QuadGod

Дневная тренировка прошла как в тумане. Илья гнал себя безжалостно, снова и снова прокручивая элементы, которые отскакивали от зубцов уже на автомате. Но сегодня автомат сбоил. Нога слушалась плохо — то ли перетренированность, то ли просто нервы, засевшие где-то в мышцах. Он не позволял себе останавливаться. Программу надо выкатывать до идеала, до полного слияния с музыкой. Завтра будет поздно. Четверной аксель. Приземление. Что-то пошло не так. Илья не сразу понял, что произошло. Просто вдруг оказался на льду, а в правом колене взорвалась такая боль, что на мгновение потемнело в глазах. Он зашипел сквозь зубы, пытаясь встать, но нога подкосилась. — Илья! — отец крикнул со стороны бортиков, но Малинин только отмахнулся, заставляя себя подняться. — I'm fine. Just tripped. Врать он умел плохо, но врать приходилось. Завтра произвольная. Завтра решается всё. Никто не узнает, что колено прострелило так, что хоть вой. Оставшуюся тренировку Илья старался не обращать внимание на боль и откатывать каждый элемент снова и снова. Страх неудачи слишком сильно засел в голове, что он будто лошадь, на которую надевают шоры, чтобы она видела только путь вперёд и не боялась. Всё лишнее, всё пугающее, всё, что могло бы отвлечь или заставить споткнуться, оставалось за пределами его зрения. Оставалась программа, которую нужно было выкатать до идеала, даже если внутри всё кричало от боли и страха. Наконец, тренировка закончилась. Малинин доковылял до раздевалки, стараясь не переносить вес на правую ногу. Мысленно уже прокручивал, как замотает колено эластичным бинтом, как выпьет побольше обезболивающего и как, чёрт возьми, будет прыгать завтра, даже если придется делать это на одной ноге. Спортзал опустел. Илья вышел на улицу. Боль от неудачного четвертного наконец-то дала о себе знать, поэтому приходилось опираться на правую ногу меньше, чем хотелось бы, чтобы лишний раз не чувствовать сковывающую боль на холоде. Фонари уже горели, вечерний воздух обжигал лёгкие. Сделав несколько шагов, спортсмен замер. На улице стоял Пётр, который так пронзительно сейчас смотрел на него и будто оценивал. Он был в обычной одежде, без формы. Видимо, только вернулся с какой-то поездки. Малинин не мог понять мотивы российского фигуриста, который так нагло пропускал тренировки или приходил на них меньше, чем на 20 минут. Создавалось ощущение, что этот человек приехал на Олимпийские игры в качестве гостя, которому было сказано отдыхать, не перенапрягаться и вводить других спортсменов в полное недоумение. Из мыслей его выкинул голос Петра. — Малинин, — он шагнул к нему, и взгляд его скользнул вниз, к ноге, которую Илья тщетно пытался не щадить. — Ты как? — I’m good. What do you mean? — Илья заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой. — The training… Тренировка была… продуктивная. — перейдя на русский с акцентом, ответил Илья. Он часто говорил на русском со своими родителями, и никак не хотел забывать этот язык, но английский сопровождает его по жизни везде и всюду. Поэтому появление акцента было вполне обоснованно, также, как и выпадение из памяти некоторых слов. — Ты хромаешь, — Пётр прищурился. — С чего ты взял? — Илья сделал шаг, потом ещё один, стараясь идти ровно. Колено прострелило, и он не сдержал короткого выдоха. — Илья. Я видел, как ты шёл. Давай помогу. — Не надо, — отрезал Илья. Слишком резко. — Everything is okay. Он почти развернулся, чтобы уйти в сторону своего корпуса, но Пётр вдруг оказался рядом. Без лишних слов взял его за руку, перекинул через своё плечо и приобнял за талию, принимая часть веса на себя. — Wh - что ты… — Помогаю, — спокойно ответил Пётр. — Идём. Илья хотел возразить, но сил не осталось. Нога горела огнём, а такая внезапная доброта Гуменника подкупала и не позволяла оттолкнуть фигуриста. Он позволил вести себя. Они прошли несколько метров в тишине. Пётр молчал, Илья не имел понятия, что говорить, да и стоило ли. Эта ситуация казалось максимально странной. И речь сейчас шла не о беспечном поведении Ильи, который позволил себе травмировать самого себя перед произвольной программой, а о таком спокойном и великодушном Петре. Наконец он спросил: — Как ты завтра выступать собираешься? С такой травмой. Илья дёрнулся, как от удара. — You don’t know, — голос его сорвался. — Ты не понимаешь, что это для меня значит. Какая на мне ответственность. Я не имею права подвести. Никого. Вообще никого. I must… я просто должен выйти и сделать это. Иначе всё, что я делал все эти годы, просто… Он замолчал, сглатывая ком в горле. Паника подступала медленно, но уверенно. Слишком легко он сорвался и начал говорить о всех своих переживаниях сопернику, но ему почему-то хотелось это сделать. Хотелось кому-то высказаться, поделиться и услышать что-нибудь в ответ. Еще не выигранная золотая медаль Олимпиады непосильно давила ему на плечи и затягивала свою ленту вокруг его горла, тем самым перекрывая ему кислород, и не давай сделать и малейшего вздоха. — Понимаю. Правда понимаю. Повисла пауза. Неловкая, тягучая, но почему-то не тяжёлая. Скорее — дающая возможность выдохнуть. — Давай я помогу тебе дойти до номера, — предложил Пётр. — Это самое меньшее, что я могу сделать. Илья кивнул. Сил спорить не осталось. Они поднялись на лифте. Илья достал ключи, дрожащей рукой открыл дверь и посторонился, впуская Петра внутрь. Квартира встретила их темнотой и тишиной. — Располагайся на кровати, — Пётр уже шагнул в сторону кухни. — Я заварю чай. У меня есть медицинское образование, так что официально предписываю тебе покой и стабильность перед важным днём. С ромашковым чаем. Илья хотел возразить, что никакого медицинского образования у Петра нет и быть не может, но внезапно вспомнил, как уже где-то слышал, что Гуменник обладал какой-то медицинской корочкой. Помимо этого, он являлся прилежным учеником и студентом, который каким-то образом успевал совмещать учебу и свою ледовую карьеру. Илья явно завидовал его вечной собранности и умению планировать все, пока хромал до кровати и в конце концов рухнул на неё, вытянув больную ногу. С кухни доносились спокойные звуки: звон чашки, шум воды, шорох пакетиков. Илья лежал и смотрел в потолок, а мысли заполняли голову, не оставляя места для тишины. Все казалось каким-то нереальным, но в то же время правильным. «Почему он это делает?» «Мы же соперники. Завтра мы выйдем на лёд и будем биться друг с другом.» «Разве ему не выгодно, чтобы я был травмирован?» «Это та самая стратегия, о которой говорят? «Русский фигурист», который сначала усыпляет бдительность добротой, а потом…» Поток его мыслей прервал Пётр, который вернулся в комнату держа в руках кружку с чаем и пара шоколадных батончиков, которые он явно нашёл на кухне. — Извини, я немного порылся в твоих запасах, — Пётр поставил кружку на тумбочку и кивнул на батончики. — Нашёл пару сладостей к чаю. Илья приподнялся, принимая кружку. Тёплый пар коснулся лица. Ромашка пахла уютом и чем-то забыто-домашним. — Спасибо, — сказал он тихо. Пётр присел на край стула, напротив. Молчал. Ждал. В свете настольной лампы его лицо казалось мягче, чем обычно, — исчезла та холодная сосредоточенность, с которой он выходил на лёд. Сейчас это был просто молодой парень в чужой квартире, с чашкой в руках и внимательным взглядом. Илья сделал глоток. Горячий чай обжёг горло, но он не обратил внимания. Потом ещё один. И ещё. Время тянулось невыносимо медленно — каждая секунда будто налипала на предыдущую, растягивая тишину до звона в ушах. И странное дело — эта тишина не давила. Не заставляла ёрзать или искать тему для разговора. Наоборот — она обволакивала, мягко укутывала, давая наконец-то выдохнуть после бесконечной гонки последних недель. Илья вдруг понял, что забыл, каково это — просто сидеть молча и не думать о прыжках, баллах, соперниках. О том, что скажут тренеры. О том, что напишут в новостях. Илья крутил кружку в руках, наблюдая, как рябь на поверхности чая повторяет движения его пальцев. Пальцы дрожали. Он сжал кружку сильнее, пытаясь унять эту предательскую дрожь. Наконец он поднял глаза на Петра. — Why are you so kind to me? Пётр поднял бровь — едва заметно, но Илья уловил это движение. Он уже было подумал, что русский фигурист не понял его английского и решил продолжить свою речь на его родном языке: — Мы соперники, — Голос звучал глухо, будто не его. — Тебе вовсе не обязательно всё это делать. You could… Ты мог бы просто пройти мимо. И завтра у тебя было бы преимущество. Он сам не понимал, зачем это говорит. Может, хотел услышать подтверждение своим страхам. Может, надеялся, что Пётр сейчас усмехнётся и скажет: «Ну да, я просто жду, когда ты сломаешься окончательно» - Это было бы честно. Это было бы понятно. Но Пётр посмотрел на него внимательно, без тени насмешки. В его глазах не было ни хитрости, ни расчёта — только усталое спокойствие человека, который уже всё для себя решил. — У меня нет никакого скрытого умысла, — ответил он просто. — Я увидел хромающего фигуриста на улице и решил оказать ему помощь. Всё. — But… — Никаких «но», Илья. Голос Петра прозвучал мягко, но в нём чувствовалась та спокойная уверенность, которая не терпит возражений. Как у старшего товарища, который знает, что делает, и не собирается оправдываться за чужую доброту. Илья допил чай и поставил кружку на тумбочку. Пальцы дрожали сильнее — он сжал их в кулак, чтобы Пётр не видел. В груди разрасталось что-то тягучее и горячее, не имеющее отношения к выпитому чаю. — No one… I mean никто не должен знать, — выдохнул он. Слова вырывались с трудом, будто приходилось проталкивать их через горло. — О моей травме. Я не хочу жалости. Цена проигрыша слишком высока. Пётр нахмурился. На его лбу пролегла тонкая складка — единственное проявление эмоций, которое он себе позволил. — Проблема с коленом — это механизм замедленного действия. Будь осторожнее. — I can handle it, — голос Ильи зазвучал твёрже. Он даже сам удивился этой внезапной стали в интонациях. Возможно, уверенность и непоколебимость славянина передалась ему воздушно капельным путем, и это не могло не радовать — На кону честь моей страны. Я не имею права проиграть. Пётр ничего не ответил. Только кивнул — коротко, почти незаметно. Он прекрасно понимал настрой фигуриста, они спортсмены, конечно, никто из них не хочет давать слабину в такой ответственный момент. Чувство борьбы и соперничества у них в крови. Взяв пустую кружку, чайный доктор встал со стула и ушёл на кухню. Оттуда снова донеслись успокаивающие звуки — зашумела вода, звякнула ложка, мягко щёлкнула дверца шкафа. Пётр мыл посуду. Не спешил, не гремел. Мысли Ильи начали путаться. Тепло от выпитого чая разливалось по телу, кровать казалась невероятно мягкой — слишком мягкой. Одеяло пахло свежестью и ещё чем-то неуловимо домашним, что Илья не мог описать словами. А тихие звуки с кухни — мерное шуршание воды, постукивание чашки о сушилку — действовали успокаивающе, как колыбельная. Глаза слипались. Веки тяжелели с каждой секундой. «Как же я устал.» «Как бы я хотел завтра проснуться и узнать, что это обычный день. Что не надо прыгать четверные. Что можно просто… просто пить чай с российским фигуристом и разговаривать. О чём угодно. О музыке. О погоде. О том, почему он всё ещё здесь.» «Но я должен.» «Я всегда должен.» Илья любил преодолевать трудности. Это было частью его, его сутью, его ДНК. Каждая победа, каждая секунда на льду доказывали: он Quad-God. Он сильный. Он справится. Но сейчас, в тишине квартиры, с тёплым одеялом и спокойным копошением на кухне, ответственность, взваленная на плечи, давила сильнее обычного. Она не мотивировала. Она пугала. Впервые за долгое время Илья позволил себе признаться: «Мне страшно. Я не знаю, выдержит ли нога. Я не знаю, хватит ли сил.» Глаза слипались окончательно. Сквозь опущенные ресницы он видел размытый свет из кухни, слышал, как Пётр выключил воду. Последняя мысль, которая мелькнула в засыпающем сознании: «Почему мне так спокойно рядом с ним? Мы же соперники…» Илья провалился в сон.