QuadGod

Пётр прислонился спиной к холодной двери, закрыл глаза и тяжело выдохнул. Внутри всё кипело: боль, злость и разочарование смешались между собой. Он хотел кричать, хотел разбить что-нибудь, хотел выбежать обратно в коридор и, не подбирая слов, высказать Малинину всё, что думает. Но он не мог. Ноги не слушались. Тело не поддавалось. «Илья сказал правду», — пронеслось в голове, и эта мысль была такой неожиданной, такой неуместной, что Пётр тут же попытался её заглушить. «Неважно. Неважно, что он не соврал. Это ничего не меняет. Он поступил грязно. Совершенно безрассудно. Предательски». Но где-то глубоко, там, куда Гуменник боялся заглядывать, теплилась маленькая, почти незаметная искра. Это была надежда. Глупая, иррациональная, совершенно неуместная надежда на то, что, если Илья набрался смелости сказать правду — значит, ему не всё равно. Значит, он сожалеет. Значит, возможно, когда-нибудь… Нельзя. Не сейчас. Не после всего того, о чем он узнал. Пётр тряхнул головой, отгоняя прочь эти мысли. Несколько прядей непослушных волос выбились и упали на лицо, закрывая глаза. Слова Ильи все ещё эхом звенели в ушах, жгли солнечное сплетение, заставляли пульс биться нервно и учащенно. Он должен слушать разум, а не сердце. И прагматичный разум подсказывал лишь одно, казалось бы, правильное решение: нужно держаться как можно дальше от Малинина. Нужно оборвать все ведущие к нему нити, пока те удавкой не затянулись на шее. Но сердце… Оно больно сжималось, пропускало удары, и все, что могло его согреть и залечить – та самая маленькая, глупая искра. Пётр не мог её погасить, как бы ни старался. Размышления Гуменника прервал звук открывающейся двери с кухни, на пороге показалась Елизавета. В руках она держала повербанк — за которым, собственно, и пришла. Хотя скорее это была лишь маленькая хитрость, чтобы оставить фигуристов наедине и не влезать между ними. Она видела, как Илья сидел под дверью, в отчаянии уперевшись лбом о колени, и терпеливо ждал. Плечи его мелко дрожали, а дыхание было рваным и поверхностным. Девушка тогда очень удивилась — она могла бы представить кого угодно в таком положении, но только не Илью Малинина. Того самого QuadGod'а, короля четверных прыжков, «высокомерного» американца — так его называли хейтеры и даже некоторые фанаты. Воспоминание о той картине полностью противоречило образу, сложившемуся в голове Лизы. В её сознании он был недосягаемым — стальным, самодостаточным, привыкшим стоять на пьедестале и смотреть на мир сверху вниз. Таким его показывали таблоиды и социальные сети: довольные улыбки, уверенные жесты, череда многочисленных побед и рекордов. А здесь — этот же человек сидел на холодном полу, сломленный и потерянный. Он ничего не требовал, не ломился в дверь. Илья просто ждал, когда Петр вернется и позволит ему войти. Когда Гуменник его услышит, даст хоть малейший шанс объясниться. Внутри Туктамышевой что-то перевернулось, и этого образа — затравленного, измученного Малинина, больше не пытавшегося скрыть свою уязвимость, — хватило, чтобы понять: всё зашло гораздо дальше обычной ссоры. Девушка не знала, что случилось. Но несколько минут назад она четко видела Илью и стоявшего поодаль от него Петра. Гуменник был напряжен, сжимал кулаки до побеления костяшек, и его суровый взгляд был направлен в пол. Между фигуристами повисла тяжёлая, давящая тишина. И эта несправедливость — незнание всей картины, невозможность помочь, отсутствие права вмешаться — начинала настораживать Елизавету. Туктамышева сильнее сжала повербанк в руке и осторожно, будто боясь спугнуть, спросила: — Что-то случилось? Она и представить себе не могла, насколько серьёзной была сложившаяся ситуация. Сейчас, некогда спокойный, хладнокровный и всегда всё контролирующий Пётр Гуменник выглядел растерянным, злым и в какой-то степени напуганным. Словно мир внезапно перевернулся, и люди, которых она считала несгибаемыми, вдруг оказались хрупкими, как лёд под коньками после неудачного приземления. Пётр отрицательно помотал головой, не в силах говорить. — Ничего серьёзного, — выдавил наконец. — Фотосъёмку придётся отложить. Мне нужно побыть одному. Прости. Голос его звучал глухо, почти безжизненно, будто он сам не верил в то, что говорит. Лиза нахмурилась. — Петь, — она шагнула ближе, и пол под ее ногами едва слышно скрипнул, — ты же понимаешь, что я не могу просто так уйти, видя тебя.., – Елизавета помедлила, – Видя вас обоих в таком состоянии. — Я сказал, ничего серьёзного, — повторил он, но в голосе не было уверенности. Только усталость и желание, чтобы его оставили в покое. Чтобы никто не видел этой трещины, которая расколола его изнутри. — А я вижу, что это не так, — она помолчала секунду, а потом тверже добавила: — Ты даже ему выговориться не дал, Петь. А он ведь ждал тебя. Неизвестно сколько. — Ты ничего не знаешь, Лиз, — выдавил Гуменник, но голос его дрогнул. — Тогда расскажи, — она посмотрела на него в упор, и в её взгляде читалось не осуждение, а отчаянное, почти болезненное желание понять. — Объясни мне, что происходит. Потому что я... — Не твоё дело, — перебил Пётр, и голос его прозвучал резко и раздражённо. Слова вылетели раньше, чем Гуменник успел их обдумать, но остановиться он уже не смог. — Ты не знаешь всей ситуации. — А ты мне её объясни, времени у нас много, — она не отступала. — Потому что со стороны это выглядит так: человек пришёл к тебе, чтобы всё обсудить, а ты развернулся и ушёл. Даже не выслушал. — Этого достаточно, — голос Петра стал жёстче, но внутри он почувствовал, как маска, за которой пряталась боль, страх и отвращение к самому себе начала давать слабину и трескаться. — Достаточно для чего? — Елизавета неосознанно повысила голос. — Чтобы сделать выводы? Петь, ты не хочешь меня слушать. Наверное, ты так же не захотел слушать и его. Эти слова ударили больнее, чем Пётр того ожидал. Потому что они были правдой. Самой неприятной и неудобной правдой, которую он действительно не хотел слушать. Или, точнее, боялся услышать. Ему было страшно, что, если он даст Илье шанс, то не сможет держаться. Не сможет быть твёрдым. Не сможет защитить себя от этой боли, которая разъедала его изнутри. — Знаешь, Пётр, — она посмотрела ему прямо в глаза. Собственное имя для Гуменника прозвучало холодно и грубо, он сильнее нахмурился, — а ты ведь эгоист. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как приговор. Пётр подавился воздухом, почти закашлялся и удивленно уставился на Елизавету. Холод неприятной волной прошелся по позвоночнику, Гуменник замер, больше не в силах выдать что-то в ответ. «Эгоист». Он сам назвал так Илью всего несколько дней назад. Сказал, что тот думает только о себе, что не замечает чужих чувств, что пользуется его помощью и не даёт ничего взамен. А теперь эти же слова прозвучали в его адрес. Боль воспоминаний накрыла с головой. Он вспомнил, как уговаривал Малинина говорить, не прятать эмоции. Как обещал, что всегда будет готов выслушать. Как упрекал его за то, что тот молчит, не доверяет, не открывается. И что сделал сегодня сам? Ушёл. Не выслушал. Даже слова не дал сказать. «Повёл себя как эгоист», — пронеслось в голове. — «Хотя сам его за это презирал». Внутри всё закипело — от злости на себя, от стыда, от отвращения. Он хотел выдать в ответ что-то колкое, хотел вновь перебить Лизу, сказав, что она понятия не имеет, о чем говорит, и уж тем более не знает всего, что успел натворить Илья. Но не смог. Слова комом встали поперёк горла. Но не потому что Гуменник боялся, что журналистка осветит эту историю в интернете. Он знал, что она не такая. Она бы так никогда не поступила. А потому что она была права. Не в фактах. Не в истории. А в главном — в оценке его поведения. — Лучше тебе уйти, — сказал Пётр, и голос его звучал глухо, почти умоляюще. Елизавета посмотрела на него долгую секунду. В её глазах мелькнула боль — за него, за Илью, за эту беспомощность и незнание. Потом Туктамышева кивнула. — Я оставлю тебя, — тихо сказала она. — Но ты подумай над моими словами. Пожалуйста. Она вышла, тихо закрыв за собой дверь. И в этом тихом щелчке Петру послышался приговор.

***

Он остался один в пустой комнате. Тишина заполнила помещение, давила на уши, наполняя голову гулом, похожим на белый шум. Он стоял посреди коридора, не в силах пошевелиться. Мысли кружились в бесконечном, изматывающем танце, сталкиваясь и разбегаясь, не желая складываться во что-то связное. «Илья». Это имя билось в висках, пульсировало в такт сердцу, не давая забыться ни на секунду. Оно было везде — в воздухе, которым он дышал, в полумраке комнаты, в каждой тени, что свет уличных фонарей отбрасывал на стены. Пётр устало провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него это выражение — растерянное, потерянное, совершенно не похожее на того спокойного, уверенного стратега, которым его привыкли видеть. «Что мне делать?» Гуменник метался из стороны в сторону, не находя ответа. Часть его — та, что говорила голосом обиды и злости, — требовала навсегда вычеркнуть американского фигуриста из жизни. Она напоминала о том, что Илья сделал, о девушке, о той ночи, и о предательстве, которое обжигало нестерпимым холодом, стоило только представить эту картину. «Разве так поступают с теми, кто дорог?» Но другая часть — та, что пряталась глубоко, под слоями боли и разочарования, — шептала иное. Она не только придумывала различные оправдания для Малинина, но и просила дать ему шанс. «Лиза права... Он пришёл ко мне, ждал неизвестно сколько времени, а после сказал правду. Он мог соврать, мог спрятаться, мог сделать вид, что ничего не было, но не стал. Значит ли это, что он понимает свою ошибку и сейчас ищет прощения?» Пётр хотел побежать за ним. Прямо сейчас. Выскочить в коридор, догнать, схватить за руку, прижать к стене и высказать всё, что накипело. Как ему больно. Как он зол. Как он слаб перед ним. Как даже сейчас, когда всё внутри кричит от обиды, он хочет обнять его, уткнуться в его крашенные блондинистые волосы, почувствовать знакомый запах, закрыть глаза и представить, что ничего не случилось. «Я хочу его обнять. Я хочу его поцеловать. Я хочу почувствовать его тепло, а затем сказать, что всё будет хорошо, даже если сам в это не верю». Но хладнокровный разум не давал покоя, вновь стараясь перекрыть импульсивные мысли сердца и противоречил ему. «Этими же губами он целовал её вчера ночью. Когда ты лежал в постели и думал о нём, переживал, прокручивал в голове последний разговор — он был с ней. Он прикасался к ней. Он возможно шептал ей что-то. Может, даже те же слова, что говорил тебе». Тошнота подступила к горлу, и Пётр понял, что если не сдвинется с мертвой точки, не выпьет воды, не проветрит голову, то его просто разорвёт изнутри. На кухне было темно. Только тусклый свет из коридора падал на стол, выхватывая из темноты одинокую кружку. Она стояла почти на самом краю. Пётр замер, глядя на неё, и подумал, что вероятнее всего это Туктамышева устроила себе небольшое чаепитие. Так как думала, что их разговор с Ильей затянется. Он подошёл ближе, легко провёл пальцем по самому краю. Чай был ещё тёплым. Совсем чуть-чуть, но это тепло ощущалось под подушечкой пальца, яркой вспышкой вызывая в памяти воспоминание. Тот самый вечер, когда Гуменник впервые приготовил Малинину ромашковый чай, перед тем как заняться тейпированием его больного колена. Илья в тот вечер был таким домашним, уставшим и уязвимым, что все его травмы Гуменнику захотелось перенять на себя. Малинин тогда быстро провалился в настолько глубокий сон, что даже не почувствовал, как Пётр, сидя рядом на корточках, заботливо наклеил на кожу дурацкий розовый тейп. Воспоминания нахлынули с новой силой, и остановить их было невозможно. Это бесило, выводило из себя. Он не мог контролировать свои мысли, свои эмоции, свою боль. Он вообще больше ничего не мог контролировать. Казалось, Малинин лёгким движением разрушил все, что Гуменник выстраивал годами. Вспышка гнева накрыла Петра с головой. Он резко с силой смахнул кружку со стола. Та полетела на пол, и тишину номера прорезал громкий, оглушительный звук бьющейся посуды. Осколки веером разлетелись в разные стороны, чай растёкся по светлому кафелю, оставляя разводы. Пётр замер, тяжело задышал, и с испугом посмотрел под ноги. Резкий звук отрезвил его, как пощёчина. Эмоции, которые секунду назад бушевали внутри, утихли, спрятались в глубине сознания, оставив после себя только пустоту и лёгкий испуг от собственной резкости. «Что я делаю? Что со мной происходит?» Он не узнавал себя. Этот человек, который только что в припадке гнева разбил кружку, не был им. Или был? Он больше не понимал. Он провёл рукой по лицу, стирая испарину со лба, и вдруг понял, что пальцы предательски дрожат. Он сжал их в кулак, пытаясь унять эту дрожь, но она не проходила. «Как я до этого дошёл? Где тот Пётр, который всегда всё контролировал?» И эта паника и бесконтрольности и радовала, и огорчала одновременно, ведь Илья был, наверное, единственным человеком, который вызывал в нем столько эмоций. Но, тем не менее, ответа на вопрос не последовало. Чтобы хоть как-то отвлечься, Пётр вышел в коридор, нашёл ненужную тряпку и мусорный пакет. Вернулся на кухню, опустился на корточки и начал собирать осколки. Он не боялся порезов. И боли — тоже. Сейчас она даже казалась желанной — хоть что-то, что отвлечёт от того, что творилось внутри. Он брал острые куски керамики голыми руками, складывал их в пакет и чувствовал, как края впиваются в кожу, оставляя после себя тонкие полосы. Но кровь не шла. Словно тело отказывалось причинять ему боль, оставляя наедине с той, что разъедала душу. «Осколки». Мысль пришла неожиданно, и Пётр замер, глядя на один из кусков, который лежал на ладони. Он был острым, с неровными краями, и в тусклом свете кухни отбрасывал маленькую, колючую тень. Новая волна воспоминаний нахлынула и окотила с ног до головы. В тот день, когда это случилось, Илья провалил свою произвольную программу. Пётр тогда вошёл в чужой номер и увидел такие же осколки. Только на полу вместо разводов от чая темнели багровые пятна крови, от вида которых внутри всё оборвалось. Он вспомнил, как отчаянно стучал в дверь в ванную и молился услышать знакомый голос. Вспомнил, как уверенность и спокойствие впервые покинули его. Пётр бережно хранил где-то на подкорке сознание воспоминание о том, как, после всего случившегося, обрабатывал чужие порезы. Он старался быть аккуратным, старался спрятать подальше свои эмоции, чтобы Илья не заметил его панику и волнение. Накладывая бинт, Гуменник уловил пустоту в глазах Малинина, и мелкую дрожь его пальцев. Тогда Пётр ничего не сказал. Просто сжал его ладонь чуть крепче и продолжил перевязывать. Он думал, что этого достаточно. Думал, что его молчаливая поддержка лечит лучше слов. «Я смог помочь ему тогда. А сейчас? Сейчас я даже себе помочь не могу». Он поднялся, выбросил пакет с осколками, вытер пол и, не глядя по сторонам, вернулся в комнату. Опустился на кровать, закрыл лицо руками и замер. Внутри всё кипело — боль, злость, обида, стыд. Разум и сердце противоречили друг другу, не желая находить общий язык. Казалось, что каждая частичка, каждый предмет, каждая эмоция напоминала ему Илью. Воспоминания терзали голову, и Пётр чувствовал, как они разрывают его на части.

***

Утро Ильи перед показательным выступлением началось с мигрени. Ночью, по возвращении в номер, Малинин почти сразу попытался лечь спать. Но сон его был беспокойным и поверхностным — он ворочился на смятых простынях, то и дело просыпался, снова засыпал, проваливался в темноту и выныривал из неё обратно, разбитый, опустошённый, с ощущением, будто всё внутри его грудной клетки было перемолото в мелкую пыль. Мысли продолжали безостановочно сверлить голову, раз за разом прокручивая одну и ту же сцену: жалкие оправдания, собственный сломленный и дрожащий голос, пустые глаза Петра. «И на что я только надеялся? Это было так глупо». Никакой, даже малейшей надежды на прощение не оставалось. Илья это прекрасно понимал. Более того, он сам себя простить не мог — что уж говорить о Гуменнике, который, казалось, никогда не посмотрит на него так, как делал это раньше. Тем не менее день начался. Сегодня придётся выступить в последний, заключительный раз, а это значит — сперва нужно вновь выйти на тренировочный лёд. Илья нехотя собрался, натянул первые попавшиеся под руку штаны, чёрную флисовую кофту, небрежно завязал шнурки на кроссовках. Стоя у зеркала перед выходом из номера, Малинин подумал надеть кепку, чтобы спрятать за её козырьком уставшее лицо, но воспоминание о той девушке наотмашь ударило его. Он резко отдернул руку, нахмурился и обреченно выдохнул.

***

По приходе на ледовую арену, сразу после небольшой разминки, Илья вновь начал откатывать свою уже успевшую приесться программу. Сложно было скрывать, насколько ему все надоело. Разумеется, он любил фигурное катание со всеми его многочисленными травмами, неудачами и болезненными провалами. Илья был однозначно готов посвятить ему всю свою жизнь, даже несмотря на моменты, когда хотелось все бросить, развернуться и уйти. Он несколько раз думал присоединиться к школьной футбольной команде, начать ходить на гимнастику или хоккей. Но каждый раз слова матери присекали его порывы. Она раз за разом повторяла, что в любом спорте нужно работать на износ, чтобы получить достойный результат. И Илья оставался на льду. Вновь жертвуя собой, своим здоровьем и верой ради череды рекордов и побед. Все обстоятельства, сложившиеся на Олимпиаде, не давали Малинину вдохнуть полной грудью и получить удовольствие от проката. Каждое движение на льду миланской арены давалось с трудом, каждый прыжок требовал усилий, которых внутри уже практически не осталось. Он катался на автомате — тело делало своё дело, а разум уплывал куда-то далеко. Спустя час тренировки за бортиком показалась темная фигура отца. Илья шумно выдохнул и незамедлительно направился к нему. У него не было желания вновь выяснять отношения или спрашивать, как Роман загладил ситуацию с девушкой. Малинину хотелось лишь, наконец, унять ту головную боль, которая не давала ему покоя с самого утра. — Ты как? — спросил отец, вглядываясь в его побледневшее лицо. — I'm okay, thanks, — ответил Илья, поспешно отводя взгляд. — Как программа? Всё получается? — Роман помолчал секунду, а потом добавил: — Кажется, толчок для лутца берёшь слабоватый. Он ведь должен быть четвертным сегодня, а не тройным. — Yeah, sure. I'll do it, — устало сказал Илья. Хотя за показательные выступления не ставили оценки и не давали медали, Скорняков как всегда пытался контролировать всё и вся. Либо он просто не мог придумать, как ещё, кроме советов по прыжкам, сгладить неловкую паузу, возникшую между ними. Илья не знал, и, честно говоря, не хотел знать. — I've had a headache since this morning, — признался Илья, чувствуя, как пульсация в висках усиливается. — Do you have any pills? — Да, конечно. Сейчас принесу. Отец развернулся и направился к спортивной сумке, оставленной на скамейке. Малинин посмотрел ему вслед и почувствовал, что совершенно не знает, как поддержать диалог. Он впринципе не хотел сейчас разговаривать ни отцом, ни с кем-либо другим. Радовало лишь осознание одного факта — Роман, кажется, не подозревал, о том, что сын вчера провел вечер под дверью российского фигуриста, жалобно пытаясь исправить свои ошибки. — Вот, держи, — вернулся Роман с блистером таблеток и бутылкой воды. — Аспирин в помощь. — Thanks, — сказал Илья, облегченно выдохнул и принял таблетку, запивая её прохладной водой. Молчание, как и ожидалось, затянулось. Оно было тяжёлым, неловким, наполненным всем тем, что оба не решались произнести вслух. Малинин чувствовал на себе взгляд отца — внимательный, изучающий. Ему хотелось провалиться сквозь лёд, исчезнуть, стать невидимым, но он не мог. Поэтому он просто стоял у борта, сжимая в руке бутылку, и смотрел куда-то в сторону. Как только вода, наконец, была допита, Илья решил без промедления вернуться к прокату своей программы. В который раз.

***

Лёд встретил его привычным холодом. Малинин оттолкнулся, набрал скорость и начал заход на прыжок. Тело двигалось само по себе — очередной разгон, толчок, вращение, приземление, но мысли были далеко. Они остались там — в коридоре, где он сидел под дверью чужого номера и ждал, ждал, ждал... «Петр никогда не простит меня и будет полностью прав, сделав это. За что ему меня прощать? Я предал его. Я предал всё, что у нас было». Четверной лутц вышел кривым, приземление жёстким. Илья выругался сквозь зубы и поехал на новый круг. Ему нужно было перестать думать. Нужно было просто прыгать. Падать, вставать и снова прыгать. Он откатал программу до конца, не останавливаясь, не давая себе передышки. Когда музыка стихла, Малинин замер посреди арены, тяжело дыша, и почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Слёзы подступили к горлу, но Илья с усилием сдержал их. Он подъехал к бортику, небрежно надел чехлы на коньки и, не глядя на отца, направился в раздевалку. Роман ничего не сказал, лишь еле заметно кивнул сыну в след. И за это Малинин был ему благодарен.

***

Оставшийся день проходил будто в тумане. Илья не замечал, как одни события сменялись другими. Казалось, вот он закончил тренировку и переодевался — пальцы механически зашнуровывали кроссовки, голова была пуста, а взгляд упирался в одну точку на полу раздевалки. После он словно сквозь вакуум услышал, что отец вновь согласовал небольшое интервью и подготовил ему ответы на вероятные вопросы, чтобы не повторить предыдущую ситуацию с журналистами. Голос Романа доносился будто из-под толщи воды — глухо и неразборчиво. Стоя перед камерой, Илья с трудом улавливал вопросы, отвечал односложно, заученным текстом. Он смотрел на искаженное отражение в объективе и видел не себя, а чужое лицо с дежурной улыбкой на губах и грустью в уставших глазах. Дальше по расписанию он отправился в столовую, сел где-то в углу, подальше от всех и принялся есть. Вилка двигалась сама по себе, еда была совершенно безвкусной. С таким же успехом Илья мог пожевать лист бумаги или кусок пластика — разницы не было. Недосоленный рис рассыпался по тарелке, курица остывала, превращаясь в жёсткие, резиновые волокна. Закончив, он убрал за собой поднос, вымыл руки и вышел в коридор.

***

Через некоторое время, Малинин поймал себя на том, что стоит в компании Изабо, Алисы и Гленн. Девушки болтали, кажется, о своих костюмах и будущих выступлениях, в то время как остальная американская делегация обсуждала предстоящие показательные выступления и закрытие Олимпиады. Голоса сливались в общий гул, как в тот вечер в клубе, — только тогда это помогало забыться, а сейчас лишь подчёркивало его одиночество. Малинин ничего не говорил и ни на что не реагировал. Ему казалось, что он превратился в безликую тень. Связано ли это с той ситуацией с девушкой или так было всегда? Неужели он был инициатором общения, а когда перестал привлекать внимание, всем стало всё равно на него? Вопросы повисли в пустоте.

***

Показательные выступления для Ильи начались неожиданно резко и громко. Музыка ударила по ушам, заставила вздрогнуть, вырвала из спасительной тишины, в которой Малинин прятался весь день. Ведущие поприветствовали зрителей и фигуристы один за другим стали выходить на лёд. Илья пытался сосредоточиться на номерах, на задумках спортсменов, но, как бы он не пытался, все выступления сливались в цветастую кашу. Взгляд цеплялся лишь за некоторые детали — блеск пайеток, взмахи рук, финальные позы, — но в памяти все словно рассыпалось. Он очнулся только тогда, когда Ами Накаи появилась посреди арены. Лёгкая, миловидная в ярком красном платье, она привлекала внимание. Широкая, заразительная улыбка сияла на её лице, и Илья почувствовал, как впервые за день поднимается настроение. Но следом за ней, спустя один номер на льду появилась Эмбер Гленн, и Малинин судорожно сглотнул, подступивший к горлу ком. Из далека её эктравагантный образ – чёрное блестящее платье с глубоким вырезом и открытой спиной, идеальные белокурые локоны на плечах, длинные стрелки и яркая помада – выглядел болезненно знакомым. Илья отвернулся, зажмурился, пытаясь избавиться от очередного наваждения. У него снова начала болеть голова —тупая, пульсирующая боль волной разлилась от висков к затылку, — из динамиков раздалось имя российской фигуристки, Аделии Петросян. Её золотое платье мелькнуло в свете прожекторов, и она начала своё выступление. Илья смотрел на неё, поджав губы. Аделия двигалась грациозно, притягательно, и по её лицу было заметно, как она наслаждается своим прокатом. Наблюдая за ней, Илья старательно игнорировал свои навязчивые мысли о Петре, но они упорно лезли в голову снова и снова. Начинающийся поток перебило объявление следующих фигуристов – Анастасии Метелкиной и Луки Берулавы. Но, как только они вышли на лёд, Илья подавился воздухом и закашлялся. Спортсмены были одеты в костюмы персонажей из Mortal Kombat. Показательные , поставленные друг за другом, будто насмехались над Малининым, болезненно напоминая о всем произошедшем. Илья против воли вспомнил, как они вместе с Петром играли в эту игру на украденной приставке, как Гуменник отчаянно пытался его победить, и как после очередного раунда... Картинка резко вспыхнула перед глазами, и резкий, обжигающий стыд расползся красными пятнами по щекам, добрался до кончиков ушей. Малинин попытался отвлечься, рассматривая забавные движения Анастасии. И вдруг понял, что из всех персонажей спортсменка выбрала именно Китану. Очередная сцена без спроса всплыла в голове: они с Гуменником сидят в тёмноте номера, Илья минуту колеблется перед тем, как сказать: — Глупо, может, но всем моим друзьям в детстве нравилась Китана. Кто-то даже шутил, что хотел бы быть с ней... А мне не хотелось, чтобы, знаешь, с девушкой. Это был первый раз, когда Малинин, не боясь осуждения, открыто кому-то признался о своей ориентации. Внезапно воздуха стало катастрофически не хватать, боль в голове усилилась до такой степени, что перед глазами заплясали белые точки. Илья на ватных ногах отошёл от экрана, где продолжали мелькать выступление, и постарался привести себя в чувства, опершись о холодную стену. Ладони вспотели, дыхание предательски сбилось. Никто вокруг, казалось, даже не обратил на него внимания. Все продолжали рассыпаться в хвалебных словах в адрес спортсменов из Грузии, не замечая, как Малинин пытается не упасть. Пока Илья старался делать дыхательные упражнения — считать от одного до семи и обратно, наполняя лёгкие воздухом и тут же выпуская его, — прошло достаточно много времени. Внезапно кто-то положил ему руку на плечо. Малинин вздрогнул, резко обернулся и увиде отца. — Илья, ты чего тут стоишь? — голос Романа был встревоженным, но сдержанным. — Каори уже заканчивает выступление. Быстро на лёд. Илья не проронил ни слова. Только кивнул и быстро двинулся за кулисы. Костюм уже был на нём. Он состоял из штанов trompe l'oeil от Balmain — джинсовая ткань жила своей жизнью, создавая иллюзию объёма и небрежной фактуры — и простой, почти домашней, серой толстовки без кричащих принтов. Именно в этом и была задумка: показать, что Илья больше не зависит от стандартов, от чужих ожиданий, от бесконечного потока оценок и осуждений. Что он устал быть тем, кем его хотят видеть. Что он просто хочет кататься для себя. Жить для себя. Наконец, он сел на мягкий борт, и, пока свет прожекторов все еще падал на счастливое лицо Каори Сакамото, морально настраивался на своё выступление. Малинин смотрел на японку, на её улыбку, на блеск в глазах, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, почти забытое — может, зависть, может, восхищение, а может, просто желание тоже снова так улыбаться. Звуки уведомлений, посторонних голосов и бесконечных затворов камер разнеслись по арене. Илья поднялся со своего места и направился к середине льда. Он беспомощно натянул капюшон на голову и закрыл лицо руками, словно пытаясь спрятаться от внешнего мира. Через мгновение в наступившей тишине заиграла песня. В сложившейся на Олимпиаде ситуации её текст звучал, как откровение. Илья будто слышал в нем самого себя – потерянного, испуганного, истерзанного разочарованием, накрывшим его с головой. Илья обозначил начало своего выступления четверным сальховом. Лёд под коньками взметнул снежную крошку вверх, и она рассыпалась в свете прожекторов мелкими искрами. Илья выехал из прыжка плавно, с идеальным удержанием ребра. Многие судили его за то, что в его программах всегда не хватает артистизма, эмоций, скольжения. Говорили, что он является лишь акробатом, а не полноценным фигуристом. Именно поэтому в этом выступлении было принято решение максимально урезать прыжки и полностью сосредоточиться на фигурных элементах, различных перебежках и вращениях. Возможно, это было не самое лучшее решение — всегда обращать внимание на комментарии и отзывы людей. Но молодой фигурист не мог этому противостоять и раз за разом рвался доказать, что он может гораздо больше. Однако сегодня, выходя на лёд, он чувствовал, что пытается убедить в этом не столько зрителей, сколько самого себя. Старательно передавая переживания и тревогу, Илья словно парил надо льдом. Скользил так, как никогда раньше. Невозможно было избежать того факта, что сейчас он выкладывался на максимум, поскольку днями ранее эти самые эмоции послужили основой его провала на одном из самых главных соревнований. Каждое движение рук, каждый наклон корпуса, каждый взгляд — всё это было пропитано той самой болью, которую он так долго прятал за натянутыми улыбками и дежурными фразами. Сейчас исправить уже ничего было нельзя. Единственное, что Илья мог сделать – оставить свои эмоции здесь, на ледяной крошке олимпийской арены. Илья уверенно зашёл на четверной лутц, но излишняя погружённость в свои мысли и навязчивая мигрень снова помешали — Малинин исполнил лишь тройной прыжок. Приземлились он услышал, как слова отца отдались в его голове. Утром Роман предупреждал его об этой ошибке. Сказать, что Малинина это расстроило, — значит не сказать ничего. Плечи его напряглись на долю секунды, но он тут же взял себя в руки. Останавливаться было нельзя. Он продолжал исполнять программу, как ни в чём не бывало, заставляя тело двигаться дальше, несмотря на то, что внутри всё кричало о том, что нужно остановиться и перевести дух.

«What's the truth? What's a lie? Help me, God, help me, Lord»

Строчки песни вырвали спортсмена из бесконечного потока мыслей. Взявшись за голову в молящем жесте, он продолжил скользить. Пальцы дрожали, когда Илья проводил ими по вискам, стараясь унять мигрень. Свет софитов бил в глаза, но он не щурился — смотрел прямо перед собой, не видя ничего, кроме бесконечной белой глади.

«Lost the keys, lost my hope, lost my will, lost my joy...

Комично выходило то, как ужасающе идеально была подобрана программа. Ведь они с хореографом ставили задолго до того, как всё пошло не так, как надо. Илья вспомнил, как сам просил взять песню именно этого исполнителя, треки которого он использовал уже неоднократно.

...Lost a friend, lost my home, lost my faith, lost my voice»

И сейчас последнее слово этой строчки кричало о личной неудаче Малинина. Совпадение было невероятным — настолько сильным, что на мгновение у Ильи перехватило дыхание. Наконец, опустившись на лёд и оперевшись о него больным коленом, Малинин провёл руками по снежной крошке. Кончики пальцев коснулись обжигающе холодной поверхности, и это прикосновение вернуло его в реальность. Илья попытался скрыть от взора зрителей свои дрожащие руки и громко колотящееся сердце, которое, казалось, было способно пробить рёбра. Грудная клетка ходила ходуном, но он держал спину прямой, не позволяя себе расслабиться ни на секунду. Ещё никогда ему показательное выступление не давалось ему с таким трудом. Порой было сложно в полной мере передать все те эмоции, что были заключены в выбранной музыке. Но сейчас эмоций был переизбыток. Наоборот, хотелось всё это сбросить, откатать вторую половину выступления более-менее стабильно. Затишье перед припевом не помогало. Илья уже морально готовился к кульминационному моменту, нервно продолжая исполнять заученные движения. Поддержка зала, крики фанатов и хруст льда — всё это смешалось в один сплошной гул. Оставалось только принять эту бурю эмоций, позволить ей захлестнуть себя с головой и дождаться нужного момента. Взяв достаточный разгон для сальто, Малинин взмыл в воздух ровно под строчку:

«Is this what You wanted?»

Трибуны взорвались эмоциями, и громкие аплодисменты ответили на главный вопрос, застрявший в голове ещё несколько лет назад. Публике действительно была важны лишь зрелищность и сложность компонентов Ильи, никому и дела не было до бури, бушевавшей внутри него. Приземление вышло жёстким, но он удержался и продолжил движение, хотя ноги слегка подкосились. Оставшееся время он откатывал свою программу, подпевая песне и набирая большую скорость на поворотах, словно не боясь врезаться и получить травму. Наконец поняв, чего от него ждут зрители, он задумался о том, что он хочет от самого себя. «Ничего», — пронеслось в голове моментально, холодно и безжалостно. «Я устал.» Добивочная мысль прорезалась сквозь громкую музыку, овации зала, головную боль и растерянность, и в финальной позе Илья снова взялся за голову. Он отвернулся на пару секунд от камер, беспорядочно дыша и не зная, за что зацепить взгляд, где найти поддержку. Лёд, казалось, начал уходить из-под ног. Илья наконец вскинул руки в прощальном поклоне и постарался улыбнуться зрителям. Уголки губ дрожали, а глаза оставались безжизненными, несмотря на яркий свет софитов. Уступив место на льду другим спортсменам, Илья заехал за бортик и, как всегда, встретил отца и Арутюняна. Тренер одобрительно кивнул, крепко его обнял, прекрасно понимая, как трудно далось Илье это выступление — не в техническом, а в моральном плане. Секундой позже, отец подошёл ближе, положил руку сыну на плечо, но ничего не сказал — только сжал пальцы чуть крепче, давая понять, что он рядом. Уже отойдя за кулисы, Роман начал всячески хвалить сына за катание и эмоции, которые он показал на льду. — Я думаю, это было одно из твоих лучших показательных выступлений. — с улыбкой произнёс отец. — Наверное, — еле слышно выдавил Илья. Закрытие Олимпиады по фигурному катанию неумолимо приближалось. А вместе с ним и общее выступление всего состава участников. Пока все были отвлечены, Илья ушёл в раздевалку и судорожно попытался найти обезболивающие таблетки в сумке. Он несколько раз перерыл боковой карман, потом основной, но все попытки оказались тщетными — аспирина не было. Малинин сжал челюсть и продолжил в одиночку бороться с головной болью.

***

Когда Алиса Лью завершила своё выступление под громкие аплодисменты, Илья почувствовал резкий укол зависти. Она стояла на льду, легко улыбаясь и принимая овации. В её глазах не было ни капли той тяжести, которая всей силой давила на него самого. И пока все фигуристы радостно исполняли последний прокат, завершающий Олимпиаду, единственным, что чувствовал Илья была смертельная усталось. Ноги гудели, спина беспощадно ныла, а голова раскалывалась так, что белые точки перед глазами сменились на разноцветные круги. Наконец добравшись до раздевалки, он рухнул на скамейку, стянул с ног коньки, отставил их в сторону и облокотился взмокшей спиной о холодную стену. В помещении было душно, шумно и многолюдно, Илья хотел поскорее вернуться в номер. Минуту помедлив, он с трудом, трясущимися руками вытер лезвия, натянул на них мягкие чехлы, сложил коньки в рюкзак и, наконец, вышел в коридор, где его вновь поджидал отец. – Всё собираются на банкет, ты тоже приглашён. Малинин обреченно вздохнул. — Can I not go? — осмелился спросить Илья. Отец остановился на полпути к выходу из здания. — Почему это? — Роман обернулся, вглядываясь в лицо сына. — Все соберутся, отметят завершение, развеются. Разве это не то, что тебе сейчас нужно, Илюш? — Dad, I'm exhausted. I have a headache. I would prefer to get a good night's sleep and relax instead of loud gatherings. Роман хотел было возразить — его губы уже приоткрылись, на языке вертелось что-то про «надо быть с командой», про «неудобно перед организаторами», — но он быстро себя остановил. Он осознал, как много свалилось на сына в последние дни, даже несмотря на то, что тот сам был в этом частично виноват. Поэтому, не настаивая, лишь понимающе кивнул и сказал: — Хорошо, я придумаю, что сказать... «Думаю, никто даже не заметит моего отсутствия», — промелькнула мысль в голове Малинина. — Кстати, я оставил тебе таблетки от головы в номере, — добавил Роман, уже поворачиваясь к выходу. — Подумал, что вечером они тебе пригодятся. Прими их и ложись отдыхать. — Sure, — выдавил из себя Илья и уже было направился на выход, но голос отца вновь остановил его. — Илюш, я горжусь тобой. Эта фраза заставила его замереть на месте. На секунду время будто остановилось. Отец редко так говорил — обычно его похвала ограничивалась короткими кивками и сухими «хорошо». А тут — «горжусь». Вслух. Илья почувствовал, как к горлу подступает ком, он судорожно сглотнул. Не сейчас. Не здесь. Малинин молча кивнул и продолжил путь к двери, стараясь не показывать, как сильно эти простые слова задели что-то внутри. Он вышел на улицу, и ночной Милан встретил его прохладой. Воздух был свежим, почти прозрачным, и головная боль на мгновение отступила. Илья сделал глубокий вдох и направился в сторону олимпийской деревни, чувствуя, как с каждым шагом усталость накрывает его все сильнее и сильнее. Впереди была ночь. И, наверное, ещё одна бессонница.

***

За окном гостиничного номера бесшумно кружил мокрый снег. Он падал вниз на потемневший асфальт, перемешивался с каплями дождя, и таял, не успевая коснуться земли. Илья сидел за небольшим кухонным столом, поджав под себя ногу, и смотрел в одну точку. Чай в прозрачной кружке уже начал остывать, стал терпким и горьковатым, а на его поверхности появилась тонкая, едва заметная пленка. В кухне стоял полумрак, лишь тусклый луч света от настольной лампы пробивался из гостиной через неплотно закрытую дверь. Но его было достаточно, чтобы разглядеть главное: очертания аптечки, стоявшей на столе, собственные побледневшие пальцы с нервно содранной кожей вокруг ногтей. Голова раскалывалась последние несколько часов во время и после показательного выступления. Боль пульсировала в висках, давящей волной уходила куда-то в сторону затылка, а затем вновь возвращалась, сжимая череп в тисках. Поначалу Илья надеялся, что это быстро пройдёт, но боль, как назло, лишь нарастала. Поэтому он обрадовался, обнаружив по приходе в номер, медикаменты и лежавший поодаль от них телефон. Роман, как и обещал, принес целую аптечку, заполненную до краёв мазями, эластичными и стерильными бинтами, пластырями и различными таблетками, что, конечно, соответствовали антидопинговым требованиям, отчего были, возможно, не самыми эффективными. Илья медленно, нехотя, протянул к ней руку. Пальцы скользнули внутрь аптечки, нащупывая ребристые блистеры. Пластик больно царапнул кожу, оставлял на ней тонкие белые полосы. Лекарств было слишком много, нужное было почти невозможно найти, поэтому Илья выложил часть содержимого на стол: несколько тюбиков мази от синяков с противным ментоловым запахом, пластыри с рисунками, запасную пару ночных линз и ватные диски. Среди них, кажется, мелькнули необходимые ему блистеры, Малинин присмотрелся, вчитываясь в мелкий шрифт. Но это оказались противосудорожные отца, которые тот принимал, чтобы уменьшить последствия травмы, полученной еще во время карьеры. Одна из упаковок уже была начата. Илья вздохнул, ладонью отодвинул их куда-то в сторону, и продолжил искать обезболивающие. Наконец, на самом дне, он нашёл нужную упаковку, выдавил одну таблетку на ладонь, быстро, слитным движением закинул её в рот и запил чаем. На секунду Илье показалось, что он проглотил не лекарство, а осколок стекла, который больно царапнул горло и застрял где-то в груди. Но неприятное чувство быстро стихло. Малинин отставил кружку в сторону и замер, прислушиваясь к ощущениям. Несколько минут он сидел с закрытыми глазами и ждал. Ждал, пока отступит головная боль и станет легче. Где-то за стеной назойливо тикали дешевые настенные часы, гулко шумела вентиляция. Звуки будто стали громче, эхом отдавались в голове. Легче не становилось. Тогда, вновь открыв глаза, Малинин уставшим, скучающим взглядом обвел поблескивающие на столе блистеры и начал бездумно пересчитывать таблетки, пытаясь отвлечься. Восемь. Десять. Семнадцать. Он сбился со счета. Тяжело вздохнул, потёр переносицу, начал заново. И снова сбился. Так повторилось несколько раз до тех пор, пока боль не начала постепенно утихать, исчезая и уступая место усталой пустоте. Нога, которую Илья подогнул под себя, постепенно начала затекать и неприятно покалывать, головная боль исчезла почти полностью, а усталость упала на плечи тяжёлым грузом. Казалось, можно было бы уже пойти спать. Можно было бы вылить остатки чая в раковину, вернуть на место содержимое аптечки, сходить в душ, чтобы смыть с себя остатки дня и, наконец, лечь в кровать. Но что-то цепкой, ледяной хваткой удерживало Илью на месте. Он все так же продолжал сидеть за столом. И в голове, больше не обремененной болью, закопошились мысли. Тишина в номере подталкивала к размышлениям и он поддался этому воздействию. Он думал обо всём и ни о чём одновременно. Картинки сменялись одна за одной. Он размышлял о прошедшем выступлении, об отце, что, видимо, заработал рецидив на фоне стресса, о тяжёлых тренировках, где каждое движение давалось через "не могу", о ноющих травмах, и о Петре. Что-то острое болезненно кольнуло под ребром, Илья поморщился. Какая-то мысль холодно мелькнула в голове, слишком быстро, чтобы успеть ее уловить. Илья попытался вспомнить, о чем думал, и, перебирая возможные варианты, не заметил, как машинально подхватил блистер противосудорожных, как нервно соскреб ногтем тонкий слой фольги. Таблетка выпала, звонко ударяясь о стол, несколько раз подскочила и осталась лежать на самом краю, балансируя в миллиметре от падения. Илья посмотрел на неё. Она была крохотной, тревожно-белой с ровной риской посередине. Ничего особенного. Малинин вернулся к мыслям. Долго думал о Гуменнике, о неудачном извинении, о его реакции. Своими действиями Илья ударил его там, где Петя был открыт и беззащитен. И этому, казалось, не было прощения. Пластик приятно хрустел под подушечками, фольга легко лопалась, таблетки выпадали на стол друг за другом, сталкиваясь и разлетаясь по столешнице. Илья делал это машинально, без какого-то умысла. Просто чтобы занять руки. Он вновь посмотрел вниз, на теперь уже пустующую упаковку, на валявшиеся таблетки. Нахмурился и легким, почти небрежным движением сгреб их в одну кучку. Горсть вышла небольшой, таблеток... Сколько? В сумраке было не разобрать, но они легко поместились в ладонь. Илья застыл, рассматривая их. Взгляд его был завороженным, но что-то внутри грудной клетки метнулось испуганным зверем. В висках застучал страх. Пульс участился. Он вдруг понял, что за мысль проскользнула в голове. Пару долгих секунд он сидел неподвижно прежде чем, шумно выдохнув, резко закинуть в рот всю горсть. Таблеток оказалось слишком много, отвратительная химическая горечь заполнила рот, раздражая небо, дошла до горла. Илья попытался судорожно, торопливо запить их остывшим чаем. Кружка дрожала в руке, чай расплескался, оставляя на столе светлые лужицы. Он закашлялся, почти подавился, в уголках глаз выступили слезы. Наконец, едва справившись, Малинин подхватил телефон, на ватных ногах ушёл в спальню и рухнул на не застеленную кровать. Он посмотрел на белый потолок, на котором плясали причудливые тени, обвел взглядом комнату, после дрожащими руками разблокировал телефон и зашёл в заметки. Илья бездумно пролистал записи вниз, перечитал некоторые из них. Далее нажал создать новую, и на экране замигал курсор, появилась клавиатура. Он не знал с чего начать, не знал, сколько у него осталось времени – час, может, меньше. Горечь все еще эхом стояла во рту, поэтому Малинин решил писать всё, что приходило на ум. 21.02.2026 "God knows, I tried... I don’t expect anyone to understand this. I don’t really understand my actions either. For so long, no matter what, I hoped something bad would happen to me so I don't need to do it myself. But it didn't work, and so here I am. The pills are swallowed, I don't know how much time is left. I'm honestly scared. Илья пробежался взглядом по строчкам, резко захотелось всё стереть, начать заново, чтобы вышло что-то более красивое, живое, способное сгрести в кучу все его мысли и переживания. Но он остановил себя, и продолжил писать. Времени могло не хватить. I lost the gold. No — I gave it away. My legs forgot everything they knew because my chest was already crushed. Everyone talks about the physical pain of skating. The falls, the broken bones, the torn ligaments, the blades that slice through skin. No one tells you about the noise inside your head when you hate what you are. I skated clean programs for years, but I couldn’t outrun the voice that said disgusting, wrong, failure — not just on the ice, but in my own chest. Слезы выступили на глазах против его воли, защипали в носу. Малинин провёл похолодевшей рукой по лбу, убрал сбившиеся пряди за уши, посмотрел в окно, сквозь которое было видно лишь равнодушное потемневшее небо Милана. А после вернулся к заметке. I stepped onto that ice and felt nothing Just the sound of every silent prayer I’d ever made It was freezing and cracking under my blades I fucked up... Not the competition but something greater Something that mattered to much to me Илья замялся, он хотел было расписать все случившееся между ними с Петром за эти несколько дней – каждое слово, каждый взгляд, каждое робко прикосновение, но что-то внутри противилось его желанию. Стыд красными пятнами расползся по лицу, шее, груди. Малинин боялся, что после того, как все будет кончено, кто-то найдёт эту заметку. Он помедлил ещё несколько секунд, сглотнул подступающий к горлу ком, и вскоре продолжил. I told him things I can’t take back and then I did something unforgivable Because I was terrified Becausewhen he touched me I felt something I wasn’tsupposed to feel And I burned himalive so I couldfeel warm for asecond Предложения стали выходить менее собранными, слова вдруг начали сливаться воедино, наслаиваться друг на друга. I said it louUd enough formy coacHh to hear I wanted themto thiNnk I hated youu But weboth know the truth: I 0nly hate mySelf Буквы начали прыгать по строчкам, сталкиваясь и отскакивая друг от друга. Илья зажмурился до боли и темных кругов перед глазами. Он попытался вновь сосредоточиться на тексте, но зрение начало плыть ещё сильнее. С трудом он смог его дописать. And Ive haAted myselffor so l0ng that I dont remeEmber what it feels like to breathe without ap0logizing for exisSting Im hold1ng my breeath for theE last jump Season best 0,0" Предложения выходили несвязными, сознание начало затягивать пеленой. Вдруг он ощутил как волна тепла начала подниматься из груди вверх по шеи, к щекам и кончикам ушей. Было не страшно, мысли в голове начали угасать, теряться, затихать. Тело стало тяжёлым, будто налилось свинцом. Предметы вокруг начали двоиться, наслаиваться друг на друга, расплываться, превращаясь в цветные пятна. Малинин закрыл глаза, устало выпуская телефон из рук, мазнув пальцем по экрану, сохраняя написанное. Гаджет упал на кровать и затерялся где-то в скомканном одеяле. Заметка была дописана, осталось только... Вдруг резко тело обдало обжигающим холодом. По ногам пробежали неприятные мурашки, будто Илью окатили ледяной водой. Он почувствовал, как желчь подступает к горлу, жжёт слизистую, горчит на основании языка. Тело начало сопротивляться постепенно убивающему его яду. Илья попытался повернуть голову в сторону, но вышло с трудом, мышцы отказывались слушаться. Паника захлестнула его волной, начала душить, плотно сжимая горло. Он хотел было сделать глубокий вдох, но едва смог с силой втянуть воздух через сомкнутые зубы. Лёгкие горели от недостатка кислорода. В голове пролетела мысль, резкая, ужасающая, холодящая сознание. "Я не хочу умирать" Она была такой яркой, такой отчаянно-живой, что на секунду Илья поверил, что сможет встать. Сможет добежать до ванной, вызвать рвоту и позвать на помощь. Он попытался перевернуться на бок, веки слипались, тело не поддавалось. Тошнота сильнее подступила к горлу и Илья зашелся приступом непрекращающегося кашля, что раздирал глотку, царапал гортань. Малинин с трудом, цепляясь онемевшими пальцами за край кровати, сполз с на пол, упираясь руками о холодный ламинат. Перед глазами все плыло, пол под ним проваливался как зыбучий песок. Вдруг Илья почувствовал, что не может сопротивляться, в глазах начало темнеть, невыносимый холод постепенно стал отступать, уступая место вязкому теплу. Илья перестал соображать, где находится. На мгновение показалось, что он вновь посреди Олимпийского льда, снова прожекторы слепят глаза. Трибуны непривычно пусты, но Малинин почувствовал на себе чужой пристальный взгляд, он обернулся и не смог понять, кто на него смотрит. То ли это суровый, недовольный отец, то ли встревоженный Пётр. Лицо было смазано и искажено. И пока Илья пытался его рассмотреть, зрители постепенно заполнили арену. Наблюдающий за ним человек смешался с безликой толпой. Илья принял начальную позу, закрывая руками глаза, и в очередной раз начал катать свою произвольную, музыка ударила по ушам, оглушая. Ноты перемешались, где-то в потоке привычной мелодии прозвучала другая – до боли знакомая. Что-то из детства, кажется, из самой первой короткой программы. Мгновение и Илья заходит на четверной лутц, отталкивается, делает четыре вращения в воздухе, приземляется, но лезвие застревает во льду, нога предательски подкашивается. Малинин падает спиной вперёд, но не чувствует удара. Вместо этого – неосязаемая пустота, будто он летит в пропасть, а на дне – мягкие подушки, тёплое одеяло. Он лежит в своей комнате, дома в Вирджинии, укутанный в теплый синий плед, который дедушка привез из России. Солнце светит в окно, и в его лучах размеренно танцуют пылинки. Рядом сопит Мисти, свернувшись калачиком, где-то под его боком. Малинин чувствует ее мерное дыхание и пушистую ухоженную шерстку. Мама сидит на краю кровати, гладит Илью по голове, перебирая отросшие, осветленные пряди. От неё привычно пахнет чем-то неуловимо сладким, кажется, ванилью. – Я так устал, — Выдавил Малинин севшим, едва слышным голосом, – Что происходит? Она выдохнула, посмотрела ему в глаза и едва заметно улыбнулась. Взгляд её был нежным, лишённым отчаяния. Будто все шло так, как и должно было. – Ты умираешь, – Прошептала мама, бережно обнимая за плечи. Илья посмотрел на неё невидящим взглядом, попытался собрать мысли в кучу, чтобы что-то сказать в ответ, но получилось только тихое: – Я?, – Он нервно сглотнул, – Страшно... Мама ничего не ответила, лишь легко кивнула головой и отвела взгляд в сторону. По комнате были разбросаны его вещи: скейтборд, на котором Илья не успел полноценно научиться кататься - знал лишь несколько трюков, плакаты и открытки, подаренные друзьями, первые коньки. Сердце сжалось, кажется, пропуская удар. Еще теплющееся сознание покинуло его. Локти, которыми до этого Малинин опирался о пол ослабли, перестали держать тело, подкосились. Илья упал на бок, тяжело и хрипло хватая воздух ртом. Повернул голову, упираясь лбом о светлый ламинат. Живот свело судорогой, резко и болезненно, Малинин нахмурился, с трудом положил подрагивающую руку поперёк тела, медленно подогнул под себя колени. Он дышал загнанно, поверхностно, через силу. Тело больше не могло двинуться, и, наконец, полностью обмякло. Сквозь густую пелену послышался чужой, отдаленный голос, ускоренный звук шагов, громкий стук – это был хлопок двери или это его собственное сердце сделало последний удар. Илья замер, боясь пошевелиться. Пульс стал редким. Он перестал чувствовать сердцебиение в груди, остались только глухие, далёкие удары в висках, которые, казалось, становились все тише и тише. Угасающее сознание уловило непонятный звук – вибрация телефона. Кто-то звонил настойчиво, беспрерывно. Экран вспыхивал в темноте, и его свет отражался в мутном стекле окна. Померещилось, будто Илью ещё могут спасти, будто могут всё исправить и вернуть на место. Но время... Оно беспощадно ускользало, забирая с собой все шансы. Горячая слеза стекла по похолодевшей щеке Ильи, сорвалась с подбородка и беззвучно упала на пол. Он перестал бороться, лишь прошептал севшим, слабым голосом: – Мам, я... Сознание покинуло его окончательно, глаза обреченно закрылись, и он провалился в бесконечную темноту.