплые, тяжёлые, пока город сменяется полями и лесом. Есть участок дороги чуть дальше Карлтон-Плейс, где мир будто расступается по обе стороны, и в последний раз мелькает озеро — вспышкой самородка — прежде чем дорога уходит в коридор из летних, ещё ярко-зелёных деревьев. Шейн всегда любил эту дорогу. Она умеет снимать с него всю тяжесть мира — слой за слоем — пока он снова не становится мальчишкой. Пока мозг не ощущается сырым, светлым, почти новым. Он не говорит об этом Илье. Просто держит его за руку и ведёт машину, пока асфальт глотает остатки дня. Каждые несколько минут он косится вбок. Взгляд Ильи прикован к горизонту. Неподвижный. Даже когда не нужно, Шейн проверяет зеркало заднего вида — Аня свернулась калачиком и спит, будто создана быть переносной и невозмутимой. Слава богу, она любит ездить. На середине второго часа он выключает радио и позволяет тишине заново уложиться в голове. Это трюк, который он выучил: когда внутри становится слишком громко, делаешь мир снаружи тише — и мозгу в конце концов надоедает кричать. Илья проводит пальцем по внутренней стороне большого пальца Шейна. Постоянно. Ровно. Напоминание, что он здесь. Не спит. Не исчезает. Когда они подъезжают, небо разрывается цветами — летнее солнце тонет за золотой гладью озера. Шейн распахивает все двери, чтобы впустить воздух, потом берёт Илью за руку и ведёт к террасе. Подушки и пледы сложены аккуратно — как в прошлый раз. Всё знакомое, удобное. Легко разложить диван, усадить Илью и попросить его подождать, пока он разводит огонь. Миссия Ани — исследовать каждый уголок двора — прерывается лишь на пару секунд, чтобы убедиться: да, они остаются здесь. После этого она снова уносится в своё приключение. — Гагары нападают на собак? — Илья выглядит по-настоящему обеспокоенным, теребя кисточку на пледе. — Гагары — это по сути утки, — поддразнивает Шейн, возясь с огнём. Пламя быстро ловит сухие щепки. — Нет. Они не нападают на собак. Доверие Ильи к нему во всём, что касается гагар, по-прежнему остаётся подозрительно хрупким. Шейн мягко подталкивает его бедром и садится на скамью рядом. Ночь пахнет сосной, озером и лёгким дымом. Тишина густая, тяжёлая, расползается вокруг них. Сквозняк от воды пробирается под футболку, но быстро исчезает — его вытесняет тепло Ильи. Тот сидит, закутавшись в плед, руки спрятаны между коленями, лицо то золотится в отблесках огня, то уходит в тень. Он пытается натянуть край пледа и на ноги Шейна, но тут же обмякает, когда Шейн тянет его за затылок к себе на колени. — Ты всё ещё злишься на меня? — тихо, прямо спрашивает Илья, пока Шейн укрывает их обоих. Шейн разглаживает кисточку на пледе, давя первый, горький ответ. Он сам не до конца понимает, что чувствует. Злость проще, чем страх. Проще, чем пустота, которую оставляет паника. — Я не злюсь, — говорит он, зная, что это только наполовину правда, но не отступая. — Мне страшно. Ты меня напугал. Фраза выходит тише, чем он хотел. Он прочищает горло и смотрит в огонь, борясь с желанием просто подбросить туда всё топливо сразу — пусть всё вспыхнет, пусть останется только столб жара. — Прости меня. Ты не обязан быть так добр ко мне, — говорит Илья после долгой паузы. — Если хочешь злиться — я бы предпочёл это. Это нормальная реакция. Шейн качает головой, не поднимая взгляда. — Я всегда буду тебя прощать. Я просто хочу, чтобы ты… чёрт, не знаю. Говорил со мной. О таких вещах. В его голосе слышна просьба. Голая, болезненная. Поразительно, думает он, как быстро человек может из прочного стать изношенным до ниток. Звук, который издаёт Илья, больше похож на выдох, чем на смех. Он весь — клубок натянутых проводов, напряжение под кожей. Обычный способ Шейна его успокоить сегодня работает медленнее. Он убирает прядь волос со лба Ильи, пальцы тёплые, уверенные. — Это было глупо, — признаёт Илья, голос сжат. На секунду Шейн думает, что этим всё и ограничится — уступкой вместо признания. Но Илья продолжает. — И эгоистично. По отношению к тебе. И к Саше. Я знаю его. Знаю, какой он. Нам было плохо, и мы хотели почувствовать себя лучше, как раньше. Но… это никогда не делало меня лучше. Слова — шёпот, практически беззвучный и громкий одновременно. — Становилось только хуже. Мы использовали друг друга. А потом делали вид, что все так и должно быть. Что все нормально. — Вы причиняли друг другу боль, — мягко говорит Шейн, водя большим пальцем по затылку Ильи. — Да. Света… она видит в людях лучшее. И вытаскивает из нас лучшее. Достаточно, чтобы уравновесить то, какими мы становились, когда оставались вдвоём. Шейн хмурится, на секунду теряясь. — Не думаю, что она позволила бы вам дружить, если бы считала, что вы вредите друг другу. — Нет. Наверное. Мы не плохие друзья. Когда мы просто друзья. Но… он хочет, чтобы его видели. А я хотел что-то почувствовать. И… я украл у него отца. Это настолько нелепо, абсурдно и невозможно, что ложится в одну корзину с «ты меня не любишь» и «я ничего не стою». Шейн реагирует так же. — Ты не крал его отца. Его отец был мудаком. То, что вы делали друг с другом в детстве, не оправдывает то, что случилось вчера. Ты отвечаешь за своё дерьмо. Никто другой. Ты пошёл в клуб. Напился с человеком, который вытаскивает из тебя худшее. Потом сел в машину с тем, кто мог убить вас обоих — или кого-то ещё. Это особенно тяжело отпустить. — Ты до смерти напугал людей, которые тебя любят. Ты сделал себе хуже. Загнал себя в ситуацию, которая могла закончиться куда, блядь, страшнее. И в следующий раз, когда твой мозг скажет тебе, что это хорошая идея, ты вспомнишь: у меня нет жизни без тебя. Вообще нет. Он говорит это, чувствуя каждое слово. И слишком легко вспоминает тот всплеск ужаса после самолёта. Он никогда не забудет то мгновение — когда понял, насколько близко весь его мир был к тому, чтобы просто… исчезнуть. — Шейн… Он проводит пальцем по щеке Ильи, удерживая его. — Я не закончил, Илья. Илья расслабляется, а не напрягается — значит, тон выбран правильно. — Иногда мы с тобой говорим друг другу что-то, думаем, что это, блядь, дошло, а оно просто пролетает мимо ушей. Наши мозги странные. Они не говорят на одном языке. И для половины вещей, которые нам нужно перевести, нет простого словаря. Так что… у меня есть решение. — Не думаю, что секс сейчас решит эту проблему. Шейн смеётся — мягко, терпеливо — и убирает прядь за ухо Ильи. — Я говорил о хоккее. Илья пытается повернуться, но Шейн удерживает его. — Что? — Ты слышал. Это единственный язык, на котором мы оба, блядь, свободно говорим. — Я понимаю… но при чём тут всё это? — Илья неопределённо машет рукой. Шейн удерживает его, большой палец у щеки. — Подумай, как ты играешь. Как центр. Как капитан. Ты первый входишь, последний уходишь. Ты касаешься каждой части игры. Илья пока не улавливает, но знакомый ритм его успокаивает. Шейн чувствует момент, когда фокус в его глазах становится острее. — Ты управляешь льдом, — продолжает Шейн. — Вбрасывания, поддержка защиты, циклы, низ зоны. Ты говоришь, смотришь, у тебя всегда есть задача. Каждая смена — твоя. Голос звучит как в раздевалке — чётко, по делу. — Но когда что-то идёт не так, ты играешь ещё больше. Берёшь тройные смены. Прячешь свою боль, чтобы команда держалась. Если устал или тебе хреново — давишь дальше. Потому что команда нуждается в тебе. Он сглатывает. — Ты не садишься на скамейку, пока физически не падаешь. Потому что знаешь — с тобой на льду команда сильнее. Илья замирает. — Самая опасная смена — не первая. И не середина игры, когда ты на кураже. А в конце третьего периода. Ты выжат досуха, но выходишь ещё раз. Кто-то перехватывает шайбу — и остаётся только надеяться, что кто-то успеет подстраховать. Он делает паузу. — Ты думаешь, что команде лучше с тобой на льду. Даже когда это уже не так. Даже когда ты точно знаешь, что это не так. Шейн прочищает горло. — Это ведь то, что делает твой мозг, когда темнеет, да? Он говорит тебе оставаться на льду. Не грузить никого тем, как тебе на самом деле. Пока ты не пропустишь передачу — и это не разобьёт тебя так сильно, что ты решишь: всем будет лучше, если ты просто уйдёшь со льда и позволишь игре идти без тебя. В голосе уже нет лёгкости — только глухая вибрация под кожей. — Ты мог бы сесть раньше. Но не сел. И теперь последствия больше, чем просто проигрыш. Ты спотыкаешься. Соперник забивает. Ты знаешь, что это случайность. Но вокруг все говорят иначе — и ты начинаешь сомневаться. Может, ты правда слил игру. Может, всегда хотел. — Шейн… — голос Ильи ломается. Он приподнимается и целует колено Шейна. Шейн продолжает, удерживая структуру — как схему на доске. Он давно понял: если внимательно смотреть, в игре ничего не происходит случайно. Сигналы. Пульс чужой скамейки. Поза тренера. Взгляд защитника перед выходом из зоны. Ты учишься видеть предвестники, выстраивать резервные схемы — чтобы не чувствовать хаос на лету. Выживание в третьем периоде, когда проигрываешь четыре шайбы, — это не про красоту. Это про то, чтобы встать. Выйти на смену. Прожить ещё одну минуту. Илья живёт так же. Набор задач и решений, фильтрованных через нервы, которые всё ещё на глубинном уровне связывают ошибку с разочарованием. А разочарование — с отвержением, унижением и болью. Шейн это теперь видит. — Давай представим, что ты всё-таки сел на скамейку, — спокойно говорит он. — Дал себе смену. Что тогда? Илья переворачивается на спину, голова всё ещё на коленях Шейна. Моргает медленно, будто борется с метафорой. — Может… просто вернусь на скамейку. Или нет. Как решит тренер. Шейн улыбается. — Ты возвращаешься на скамейку. Сидишь. Пьёшь воду. Может, перематываешь клюшку, меняешь лезвия, идёшь к физиотерапевту с этим своим чёртовым коленом… Но продолжаешь смотреть игру. Даёшь лёгким отдохнуть. Ногам — тоже. Позволяешь кому-то другому выйти вместо тебя. Хоть раз. Он наклоняется ниже, взгляд мягкий, но твёрдый. — И когда снова приходит твоя смена — ты готов. Он подталкивает Илью, чтобы тот посмотрел на него, и удерживает его взгляд так, чтобы не было сомнений: речь не только о тактике и очередности смен. — Если будешь стараться в каждой смене изо всех сил, сломаешься. Так что мы чиним скамейку. Ты уже на полпути. У тебя есть Галина, есть Терри, ты находишь правильные лекарства. Чёрт, твоя скамейка уже чертовски крепкая. — Он проводит большим пальцем по брови Ильи. Он видит, как сильно Илья хочет спорить, но запала для этого нет. Только моргание, усталое облегчение от того, что его видят, и впервые он не отводит взгляд. — Ты не единственный игрок на льду, малыш. Ты не последняя линия обороны. — Он берёт руку Ильи, переплетая их пальцы. — Если нужно присесть — присаживайся. Мы подставим кого-то вместо тебя. Мы не потеряем тебя из-за чёртовой плохой смены. Илья дрожит и не пытается этого скрывать. — Иногда я вообще не хочу играть, — говорит он. Грудь Шейна сжимается от желания залатать эту боль. — Тогда не играй. Для этого есть IR. — Он сжимает их руки вместе так сильно, что больно. — А когда капитана сажают на скамейку, кто берет его место? Сквозь грудь Ильи прокатывается беззвучный смешок. В его глазах отражается целая галактика. — Заместитель капитана, — говорит он, поднимая руку, чтобы коснуться щеки Шейна. Шейн ловит его пальцы и целует ладонь. — А кто твой заместитель? — Будрам, — сухо отвечает Илья. Смех, который вырывается у Шейна, разрывает тишину вокруг, и к ним вновь проникает живая, сияющая реальность мира. — Завали! — Прости, — улыбается Илья, садясь так, чтобы забраться на колени Шейна и поцеловать его. — Прости. Ты. Всегда ты. Эффект мгновенный. Они как будто открывают пробку забитого слива, и весь мусор смывается в озеро. Илья дышит, по-настоящему дышит, и обрушивается на Шейна, тяжёлый, грубый и одновременно всеобъемлющий, обнимает его, будто мишка, сжимая рёбра Шейна. Они чуть не падают с лавки, и на мгновение Шейн ощущает вкус дыма и соли на губах — будь то холодный воздух или слёзы, склеившие щёку Ильи с его. Он никогда не чувствовал себя таким идиотом за то, что не понял этого раньше. Годы он тратил на глупые слова, когда нужно было просто гоняться за Ильей с хреновой хоккейной клюшкой. Это работает у них в постели, так что, разумеется, сработает и вне её. Илья целует его — жёстко, горячо, с жадностью, по которой Шейн скучал, как по утраченной конечности. Костёр горит, Аня лает на гагар, и Илья такой тёплый, его руки сильны, а поцелуй знаком, как кислород. — Отличная мотивация, капитан Холландер, — говорит Илья, губы распухли в улыбке с оттенком восхищения, дыхание отдается теплом на щеке Шейна. — Жаль, что я не поддаюсь тренировкам. Илья Розанов, никогда не упускающий шанс поддразнить соперника. Шейн почти ликует, думая о том, что будет на другой стороне этой игры в следующем сезоне. Он стонет, но всё, что может, — не смеяться. — Херня. При правильной мотивации ты самый тренируемый игрок в лиге. Просто нужно, чтобы тебе нравилась игра. — Иногда нужно немного её ненавидеть, чтобы играть лучше. Шейн знает это лучше всех. Он целует острый край челюсти Ильи, улыбается: — Даю тебе полное право быть козлом, если это значит, что ты вернёшься на скамейку. — Всегда. Да, — клянётся Илья.