QuadGod

Милан встречал Олимпиаду 2026 года тяжелым, влажным воздухом, хмурым небом и моросящим дождём вперемешку со снежной крупой, которая таяла, едва коснувшись асфальта. Внутри арены Milano Ice Skating было сухо и холодно – изрезанный следами многочисленных прокатов голубовато-белый лёд поблескивал в свете прожекторов. В воздухе ещё висело эхо пережитого – остаточный адреналин смешивался с запахами машинного масла, охлаждающей жидкости и остывающего кофе из автоматов. Илья Малинин стоял за кулисами после короткой программы, разминая кисти рук. В ушах всё ещё гудел шум оваций. Он сделал это. Вся программа прошла идеально, как все этого и ожидали. Судьи насыпали баллов так, что таблица результатов на секунду зависла, а когда загорелась вновь, рядом с его фамилией красовалась заветная единица. – QuadGod снова в деле! – хлопнул его по плечу кто-то из тренеров. Илья улыбнулся. Застенчиво и смазанно. Он кивнул знакомому хореографу из канадской сборной, подмигнул кому-то из японцев, обменялся быстрым рукопожатием с французом. Но внутри была пустота, которая пульсировала в такт сердцу, отдаваясь тупой болью где-то в солнечном сплетении. «Фаворит». Это слово лежало на его плечах неподъёмным грузом. Фанаты, тренеры, судьи считали дни до момента, когда Илью наконец объявят двукратным чемпионом. Все уже успели повесить на его шею золотую медаль. Все, кроме него самого. Илья знал, что такое срывать прокаты. Знал эту отвратительную дрожь в коленях, когда лёд уходит из-под ног. Знал вкус тревоги, подступающей к горлу за минуту до старта. Он переживал. Переживал так сильно, что это чувство жгло горло, когда он пил воду, и обжигало глаза, когда он смотрел в объективы камер. В другой части ледовой арены, в микст-зоне, спокойным, чуть мелодичным голосом отвечал на вопросы Пётр Гуменник. Он только что откатал короткую. Чисто. Почти чисто. Четверной риттбергер – идеальное ребро, четверной сальхов в каскаде – идеальный выезд. Он сделал всё, что мог. Но техническая бригада уже копошилась у мониторов, пересматривая его элементы. Нашли недокрут, сняли надбавки, срезали баллы за вращение. В итоге – место в конце десятки. Но он даже не пытался оспаривать решение. – Для меня Олимпиада – это уже праздник, – говорил он в камеру, чуть склонив голову набок. Русые волосы, чуть влажные после проката, падали на глаза, и он мягко, привычным движением убирал их за уши. – Ощущения невероятные. Посмотреть на других, поучиться, впитать эту атмосферу. Я здесь впервые, и каждый момент хочется запомнить. Журналистка, молодая итальянка с острым взглядом, попыталась развести его на эмоции, спросив о несправедливом судействе – мол, не обидно ли, когда чистое катание оценивают ниже, чем прокаты с ошибками? Пётр лишь улыбнулся – той своей задумчивой и тёплой улыбкой, от которой у глаз собирались лучики морщин. – Судьи видят лучше, – пожал он плечами. – Значит, есть над чем работать. Будем исправлять.

***

Они встретились в узком коридоре арены. Илья шёл, уткнувшись в телефон, быстро набирая сообщение маме: Everything is fine. I’m the first. Love you». Пальцы не слушались и дрожали до сих пор, поэтому слова не получалось напечатать с первого раза. Он свернул за угол и чуть не врезался в Петра, который вышел из-за поворота. – Оh, sorry, – выпалил Илья, подняв взгляд и мгновенно натянув дежурную улыбку. – Ничего страшного, – ответил Пётр по-русски, но осёкся, и тут же переключился на ломаный английский: – No problem, bro. Congratulations. Great short program. Илья коротко кивнул. Он знал Гуменника. В последнее время его имя звучало слишком часто в его информационном поле. Все СМИ называли его главным конкурентом Малинина в борьбе за первое место. Однако сейчас перед ним стоял просто парень в олимпийской куртке сборной России, смотрел на него спокойно, без тени зависти или злости. – Thanks, – выдавил Илья. – You too... I mean, you had a great performance and it was pretty clean. Пётр пожал плечами. – The judges thought differently. It's okay. Good luck. – Спокойно сказал Пётр и пошёл дальше. Странное чувство. Обычно конкуренты смотрят исподлобья, сканируют, ищут слабости. А этот выглядел так, будто Илья был не конкурентом, а частью одного большого, любимого дела. Илья обернулся ему вслед. В поведении Гуменника не было ни грамма той тяжести, что давила сейчас на самого Илью. Он шёл легко, будто шёл не с Олимпиады, где его «ограбили» судьи, а с обычной очередной тренировки. «Как у него это получается?» – мелькнула мысль, острая и немного завистливая. Илья тряхнул головой, отгоняя её, и пошёл дальше, в номер гостиницы, где его ждал бессонный вечер.

***

На следующее утро арена гудела от чужих громких голосов, звуков стали, скрежещущей о лёд. Илья вышел на утреннюю разминку. Мышцы были ватными. Он попробовал прыгнуть четверной лутц, но приземление не удалось, и он упал, ударившись об лёд. Бедро заныло, резкая боль расползлась по левому боку. Парень попытался встать, зайти на прыжок ещё раз, но снова падение. Аксель – выехал на двух ногах. Отец что-то кричал с бортика, но его голос тонул в шуме трибун. Сердце колотилось где-то в горле. Тревога набирала обороты, начинала душить. Он не мог собраться. Абсолютно не мог. Чувство долга не угасало. Слишком много надежд. Слишком много ожиданий. Слишком много всего того, с чем Илья едва мог справляться. Противный голос в голове только и твердил: «Нельзя оплошать» «Ты должен победить» «Все ждут золото» И Илья его слушал, потому что не мог по-другому. Задать такую планку на командном турнире, показать лучший результат на короткой программе – у него нет шанса на проигрыш. Никто этого не примет. Он сошёл со льда, чувствуя на себе десятки взглядов. Сел на скамейку, закрыв полотенцем голову, и глубоко задышал, пытаясь унять дрожь. В этот момент на лёд выходила следующая разминочная группа. Среди нескольких фигуристов он заметил ту самую знакомую фигуру. Гуменник. Пётр двигался по льду совершенно иначе. Делал дорожку шагов, плавно, в такт играющей музыке. Потом, без видимого усилия, словно играючи, вкрутился в четверной риттбергер. Приземлился на одну ногу, выехал на идеальном ребре, и на его лице появилась легкая, едва заметная улыбка. Ему явно нравилось то, что он делал. Илья смотрел на него сквозь упавшую на глаза чёлку. Смотрел, как Гуменник подъезжает к бортику, и его тренер просто кивает ему: «Хорошо». В какой-то момент их взгляды встретились. Пётр, вытирая рукавом тренировочной кофты испарину со лба, посмотрел прямо в сторону Ильи. Тот сразу отвернулся, натянув полотенце на лицо. Ему стало стыдно. Стыдно за свою слабость, за свою панику перед человеком, у которого есть все основания злиться на этот спорт и на судей, но который при этом выглядит счастливее его в сто раз. Россиянин вернулся к своей тренировке, не обращая внимания на тайного зрителя. Назад пути нет, Илью заметили, и уже не было смысла скрывать его интерес к тренировке Гуменника, поэтому он решил остаться и под предлогом оценивания программы соперника жадно наблюдать за каждым движением, каждым поворотом, каждым прыжком Петра. Он понимал, что нарушает какие-то неписаные правила. Спортсмены обычно не подсматривают за чужими тренировками – во всяком случае, не делают это так открыто, застыв за стеклом, как ребёнок перед витриной магазина игрушек. Но ноги не слушались. Тело отказывалось разворачиваться и уходить. «Я просто оцениваю конкурента, – соврал он себе. – Смотрю, чего от него ждать в произвольной». Но это была ложь. И Илья это знал. Он не был знаком с его биографией достаточно, чтобы сравнивать прошлые и нынешние выступления, но одно Малинин мог сказать совершенно точно – прямо сейчас он лицезрел невероятный труд и титаническую собранность спортсмена. Ведь в каждом его движении лилась песня. Каждый взмах рукой олицетворял высокое мастерство. Уверенность и спокойствие Петра читались в каждом движении. Он знал, как передать чувства в танце и в прыжках. Знал, как заставить зрителя замереть у экрана или трибуны и смотреть его выступление от начала и до конца, как будто в неком трансе, в который их ввёл профессиональный и искусный гипнотизёр. И Илья поддался на этот гипноз и потерял счёт времени. Сколько уже пошло времени? Пять минут? Десять? Трудно вспомнить. Американский фигурист опомнился, когда Пётр завершил свою тренировку взмахом рук вверх. Тренировка окончена. А значит, пора убегать, чтобы не видеть этот пронзительный славянский взгляд, который пребывает в лёгком недоумении от такого открытого интереса соперника. Малинин стыдливо быстро собирается и покидает зрительское место. «О чём ты только думал, он ведь заметил тебя, – внутренний голос не давал покоя и всё больше вводил Илью в состояние паники за столь явно проявленный интерес». Илья шёл по бесконечным коридорам арены почти бегом. Шаг, ещё шаг, быстрее, чтобы ветер свистел в ушах и заглушал навязчивые мысли. «Ты идиот. Ты просто идиот». Он завернул за угол, чуть не врезавшись в уборщика с тележкой, извинился на автомате и рванул дальше. «Стоял там как мальчишка. Пялился. Рот открыл. Забыл, как дышать. Ты – олимпийский чемпион в команде, между прочим. На тебя самого смотреть приходят. А ты...» Илья с силой толкнул дверь с табличкой «Выход», вылетел на улицу и тут же пожалел об этом. Миланский вечер встретил его ледяным моросящим дождём, который мгновенно залепил лицо противной влагой. Но это его не остановило, и он направился в свой корпус быстрым шагом. Незаметно добравшись до своего номера, Илья тут же разулся и сполз спиной по двери, взявшись за голову. Перед внутренним взором снова и снова прокручивалась произвольная программа Гуменника, словно она въелась в подкорку сознания и не хотела оставлять блондина в покое. – Damn it... - выдохнул Илья вслух. Он снова видел это. Снова прокручивал. И снова не мог оторваться – уже в собственной голове. «Хватит. Прекрати. Забудь. У тебя завтра произвольная. Ты должен защитить своё первое место. Ты должен...» Должен. Илья ненавидел это слово. «Должен победить. Должен оправдать надежды. Должен быть лучшим». А Пётр... Пётр ничего никому не должен. Он просто выходит и катается. И улыбается. И получает удовольствие. Даже когда судьи его засуживают. Даже когда он проигрывает. Он закрыл глаза. Завтра будет тяжёлый день.