Зверь из Хэмпшира

      Поезд прибыл в Уинчестер в пять часов утра; тем не менее на вокзале нас уже ждал экипаж, присланный майором Торнтоном. На козлах сидел невысокий худой мужчина лет пятидесяти с гаком, начинающий седеть, немногословный и украдкой позевывающий; он уложил наши дорожные саквояжи в багажное отделение и распахнул перед нами дверцу коляски:       — Пожалуйте, джентльмены.       Уже рассветало. Я успел немного вздремнуть в поезде, и теперь с интересом разглядывал окрестности, представлявшие собой столь милые сердцу любого лондонца картинки мирной сельской глубинки: вдоль дороги тянулись поля, перемежающиеся дубовыми рощицами и вересковыми пустошами; горизонт замыкался грядой поросших лесом живописных холмов, в речных долинах виднелись утопающие в садах деревенские домики, иногда на возвышенностях можно было заметить поднимающуюся над деревьями старинную церковь с колокольней. Казалось совершенно невероятным, что среди этих пасторальных мест: зеленых лугов, разделенных живыми изгородями, аккуратных полей и тихих лесов с их прохладными ручьями и тенистыми полянами, — может скрываться древнее зло — чудовище, словно сошедшее со страниц мрачных старинных рукописей... Невольно вспоминалось другое столь же жуткое и пугающее, исполненное таинственности дело о «Собаке Баскервилей», произошедшее не так уж далеко отсюда, в соседнем Девоншире, и обретшее тем не менее лишенную всякого мистицизма разгадку... Холмс сидел в углу, погруженный то ли в дремоту, то ли в раздумья, и мистер Эллингтон тоже притих, угрюмо глядя в окно; лишь спустя пару часов, когда наше путешествие уже подходило к концу, он встрепенулся и окликнул кучера:       — Остановите возле церкви, Бейтс, будьте добры. В моем доме есть пара свободных комнат, джентльмены, — сказал он нам, — и я бы почел за честь, если бы вы воспользовались моим гостеприимством.       — Благодарю за приглашение, мистер Эллингтон, вы очень любезны, — живо откликнулся Холмс. — Когда мы сможем осмотреть место происшествия?       — Сразу после завтрака, я полагаю. Харпер — это местный констебль — вас проводит.       По лицу Холмса было видно, что он предпочёл бы вовсе пренебречь завтраком и немедленно приступить к делу, но он все же решил не спорить.       — С момента убийства прошло уже больше суток, — сказал он со вздохом, — и наверняка все следы, которые там можно было затоптать, уже затоптаны, так что лишний час промедления роли не сыграет. Что ж, давайте начнём с завтрака.

* * *

      Экипаж остановился возле скромной, но ухоженной церкви из серого камня; за её южной стеной, живописно увитой плющом, начиналось небольшое сельское кладбище, такое же тихое и уютное (если мне позволено будет так выразиться о кладбище), как и вся местность вокруг. Пока мистер Эллингтон возился с ключами от своего дома, я невольно наблюдал за кучером, Бейтсом, который тем временем молча и меланхолично отвязывал наши вещи. Это был поистине ярчайший представитель сельской Англии, само воплощение британской основательности и невозмутимости: он не спешил и не суетился, движения его были аккуратными и медленными (если не сказать — медлительными), а на лице под седыми нависшими бровями было написано полнейшее спокойствие, даже безучастие к окружающему. Казалось, он был глух и слеп ко всему, что не касалось его непосредственных обязанностей.       — Старый служака, — тихо заметил я Холмсу, кивнув в сторону кучера. — Вид у него какой-то... отрешённый, заметили?       Холмс, уже вышедший из экипажа, бросил на Бейтса короткий взгляд.       — Отрешённый, Уотсон? Удивительно, знаете ли, было бы ожидать чего-то другого от человека, которому пришлось провести ночь без сна, и которого впереди наверняка ждёт тяжелый трудовой день. Уверен, сегодня ему ещё будет, чем заняться. Посмотрите на его руки.       Я присмотрелся. Руки кучера, несущего в дом наши саквояжи, действительно были руками человека, не привыкшего сидеть без дела — загрубевшие, мозолистые, в небольших ссадинах и царапинах, с чёрными ободками земли, намертво въевшимися под ногти.       — Работал в саду? — предположил я.       — Или чистил канаву, или убирал конюшню, или был занят ещё каким-то грязным, но необходимым делом, — неопределенно отозвался Холмс. — Впрочем, для старого слуги, живущего при поместье, это естественно: он и конюх, и кучер, и плотник, и земледел.       Завтрак в доме викария прошёл быстро и почти безмолвно. Мистер Эллингтон поначалу пытался поддерживать светскую беседу, но явно слишком нервничал и то и дело терял нить разговора, так что вежливый обмен ничего не значащими репликами умер сам собой. Холмс поглощал яичницу с беконом с видом человека, севшего за стол не с целью получить удовольствие от еды, а единственно из намерения запастись энергией для предстоящей работы. И, едва мы покончили с кофе и яблочным пирогом, как в дверь постучали. На пороге стоял плотный, краснолицый, одышливый мужчина в форменном жакете констебля — мистер Уилл Харпер, как он нам незамедлительно отрекомендовался. В его несколько растрепанном облике читались тревога и легкая растерянность, но при виде моего приятеля пухлое простоватое лицо просветлело.       — Мистер Холмс? Слава богу, что вы приехали! Это дело... признаться, выбило нас всех из колеи, сэр. Никогда на моей памяти здесь такого не происходило — убийство, да ещё настолько зверское... Боже мой! Кто бы мог подумать, что мистер Эдвард... настолько плохо закончит. То есть, — смешался он, — я имел в виду, что все это... просто ужасно! Ужасно! Если хотите, я немедленно проведу вас к озеру... к той самой тропинке, где... всё и произошло. Только майор Торнтон просил сначала наведаться к нему...       — Непременно наведаемся, но чуть позже, мистер Харпер, — суховато откликнулся Холмс, уже надевая летнее пальто и натягивая перчатки. — Первым делом осмотрим место преступления, пока там ещё можно что-то разобрать... Уотсон, ваш несессер?       — При мне, — я взял свою медицинскую сумку.       Тропинка, на которой было найдено тело Эдварда Торнтона, начиналась сразу за парком, окружавшим поместье Торнтон-Лодж. Она тянулась к озеру через небольшой лесок (пожалуй, слишком густой, чтобы называть его «рощей») и имела в длину чуть больше полумили. Пока мы проходили по главной улице Холлоу-Мид (я заметил, что над дверьми некоторых домов висели подковы и веточки рябины для «защиты от нечисти») и спускались по тропе к озеру, Холмс поинтересовался у нашего проводника:       — Что вы можете сказать о покойном, мистер Харпер? Вы, кажется, не ожидали, что он настолько плохо закончит? То есть, его насильственная смерть, не будь она настолько ужасной, вас бы не удивила?       — Да как вам сказать, мистер Холмс... — Харпер тяжело вздохнул на ходу. Снял шляпу, вытер платком лысину и водрузил шляпу на место. — Мистер Эдвард, он... не слишком уважал людей. Торнтоны, знаете ли, никогда не бедствовали, и мистер Эдвард с младых ногтей был уверен, что ему всё позволено. И характер у него… ну, был соответствующий. Горячий, своенравный, упрямый... такому уж если что в голову взбредет — не переубедишь. Подшутить любил над людьми, и не сказать, что по-доброму... Над селянами покуражиться, нагрубить, в драку ввязаться, из ружья палить на главной улице или спустить собак на случайного прохожего — это для него так, за забаву почиталось. Бывало, явится под хмельком в местный паб и давай там завсегдатаев задирать... Он это называл «погонять овец». Ни одной юбки не пропускал... Фермер Уишем ему как-то по этому поводу замечание сделал, так на следующий день у Уишема сарай сгорел...       — Неужели молодой Торнтон поджег? Это было доказано?       Харпер засопел.       — А чего тут доказывать, он сам при свидетелях признался... Майору Торнтону пришлось выплатить Уишему стоимость сарая и ещё чуть лишкý сверху накинуть, чтоб делу ход не давать...       — Значит, у Эдварда были враги?       — Да ну, какие враги, мистер Холмс! Его недолюбливали, конечно, но вряд ли до такой степени, чтобы смерти желать. Тем более он в последнее время больше в Уинчестере или даже в Лондоне жил, здесь появлялся, когда уж совсем с деньгами туго становилось. Хотя, должен признать, многие вздыхали с облегчением, когда он уезжал... Да и на похоронах вряд ли много народу будет — разве только старый майор да молодой Лэнгдом.       — Лэнгдом? Кто это?       — Чарльз, сын Лэнгдомов из соседнего поместья, что в Элдридже. Он, конечно, нравом поспокойнее, чем мистер Эдвард, но под влиянием Эдварда тоже мог начать... чудить. Он в Торнтон-Лодже частенько гостил, когда Эдвард отца навещал, и вчера, как узнал о произошедшем, сразу приехал, наверняка там его и увидите... Вот, это здесь, мистер Холмс.       Озеро было уже недалеко — за стволами деревьев мелькала голубая гладь воды. Но почти перед выходом на берег ветви обступающих тропинку деревьев смыкались плотнее, образуя мрачный полог, сквозь который скупо пробивался разрозненный, дробящийся на множество отдельных лучей солнечный свет. Воздух был влажен и пах сырой землей, прелой листвой и чем-то ещё — едва уловимым, металлическим запахом крови, который не выветрился за двое суток. Кое-где на земле виднелись тёмные пятна — одно, самое большое, чернело на краю тропы, и несколько других, поменьше — рядом, на примятой траве.       К некоторому нашему удивлению, эта часть тропинки была выделена и отмечена: огорожена палками и натянутыми меж ними веревками. Харпер пояснил:       — Как только мистер Эллингтон отправился в Лондон просить вашей помощи, мистер Холмс, я всё огородил, чтобы зеваки тут не шатались и не затоптали следы. Но сами понимаете, вчера утром тут весь народ толпился... И доктор наш, мистер Фиппс, осматривал тело на месте, прежде чем унести.       — Что ж, было весьма предусмотрительно с вашей стороны попытаться сохранить хоть что-то, мистер Харпер, — уныло сказал Холмс. — Ладно, посмотрим...       Он опустился на корточки на краю тропы, где трава была примята в широкое, бесформенное пятно, в центре которого земля была чуть темнее, вынул из кармана лупу и, протерев её платком, начал методичный осмотр тропинки и её обочин, двигаясь от центра к периметру, словно по невидимой спирали. Движения его стали резкими и точными, взгляд — внимательным, сосредоточенным; брови сошлись на переносице, обозначив на лбу глубокую вертикальную складку.       — Борьба была короткой, но яростной, — заговорил он будто бы про себя, но всё же достаточно громко, чтобы мы слышали. — Смотрите, Уотсон, самые заметные повреждения растительности — здесь: жертва упала навзничь или была опрокинута. Рядом большое пятно крови... И ещё одно, поменьше, в трёх футах. А вот тут, в двух шагах… отпечаток каблука, глубокий, корни травы выдернуты: мистер Эдвард отшатнулся или попытался увернуться.       Я присоединился к осмотру, пытаясь по скупым комментариям Холмса и моим собственным наблюдениям представить, как всё происходило. Картина, складывающаяся из обрывков рассказа викария и того, что я видел сейчас, вырисовывалась ужасная. Воображение моё невольно разыгралось: перед моим мысленным взором вставал вечерний лес, залитый сумерками, и жуткая звероподобная тварь, с рычанием бросающаяся из кустов на ничего не подозревающую жертву. Как ни храбр и ни силен был молодой Торнтон, в этой яростной схватке у него явно не было шансов... Я заметил темные брызги на нижней стороне листьев папоротника, пятна и потеки крови на коре ближайшего дерева, засохшую черную пену у корней — и кошмарная сцена вставала передо мной как живая...       — А вот и следы, о которых говорил Эллингтон, — заметил Холмс. — Действительно, любопытно.       Сейчас, спустя сутки после происшествия, следы уже не были видны так отчетливо, как накануне, но всё же на земле можно было разглядеть контуры звериной лапы. Но какой лапы! Она была огромной — дюймов девяти длиной — и широкой, с неестественно длинными «пальцами», оканчивающимися глубокими вмятинами от «когтей». Холмс приложил к одному из отпечатков латунную рулетку, потом свою собственную руку для сравнения. Его брови поползли вверх.       — Любопытно, — повторил он. — Ширина… Глубина… Уотсон, взгляните. Нагрузка на грунт неравномерная. Кончики «пальцев» вдавлены сильнее, словно весь вес приходился на них, ни одно четвероногое так не ходит. Слепки не делали? — спросил он у Харпера.       Тот виновато покачал головой:       — Нет, мистер Холмс.       — Где нибудь ещё подобные следы были?       Констебль указал в сторону от тропы, под сень огромного старого бука.       — Следов нет. Но вон там, под деревом, за кустами, трава примята.       Стараясь аккуратно ступать по травянистой кромке, чтобы не оставлять собственных следов, Холмс подошёл к дереву и присел на корточки, разглядывая почву под ним:       — Действительно, на траве и на слое прошлогодней листвы следов не сохранилось. Но, — он чуть отгреб с сторону сухие листья рукой в перчатке, — посмотрите вот на эти выемки в земле. На что они похожи?       — На следы от когтей? — предположил я. — Выходит, наш Зверь некоторое время сидел в засаде, прежде чем набросился на Торнтона?       — Получается, так. Здесь он прятался, поджидая, не пойдет ли кто мимо. Потом он выскочил из-за дерева и напал на Торнтона, а, закончив свое чёрное дело, пробежал несколько шагов по тропе и вновь свернул под деревья, в лес, где его след затерялся в траве.       Харпер нервно покрутил пальцами медную бляху на жакете:       — Зловещая картина...       — Вы верите в существование Зверя, мистер Харпер? — отрывисто спросил Холмс.       — Ну... тут ведь как посмотреть, мистер Холмс. — Харпер, виновато кряхтя, почесал затылок. — Днем, когда солнце светит и птички этак беспечно поют, пожалуй что и не верю... А как выйдешь ночью на крыльцо, да услышишь этот дикий вой в лесу, так сразу верить начинаешь с удвоенной силой.       — На что он похож, этот вой, как по-вашему?       — На что похож? — Харпер помолчал, собираясь с мыслями. — Да сразу и не ответишь... Гулкий такой рев, утробный... На завывание ветра в водосточной трубе, забитой всяким хламом, вот на что он похож, пожалуй, только усиленное во сто крат. Аж дрожь берет, до того жутко делается. — Он посмотрел на моего друга: — А вы, значит, не верите в то, что Зверь существует?       — Пока что я верю в то, что он ходит на задних лапах, имеет, судя по длине шага, рост не менее шести футов и оставляет за собой клочья бурой шерсти. — По-прежнему не выпуская из рук лупу, Холмс внимательно осмотрел ствол бука и снял пинцетом с шершавой коры несколько темно-коричневых, светлеющих к кончикам волосков. — Найденные на высоте, — он измерил расстояние рулеткой, — трех футов и четырёх дюймов от земли. Однако, наш Зверь исключительно любит разбрасываться шерстью.       — Линяет? — предположил я.       — Очень смешно, Уотсон. А вы что скажете, мистер Харпер?       Мне показалось, что доблестный констебль слегка побледнел:       — Шерсть похожа на... Да ни на что не похожа! Она не лисья и не барсучья определенно. А медведей у нас, слава богу, не водится, тем более с такой странной шерстью.       — Зверь стоял, прижимаясь боком к стволу дерева — отнюдь не характерная поза для четвероногого хищника, но для мистического Зверя — почему бы и нет? В конце концов, нам не слишком много известно о повадках этих ночных созданий... Ладно, посмотрим, что́ ещё у нас есть.       Холмс вернулся к тропе и принялся изучать лесную подстилку по другую её сторону. Коротко присвистнул, поднимая что-то из травы.       — Гм. А это ещё что?       Мы поспешили к нему. Он держал на ладони и внимательно разглядывал полузатоптанную веточку шиповника с помятыми и уныло поникшими розовыми лепестками.       — Просто ветка шиповника, — сказал Харпер. — Его полным-полно здесь в лесу.       — В лесу — может, и полно, — сказал Холмс. — Но конкретно в радиусе двадцати ближайших ярдов шиповник, насколько я вижу, не растёт. А слом свежий, не старше суток.       — Ну, наверно, ветка сломалась и зацепилась у кого-нибудь за одежду. Или её принёс кто-нибудь из местных зевак. Тут вчера только ленивый паралитик не ходил. По вашему, она имеет какое-то отношение к убийству?       — Может, и не имеет, — заметил Холмс, но тем не менее достал из кармана чистый бумажный пакет и положил найденную веточку туда. Потом поднялся, прошёл ещё несколько ярдов вдоль тропы и скрылся за кустами, которые густо росли почти у обочины. Наклонился, что-то разглядывая на земле.       Я подошёл к нему. Оказалось, он, опустившись на одно колено, разглядывал небольшую полукруглую ямку в земле, оставленную за кустами.       — Что это, Холмс?       — Вот что. — Холмс поднялся с колена на ноги — и на земле осталась точно такая же полукруглая ямка.       — Что это значит? — изумился Харпер. — Кто-то тут... прятался, что ли? В кустах? Стоя на одном колене?       — Да. А знаете, почему? Потому что, если отвести рукой вот эту ветку, становится отлично видно тропу и то, что на ней происходит.       — Выходит, у нас есть свидетель убийства?       Холмс задумчиво отряхивал с брюк комочки земли:       — У нас нет стопроцентной уверенности в том, что это произошло именно во время убийства, а не раньше и не позже. Можно утверждать лишь то, что в некий момент времени в течение последних двух-трех дней кто-то был тут, за кустами, и наблюдал за тропой.       — Это ещё более усложняет дело!       — Вы думаете?.. Ладно, я полагаю, с осмотром мы закончили, пора нанести визит в Торнтон-Лодж. — Он огляделся и кивком указал на темнеющий поодаль, за рощей, силуэт какого-то большого строения. — Это ведь его трубы виднеются там над деревьями, верно?..