3. Торнтон-Лодж
2 марта 2026 г., 22:36
Мы выбрались из чащи на солнечный луг, и перед нами открылся вид на Торнтон-Лодж — солидный, но не слишком помпезный каменный дом в георгианском стиле, утопающий в зелени парка. Воздух здесь был чист и спокоен, на траве переплеталось кружево света и тени, в ветвях деревьев беспечно заливались трелями птицы, но сама усадьба была тиха и безмолвна — печальная, устранившаяся от суеты, замершая под гнетом траура.
Нас провели в просторный, несколько мрачноватый кабинет, где в камине, несмотря на летнюю погоду, тлели угли. Майор Торнтон поднялся нам навстречу; это был высокий сухощавый мужчина лет шестидесяти, с нездоровой желтоватого цвета кожей, свидетельствующей о проблемах с печенью, усталыми глазами под набрякшими веками, жесткими седыми усами и впалыми щеками. Горе выжгло из его и без того блеклого лица последние краски, а две глубокие морщины по сторонам плотно сжатого рта разреза́ли этот скорбный лик глубоко и остро, как трещины разрезают сухую землю.
— Мистер Холмс, доктор Уотсон. — Он приветствовал нас сдержанным рукопожатием. Голос его звучал тихо и отрывисто; он говорил скупыми, рублеными фразами, точно отдавал приказы или рапортовал об их выполнении. — Благодарю, что согласились помочь, джентльмены. Томас... мистер Эллингтон написал мне, что вы быстрее всех сумеете докопаться до правды, и я не мог не ухватиться за эту возможность.
— Мы сделаем всё, что в наших силах, майор, — искренне сказал Холмс, опускаясь в предложенное кресло. Кабинет был обставлен тяжелой, но изящной мебелью красного дерева, придающей интерьеру строгую элегантность, с полок высоких шкафов поблескивали корешки книг и изысканные безделки ворчестерского фарфора, с декоративного щита над камином на нас печально смотрела голова крупного оленя. — Но я прошу вас быть с нами предельно откровенным.
Майор присел в кресло возле массивного письменного стола и согласно прикрыл глаза:
— Спрашивайте, мистер Холмс.
— Расскажите нам о вашем сыне. О его характере, привычках... о его последних днях. Может быть, вы заметили что-нибудь странное в его поведении?
Майор со вздохом отвернулся к окну, за которым не происходило ровным счетом ничего интересного. Видимо, воспоминания давались Торнтону-старшему непросто.
— Нет, ничего такого... всё было, как обычно. — Он чуть помедлил, прежде чем продолжать: то ли пытаясь справиться с чувствами, то ли с трудом подбирая слова. — Эдвард всегда был... немного легкомысленным, если вы понимаете, о чем я. Последние годы он жил в Лондоне, приезжал сюда лишь на неделю-другую, если... оставался на мели. Сейчас он опять кому-то задолжал кругленькую сумму, проиграл на бегах. Он клялся и божился, что возьмётся за ум, что бросит тотализатор, что просит денег в последний раз... ну, как и всегда, впрочем. Мы немного поспорили, но я всё же дал ему чек. Вы скажете, что это было глупо и безрассудно, и будете правы, мистер Холмс, но я — старый и сентиментальный человек, а Эдвард — мой единственный сын... Был.
Он умолк. Ему явно требовалась пауза, чтобы собраться с силами.
— В тот... последний вечер тоже не случилось ничего необычного? — помолчав, спросил Холмс. — Такого, что могло бы обратить на себя ваше внимание?
Торнтон развёл руками.
— Абсолютно ничего. Эдвард ужинал дома, смеялся, шутил, был в хорошем настроении. Потом сказал, что пойдет прогуляться к озеру — подышать воздухом перед сном. И... — Он запнулся. — В общем, больше я его живым не видел.
— Он пошёл на озеро один? — спросил Холмс. — Ничего не опасаясь?
— Чего он должен был опасаться, по-вашему?
— Ну хотя бы... Зверя.
Старик невесело усмехнулся:
— Мой сын был не робкого десятка и не слишком верил в старые легенды, мистер Холмс, даже посмеивался над ними... Говорил, что, если встретит Зверя в лесу, то прищемит ему хвост. К тому же в последние три недели никаких происшествий в окрестностях не случалось, даже, гм, звуков из леса не было слышно. Люди начали думать, что всё закончилось.
— Днём никто не приходил к Эдварду? Не было ли у него назначенной встречи?
Майор, чуть помедлив, покачал головой.
— Не знаю. Вряд ли. Он никого не ждал.
— А как насчет его друга, молодого Лэнгдома? — вставил я.
Майор взглянул на меня с удивлением.
— Чарльз? Он был здесь пару дней назад, они вместе обедали. Но в день происшествия он находился дома, в Элдридже. Его всё это по-настоящему потрясло, что, впрочем, неудивительно, они с Эдвардом вместе росли и были дружны с детства. То, что случилось... выбило его из колеи, как и всех нас.
— Понимаю, — сдержанно произнёс Холмс. — Значит, в основном Эдвард жил в Лондоне, насколько я уяснил. Как часто он приезжал в Торнтон-Лодж?
Майор пожал плечами:
— По-разному. Иногда — пару раз в год, иногда — чаще, в зависимости от, гм, финансовых дел. В последний раз он был здесь в конце апреля.
— Ещё до того, как всё началось?
— Что?.. А, вы про Зверя. Да, ещё до этого. Сказал, что в следующий раз приедет в августе.
— Кто об этом знал?
— Да все. Никакой тайны в этом не было. Эдвард частенько приезжал сюда в августе, чтобы порыбачить, поохотиться, пострелять уток... Они с Чарльзом были заядлыми охотниками.
Холмс кивнул, задумчиво разглядывая витиеватую резьбу на ручке кресла.
— В доме много прислуги, мистер Торнтон?
— Экономка, она же кухарка, горничная и сторож, который также присматривает за конюшней и парком. Вы хотите поговорить с ними?
— Да, по возможности. И... Майор, я должен задать вам неприятный вопрос. Ваш сын, судя по всему, имел репутацию человека… резкого. У него были враги? Кто-то, кто мог бы желать ему зла?
Торнтон-старший прерывисто втянул воздух сквозь зубы. Взгляд его был мрачен.
— Враги? Не буду скрывать, мистер Холмс, Эдвард часто вёл себя, как неразумный мальчишка: был не сдержан на язык, мог нагрубить, иногда затеять драку, иногда просто подурачиться. Но... нет. Очень... очень трудно допустить мысль, что это... там, на тропе... сделал человек. Хотя, конечно, быть в чем-то уверенным я сейчас никак не могу.
— Ваш сын не верил в легенду о Звере, — заметил Холмс. — А вы — верите? — спросил он прямо.
Майор Торнтон долго не отвечал. Сидел, опустив голову, глядя на свои руки, бессильно лежавшие на столе. Медленно сцепил пальцы в «замок» и покрутил одним большим пальцем вокруг другого.
— Я не слишком большой любитель древних сказок, — наконец произнес он сдавленно, — но... я вынужден верить своим глазам... и ушам, мистер Холмс. В лесу что-то есть... что-то странное, необычное, такое, чему нет объяснения. А то, что осталось от моего сына… этого не могло сделать ни одно животное из тех, что водятся в здешних лесах. Ни одно. Некоторые раны… — он содрогнулся и, судорожно вздохнув, замолчал, вновь отвернувшись к окну.
Некоторое время мы тоже молчали. Пела в парке какая-то птица, мычала в отдалении корова, тикали ходики на стене — мерно, негромко, точно уважая стоявшую в комнате тишину...
— Я прошу разрешения осмотреть комнату вашего сына, — вполголоса, очень мягко произнес Холмс. — А также... его тело, если возможно. Это очень помогло бы нам в расследовании, и я прошу вас отнестись к моей просьбе с пониманием.
Майор Торнтон, печально улыбнувшись, потер ладонью лоб.
— Я ждал этого вопроса, мистер Холмс, и потому просил пока оставить тело моего сына... без изменений, так, как его нашли. Оно в часовне при кладбище... Делайте, что считаете нужным, только… ради бога, найдите ответ. Любой. Я хочу, чтобы этот кошмар наконец закончился.
— Мы сделаем все возможное, сэр, — кратко повторил Холмс. — Благодарю вас.
* * *
Чарльз Лэнгдом оказался молодым человеком лет тридцати, бледным и взволнованным, с покрасневшими глазами, взлохмаченными волосами и круглым растерянным лицом. Он встретил нас на верхней площадке лестницы, которая вела из холла к спальням хозяев на втором этаже, и, узнав, кто мы и откуда, порывисто схватил Холмса за руку. — Найдите того, кто это сделал, мистер Холмс! Я знаю Эдварда с детства, и... черт возьми, это невозможно! Невозможно, что он мог вот так умереть! Он никогда не верил в эти дурацкие легенды насчёт Зверя, и... вот. Это какой-то абсурд! — А вы — верили, мистер Лэнгдом? — быстро спросил Холмс. — В эти дурацкие легенды? Лэнгдом сглотнул. Глаза его лихорадочно блестели, он переводил взгляд с меня на Холмса и обратно, точно пытаясь решить для себя какую-то сложную головоломку. Его пальцы, всё ещё сжимавшие рукав Холмса, слегка дрожали. — Я уже не знаю, во что верить, мистер Холмс. Эдварду легко было над нами смеяться — он никогда не слышал этого дикого воя в лесу и не видел растерзанных овец. Он говорил, что это наверняка кричит какая-то экзотическая птица или зверь, сбежавший из зверинца в Уинчестере, а мы тут мечемся и блеем от страха, как козы в загоне... — А как он объяснял изуродованные трупы животных? — Одичавшие псы... Или какой-нибудь взбесившийся кабан, пришедший из леса... А я уже не знаю, что и думать. Иногда мне начинает казаться, что этот проклятый Зверь — реален. А иногда — что подозревать какое-то мифическое чудовище просто нелепо... Но я просто не могу поверить, что это конец! — добавил он с отчаянием. — Что Эдвард... что его больше нет! Это не укладывается у меня в голове! Холмс внимательно всмотрелся в его лицо: — Вы кого-нибудь подозреваете, мистер Лэнгдом? — Я? — Лэнгдом осекся. — Нет, никого конкретного, но... Не предлагаете же вы и в самом деле верить в древние сказки? — Мистер Лэнгдом, когда вы виделись с вашим другом в последний раз? Спокойный и серьезный вопрос Холмса, кажется, слегка привел нашего визави в чувство и заставил его унять излишнее волнение. Он нахмурился: — Пару дней назад... В среду. Мы обедали вместе. — О чём вы говорили? Он был чем-то встревожен? Может быть, рассказывал вам о каких-нибудь, гм, затруднениях и неурядицах в Лондоне? — У кого в этом мире не бывает затруднений и неурядиц, мистер Холмс? — Лэнгдом горько и многозначительно усмехнулся. Длинными нервными пальцами поправил и без того измятые манжеты. — Мы немного выпили... Да, Эдвард частенько попадал в неприятности, проигрывался в прах и впутывался в долги, но всегда рассчитывался сполна и, насколько я знаю, не имел явных врагов. — Вам известны имена его кредиторов? — Он не слишком любил об этом распространяться. Приезжал сюда, чтобы отдохнуть и «выпустить пар», как он говорил. А все затруднения и неурядицы предпочитал оставлять за спиной, в больших городах. — Вы говорили, что у Эдварда были долги… А у вас самих, мистер Лэнгдом, не имелось с ним финансовых разногласий? — У меня? О чем вы? — Лэнгдом как будто опешил; резко вздохнул и выпрямился, точно получив удар кулаком в лицо. Голос его задрожал от негодования: — Мы… если и занимали друг другу в долг, то всегда расплачивались по‑дружески и при первой возможности. Ни я, ни он никогда не оставались в обиде, клянусь вам! Взгляд Холмса стал ещё более внимательным: — Где вы находились в момент убийства? — У себя дома, в Элдридже. — Кто может это подтвердить? Лэнгдом на мгновение растерялся: — Да все... Родители, прислуга... Мы весь вечер играли с отцом в бильярд. — Что ж, понятно. Благодарю вас, мистер Лэнгдом. — Рад был оказаться полезным, — пробормотал Лэнгдом и, облизывая губы, отступил, чтобы освободить дорогу. Вновь рассеянно поправил манжеты... — Сюда, мистер Холмс. — Сопровождающий нас майор Торнтон ключом на цепочке отпер дверь в конце коридора. Комната Эдварда Торнтона оказалась именно такой, каким и должен быть будуар молодого повесы — беспорядочной, полной дорогих безделушек, с разбросанной в креслах одеждой и стойким, впитавшимся во все вокруг запахом крепкого табака и не менее крепкого одеколона. Чарльз Лэнгдом и майор Торнтон остановились в дверях: то ли не хотели мешать Холмсу, то ли не могли заставить себя переступить порог. — Горничная делает уборку два раза в неделю, — кратко пояснил майор. — Но после того, как... всё случилось, я закрыл комнату и просил ничего здесь не трогать. Хочу сохранить все так, словно он только что был здесь и просто... вышел. — Это очень хорошо, мистер Торнтон. — Холмс извлек из кармана лупу. Осмотр комнаты занял минут двадцать: мой друг уделил внимание подоконникам и дверцам шкафов, внимательно просмотрел бумаги, лежавшие в ящиках стола, изучил пепельницу и стоявший на подставке письменный прибор, заглянул в корзину для бумаг. Проверил одежду Торнтона, достал из кармана домашнего халата пару скомканных бумажных листков, расправил их на столе, прочёл и показал один из них нам: — Что вы скажете на это, мистер Лэнгдом? Записка была написана печатными буквами черным карандашом на вырванном из блокнота желтоватом листе: «Приходи вечером в беседку на озере. Надо поговорить. Чарльз». Майор побледнел ещё больше, если только это было возможно: — Чарльз! Что это значит? Так это ты вызвал Эдварда на озеро? Лэнгдом отшатнулся, потрясенный. — Я? Боже упаси, конечно, нет! Я не писал никаких записок! Клянусь вам, мистер Торнтон! Мистер Холмс! — Записка написана печатными буквами именно для того, чтобы нельзя было идентифицировать почерк, — заметил Холмс, — но по одному этому факту утверждать, что она была написана не вами, мистер Лэнгдом, нельзя. Как, впрочем, и утверждать, что она была написана вами... Но теперь, по крайней мере, понятно, почему Эдвард в тот вечер пошёл на озеро. Кто-то вызвал его туда именно в то время, когда там оказался наш загадочный Зверь. Если это и совпадение, то довольно странное. — Он внимательно осмотрел записку, потер её пальцами, изучил с обеих сторон. — Бумага самая обычная, вырванная из дешёвого блокнота, как обычен и простой грифельный карандаш. Но кто передал записку Эдварду? — Видимо, Роза, горничная. — Позовите её сюда, будьте добры. Роза Вейчер оказалась полноватой флегматичной особой лет сорока в коричневом домотканом платье, холщовом фартуке и старомодном чепце с узкими рюшами. Она не стала отпираться: — Да, я передала мистеру Эдварду эту записку вместе с вечерней почтой. Она лежала в почтовом ящике. Наверно, её какой-нибудь мальчик из Элдриджа принёс, я так подумала. — И вас это не удивило? — Нет. Такое частенько бывало. — Да, это правда, — подтвердил Чарльз. — Я иногда посылал Эдварду записки, как и он — мне. Тут всего чуть больше мили, если бежать через поля, а деревенские мальчишки не упускают возможности подзаработать несколько пенсов. — То есть, получается, бросить записку в почтовый ящик мог кто угодно? — Ну да. Выходит, так, — согласилась миссис Вейчер. — А у мистера Чарльза частенько бывали какие-то дела к мистеру Эдварду... и наоборот. Правда ведь, мистер Лэнгдом? Лэнгдом сделал вид, будто не расслышал.* * *
— И что вы скажете, Холмс? — спросил я, когда, покинув Торнтон-Лодж, мы шли через парк к выходу. День перевалил за середину; тени от деревьев уже начали удлиняться и кое-где лежали перед нами на дорожке темными полосами. Парк Торнтон-Лоджа был невелик, но ухожен; перед парадным крыльцом красовался большой цветник, вдоль центральной аллеи тянулись аккуратно подстриженные живые изгороди, по бокам раскинулись зелёные и мягкие, как домашние коврики, травяные лужайки. Чуть поодаль я заметил Бейтса, который, стоя на стремянке, подвязывал проволокой длинные лозы винограда, ласково оплетающего декоративную решетку. Холмс задумчиво подбрасывал мыском ботинка камешек гравия. — Пока понятно одно — мы выяснили, что желающих убить Эдварда Торнтона было довольно много, начиная от местных фермеров, которым могли надоесть его постоянные бесчинства, и заканчивая некими неизвестными нам, но вполне возможными врагами, которых он нажил себе в Лондоне. — Мне кажется довольно сомнительным, что Эдварда могли убить за сгоревший сарай. В таком случае можно подозревать и отца, которого вконец довело расточительство сына — они же ссорились, вы помните. Или Лэнгдома — мало ли, какие у них на самом деле были отношения... Может, он должен был Эдварду денег... Мне показалось, он чего-то не договаривает и вообще не особенно стремится к полнейшей откровенности. — Вы правы. Лэнгдом начинает как-то чересчур нервничать, когда разговор заходит о финансах. Но, по крайней мере, долговых расписок Лэнгдома я в документах Эдварда не обнаружил. Хотя, конечно, это не говорит о том, что их и вовсе не было. — Может, Лэнгдом успел их уничтожить? — Комната Эдварда после его смерти была заперта. Конечно, Лэнгдом мог под каким-нибудь предлогом выпросить у майора ключ... Но почему он тогда оставил главную улику против себя — записку с просьбой о встрече? — Он мог её просто не найти. Или полагал, что Эдвард её сжег. — Как бы там ни было, подозревать можно всех, Уотсон, пока у нас нет достаточно веских причин этого не делать. Но вы правы — если мы определим мотив, то, скорее всего, найдём и преступника. Это определенно должен быть кто-то из местных — тот, кто хорошо знал привычки и распорядок дня Торнтонов. Возможно, придётся наведаться в Элдридж, поспрашивать там насчет мальчишки, который принёс записку, и... Он не договорил. Низкий, жуткий звук вдруг разорвал мирную летнюю тишину — долгий, заунывный вой, донесшийся из леса. Он начался на низкой гудящей ноте, потом поднялся до пронзительных высот, потом вновь упал и закончился хриплым, булькающим рычанием, звучащим так пугающе и зловеще, что меня с головы до ног пробрал липкий ознобец. Мы с Холмсом невольно вздрогнули и остановились; даже моему другу, казалось, стало не по себе, я же без лишнего стыда скажу, что вой действительно произвёл на меня гнетущее, пугающее впечатление, и на какое-то мгновение я застыл от поистине дикого, инстинктивного ужаса — так, должно быть, застывал первобытный человек в своей пещере, заслышав в зарослях рык саблезубого тигра... Даже обычно невозмутимый Бейтс бросил своё занятие и замер, повернув голову в сторону гаснущего в отдалении звука. — Боже, Холмс! — пробормотал я. — Слышали? Холмс обратил ко мне бледное лицо: — Да уж, впечатляет. Вот видите, Уотсон, существует в мире и нечто более ужасное, чем моя игра на скрипке... — Вы ещё шýтите! — Этот мерзкий вой до сих пор стоял у меня в ушах. — Отнюдь. Я серьёзен, как никогда. Кажется, наш таинственный Зверь намекает, чтобы мы про него не забывали. Что ж... возьмём это на заметку, мой друг.* * *
Часовня, о которой говорил майор Торнтон, была небольшим скромным строением из того же серого, местами поросшего лишайником камня, что и сама церковь. Она стояла чуть в стороне от главного здания, на краю кладбища, почти скрытая ветвями разросшегося тиса; узкие стрельчатые окна с матовыми стеклами пропускали внутрь дневной свет скупо и неохотно, как незваного гостя. Под низкими мрачными сводами было сыро и холодно, тяжелый неподвижный воздух пах каменной пылью и воском оплывших свечей, и этот застоявшийся запах замшелой старины странно смешивался с резкими миазмами спирта и карболовой кислоты, использованной для дезинфекции. Тело Эдварда Торнтона лежало на простых деревянных козлах, накрытое холстиной. Холмс аккуратно снял полотно и сложил его на ближайшую деревянную лавку. Зрелище, представшее нашим глазам, и вправду было ужасным. Эдвард Торнтон был одет в простую, но прочную и добротную одежду — грубые шерстяные брюки, крепкие сапоги, рубашку и жилетку из твида, теперь пропитанные запекшейся кровью и грязью и покрытые зеленоватыми травяными пятнами. Всё было в беспорядке, разорвано и скомкано, как после жестокой борьбы. Лицо, оставшееся почти невредимым, приобрело бледно-восковой цвет, вокруг глаз и в углах рта пролегли синие тени, в остановившихся глазах застыло выражение даже не страха — скорее яростного удивления, как у человека, застигнутого смертью врасплох. Посмертное окоченение уже сошло, тело обмякло, но августовская жара и почти двое суток, прошедших с момента убийства, делали своё дело: от трупа тянуло сладковатым, тяжелым запахом, смешанным с запахом крови и сырой земли. Горло Торнтона, распоротое, зияло жуткой кровавой дырой; обширный рваный разрыв тянулся от левой ушной мочки почти до ключицы, и края раны были неровными, взрытыми, размочаленными. Хрящи трахеи были не перерезаны, а раздроблены и вырваны с поистине чудовищной силой, точно убийца орудовал мотыгой, топором или... мощной лапой с острейшими когтями. Рубашка и жилет на груди висели клочьями, будто сорванные той же гигантской лапой, под ними виднелись несколько глубоких, параллельных разрывов, обнажающих ребра. Грудная клетка оказалась проломлена, ребра — частично выворочены, как крышка сундука, внутренности вырваны и отброшены, однако сердце и лёгкие, хотя и повреждённые, остались на месте. На кулаках и предплечьях виднелись свежие ссадины и синяки — свидетельство того, что Эдвард, даже теряя сознание, пытался бороться за свою жизнь; на теле было ещё множество отметин — глубоких рваных ран и борозд на спине и плечах, нанесенных опять-таки словно длинными когтями. Причём у некоторых из этих повреждений отсутствовали видимые следы кровоизлияний, что могло свидетельствовать о том, что раны были нанесены уже после смерти. Холмс, вооружившись лупой, внимательно осмотрел пальцы и ладони покойного и пинцетом извлек из-под ногтей на правой руке несколько бурых волосков. — Что это? — по спине моей пополз неприятный холодок. — Опять... шерсть? — Она самая. Но обратите внимание — сердце и лёгкие остались на месте, а ведь хищник или голодный зверь в первую очередь вырвал бы и съел именно их. И... посмотрите сюда, Уотсон. — Холмс протянул мне лупу. — Кажется, наш мистер Зверь умеет весьма умело обращаться с ножом. Обратили внимание на рану на горле? Не там, где плоть вырвана, а вот здесь, с краю. Кожа не разорвана — она рассечена, видите, какой ровный и прямо-таки ювелирный разрез в углу раны? Вывод? — Торнтону перерезали горло, Холмс. — Верно. На него набросились внезапно, из засады, схватили за плечо и перерезали горло, а потом, чтобы скрыть это, вырвали кусок плоти. — О боже! Такого врагу не пожелаешь... Какая-то нечеловеческая жестокость. — Да, именно — нечеловеческая. И вместе с тем — слишком много странного, неестественного, какого-то нарочитого зверства, словно напоказ. Животные так не делают. Наконец осмотр был закончен. Я был рад выбраться из мрачной часовни с её хладным безмолвным обитателем и подняться к теплу и свету летнего дня, вдохнуть полной грудью свежий, напоенный ароматом цветов воздух. Холмс, судя по его лицу, испытывал сходные с моими чувства. — Итак, картина нападения вырисовывается более-менее ясно, — заговорил он, когда мы, приходя в себя, неторопливо прохаживались вдоль церковной ограды. — Кто-то вызвал Эдварда к озеру запиской и устроил засаду на лесной тропе. Захватив жертву врасплох, преступник перерезал ей горло, но Эдвард умер не мгновенно — ещё около минуты, теряя силы, он пытался бороться, и в процессе этой борьбы получил много других повреждений, похожих на следы огромной и мощной когтистой лапы, причём некоторые из них были нанесены уже посмертно. О чем это говорит? — О том, что преступник был движим какой-то сверхъестественной яростью... — Именно. Это не было случайное убийство или нападение с целью ограбления, а, без всяких сомнений — личная неприязнь или месть. У Эдварда было много недоброжелателей, но кто из них мог спланировать и совершить столь ужасное преступление? — Тот, кто сидел в кустах. И оставил там на земле след от колена. — Возможно. Но этого пока нельзя утверждать наверняка. Мы не можем знать, когда именно появились ямки в земле — в момент преступления, раньше или позже. Нечеловеческая жестокость, измочаленное тело жертвы, которое терзали даже после смерти, следы когтистой лапы... На секунду я содрогнулся, вновь вспомнив дело о «Собаке Баскервилей» и того жуткого, почти сверхъестественного монстра, в которого злодей Стэплтон превратил и так свирепого от природы пса... — А что, если у преступника был сообщник, Холмс? Не человек, а... животное? Убийца перезал Торнтону горло, а потом животное набросилось на несчастного и довершило начатое? Холмс посмотрел на меня с интересом: — Животное? Но какое? Выдрессированный бойцовый пес, как у Стэплтона? Собаки не рвут добычу когтями, Уотсон. — А если это был не пес, а... пантера? Пума? Тигр? А? — Весьма экзотическая версия. А как вы объясните бурую шерсть под ногтями Торнтона? — Боже, Холмс! Ручной медведь! И шерсть, и эти следы... — Мне безусловно нравится ход ваших мыслей, Уотсон, хоть и страшно представить, к чему он может вас привести. Медведи, насколько мне известно, не издают таких звуков, которые мы с вами недавно слышали, и следы, оставленные на тропе, трудно определить, как медвежьи, хоть они таковые и напоминают. И, если это действительно был медведь, то просто невероятно крупный и какого-то неизвестного науке вида... Впрочем, ваша версия, несомненно, заслуживает внимания. И все же нам в любом случае стоит прогуляться до Элдриджа и навести там кое-какие справки. — Сейчас? — Я невольно оглянулся на погруженное в предсумеречные тени кладбище: солнце было ещё высоко, но уже начинало клониться к закату. — Уже вечереет, Холмс. — Тут всего чуть больше мили, если идти через поля. Окажемся в Элдридже через полчаса. — Да, но обратно придётся возвращаться уже в темноте. — И что? Боже мой, дорогой Уотсон, — Холмс сделал удивленное лицо, — неужели вы верите в существование Зверя и прочие суеверия? — Знаете что, Холмс, — сказал я сердито. — Я не суеверен, но, пока я не знаю, что или кто бродит тут ночами по лесам и воет таким жутким голосом, я настаиваю на самых элементарных мерах предосторожности и не считаю нужным подвергать ни себя, ни вас излишнему риску. Вряд ли что-то сильно изменится от того, если мы нанесем визит в Элдридж завтра утром, а не сегодня вечером. Или давайте попросим у майора Торнтона коляску. — Мне бы не хотелось, чтобы в Торнтон-Лодже знали о наших перемещениях, — помолчав, сказал Холмс, — и уж тем более о нашем интересе к соседней деревеньке. Но, кажется, наш спор решился сам собой, — он кивнул на небо, где из-за вершины ближайшего лесистого холма выглядывала тяжелая грозовая туча. — Вечер явно будет дождливым, так что все увеселительные прогулки по окрестностям придётся отложить до утра.
