QuadGod

Илья проснулся от тяжести в голове и противного ломящего чувства во всём теле. Солнце уже вовсю светило в окно, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, каждый его луч казался невероятно ярким и бил прямо по глазам, отдаваясь тупой пульсацией в висках. Во рту все пересохло, язык неприятно прилип к небу. Ужасно хотелось пить.   Малинин уже было попытался приподняться на локтях, но что-то зацепило его взгляд. Он повернул голову в сторону и замер, задержав дыхание.   Рядом, на соседней подушке, разметав светлые волосы по мятой накрахмаленной наволочке, спала девушка. Её острые плечи были обнажены, простыня бесстыдно сползла почти до талии, оголяя бледную кожу. Она спала, подложив ладони под щеку, дыхание её было размеренным и спокойным, а выражение лица – безмятежным. И в этой будничности, в этой расслабленной позе было что-то такое, что заставило Илью испытать новую волну ненависти к самому себе.   Он сел на кровати, свесил босые ноги на пол, запустил пальцы в спутанные волосы и уставился в одну точку. В голове вновь стало слишком шумно — мысли крутились, сталкивались, разбегались в стороны, не желая складываться в связную картину. Волна вопросов захлестнула Илью с головой, и вряд ли он смог бы дать четкий ответ хотя бы на один из них. Зачем он это сделал? Хотел доказать себе, что может быть «нормальным»? Заглушить ноющую, саднящую боль после вчерашнего разговора с Петром? Или просто хотел забыться, стереть прошлого себя, раствориться в клубном дыме и чужом теле?   Как и ожидалось, ответа не было. Было только нарастающее отвращение — к себе, к этой ситуации, к этой девушке, которая сейчас мирно спала на его постели.   Вдруг девушка пошевелилась, будто почувствовав, о чем думает Малинин, и перевернулась к нему лицом. Когда её глаза открылись и встретились с чужим взглядом, она улыбнулась — тепло, беззаботно, словно они с Ильёй были давними любовниками. Малинин заметил, как небрежно смазалась её тушь, как мелкие блёстки теней осыпались и отпечатались на скулах. Макияж, который девушка, видимо, забыла смыть, неприятно напомнил о событиях прошлой ночи.   — Good morning, — сказала она, голос её был хрипловатым из-за сна. — That was… really good last night.   Илья почувствовал, как к пересохшему горлу подступает тошнота. С каждым словом сердце сжималось всё сильнее и сильнее, а по позвоночнику пробежал неприятный холодок, заставивший кожу покрыться мурашками.   — Yeah, — выдавил он, криво улыбнувшись, голос прозвучал почти безжизненно. — Sure. A night to remember.   Девушка приподнялась на локте, светлые волосы упали ей на плечо. Она поправила их, открывая взгляду изящную линию ключиц и тонкую шею, на которой темнели следы от пальцев Ильи. А после, посмотрела на Малинина с томным прищуром.   — You're not a morning person, are you?   — Not really. Девушка тихо рассмеялась, а после потянулась к Илье. Её прохладные пальцы коснулись его щеки, погладили скулу. Прикосновения были нежными, почти невесомыми. Она явно намеревалась оставить на его губах утренний поцелуй. Малинин напрягся. В самый последний момент он отвернул голову, уходя от поцелуя, и мягко, но настойчиво перехватил запястье девушки. Илья почувствовал под сжатыми пальцами чужой учащенный пульс.   — Maybe… We should go freshen up first, — начал он, с трудом подбирая каждое слово. — After the night.   Её брови нахмурились. В глазах мелькнуло раздражение — на секунду, не дольше, но Илья успел его уловить. Она не стала спорить, а лишь пожала плечами с показным безразличием.   — Fine, — бросила она, отодвигаясь.   Девушка без спешки откинула в сторону простыню, что едва ли могла прикрыть её обнажённое тело, поднялась с кровати. Она направилась в сторону ванной медленной походкой, нарочито выгибая спину и покачивая бедрами, будто предпринимая последнюю попытку привлечь внимание Малинина. На её светлой коже виднелись небольшие синяки. Видимо, в какой-то момент ночью он сжал её бедро слишком сильно. Илья стиснул зубы и отвернулся.   Как только дверь ванной закрылась с едва слышным щелчком, он оперся ладонью о матрас, а после сжал пальцы в кулак, больно впиваясь ногтями в тот самый неровный шрам, который остался от осколка стекла. Илья начал давить все сильнее и сильнее, пока не почувствовал знакомое жжение. Пока боль не пробилась сквозь туман в голове.   И если раньше боль почти всегда помогала, то сегодня даже её было недостаточно. В груди зияла такая дыра, что никакое жжение не могло её заполнить. И в этой пустоте эхом отдавалось лишь одно имя. Илья глубоко вздохнул, зажмурился, отсчитывая секунды в голове. Десять, девять, восемь...   Вдруг в дверь постучали — громко и требовательно.   — Илья, ты там? — голос отца был обманчиво спокойным. В нем чувствовалось напряжение.   — Да, — крикнул он в ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не выдал подступающую панику. — Сейчас, wait a sec. "Fuck" – пронеслось в голове.   Илья лихорадочно огляделся. Мятая футболка висела на изголовье кровати , джинсы — у кровати, рядом с чужими вещами. Малинин брезгливо схватил блестящее платье, пайетки царапнули кончики пальцев, не глядя закинул его в ящик тумбочки вместе с кружевным бельем. После, с трудом натянул штаны, футболку, провел ладонью по волосам, пытаясь их хоть как-то уложить, и, уже выходя в коридор, услышал, как за его спиной в ванной зашумела вода.   Отец стоял около дверного проёма, скрестив руки на груди. Его лицо ничего не выражало — только холодные глаза тяжело, в упор смотрели на Илью.   — Ты один?   — Да, — соврал Илья, но отец, кажется, не поверил.   — Оу, правда? — Роман приподнял бровь, и в его голосе появилась лёгкая, почти неуловимая усмешка. Он посмотрел сыну за спину, обводя взглядом номер. — Совсем один? А ночь как твоя вчера прошла? Выспался?   Малинин хотел было что-то ответить, придумать на ходу, но в этот момент дверь ванной со скрипом открылась. Девушка вернулась в спальню в одежде Ильи. На ней была его светлая мешковатая футболка, которая свисала с плеча, оголяя ключицу, и его спортивные штаны, которые из-за небольшой, но все же разницы в росте пришлось подвернуть на щиколотках. Ее светлые волосы, влажные после душа, были небрежно распущены. Она явно старалась выглядеть милой, по-домашнему уютной, — но вместо этого, ее образ выглядел инородным, неправильным. Илье захотелось снять с неё всё это, забрать обратно, выстирать, выкинуть. Сделать хоть что-то, чтобы стереть само воспоминание о том, что она вообще прикасалась к его вещам.   Она замерла, увидев Романа, и на её лице мелькнуло недоумение.   — I'm sorry, — сказала она, поправляя воротник футболки, — I had to borrow some of your clothes. My dress... — она запнулась, смущённо улыбаясь. — What is going on?   Роман посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, но удивление в его глазах не промелькнуло. Будто он уже знал, кто она. Будто видел её раньше. Илья похолодел, чувствуя, как кровь отливает от лица. Он не понимал, почему отец смотрит на неё с таким выражением.   — Nothing bad, — быстро сказал Илья, делая шаг к девушке, загораживая её от взгляда Романа, — Everything's fine but you have to go. Now.   — W-what? — девушка нахмурилась. — I can't just... I...   — Please, — голос Ильи стал настойчивее. — This isn't the best time. Really. I need to walk you out. Он взял её за локоть сильнее, чем следовало бы и потянул к выходу. Девушка сопротивлялась, пытаясь высвободить руку, и её босые ступни проскользили по гладкому полу.   — Wait, what's happening? I don't understand...   — Just go, — тихо, но твёрдо сказал Илья, подталкивая её к двери. — There are more important things to do.   Она посмотрела на него с недоумением и обидой, но дальше спорить не стала. Малинин дал ей пару секунд, чтобы обуться. Дрожащими пальцами она едва смогла застегнуть тонкие ремешки туфель. Илья вывел девушку в коридор. Роман безразлично отошёл в сторону, позволяя им пройти, а после, зашёл в номер и устроился в кресле. — I'm sorry, I'll call you later, – бросил Илья.   Девушка вздохнула, пожала плечами и ушла. Малинин смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается. Звонить он не собирался. Он даже не знал, как её зовут.   Илья вернулся в комнату, где его ждал отец. Роман сидел, выпрямив спину, и молчал. Малинин почти физически почувствовал на себе его тяжёлый, изучающий взгляд — не гневный, скорее выжидающий.   — Ну, и кто она? — спросил Роман, хотя в голосе его не было вопроса. Отец все знал. Это было понятно сразу.   — Не знаю, — честно ответил Илья, опуская голову. — Познакомились в клубе.   — В клубе? — Роман удивлённо поднял одну бровь, и в этом жесте сквозило что-то почти насмешливое. — Ты был в клубе?   — Yes, yesterday. С парнями. Стивен пригласил, Адам, Даниэль. Я просто хотел отвлечься.   — Отвлечься? — голос отца стал холоднее, хотя не повысился ни на полтона. Он смотрел на Илью так, будто уже знал ответ на все вопросы и просто ждал — захочет ли сын сказать правду. — Ты имеешь ввиду напиться и привести в номер незнакомую девушку?   Илья молчал. Возражать было бесполезно. Он чувствовал, как под взглядом отца его собственные оправдания рассыпаются в прах. Роман даже не кричал, он просто смотрел — и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя нашкодившим подростком, пойманным с поличным. – Сядь, – сказал отец, кивнув в сторону кровати.   Илья опустился на край, пружины жалобно скрипнули под тяжестью его веса. Роман достал телефон, что-то пролистал и протянул сыну. На экране была фотография — его кровать, его подушка, его простыня, сбитая в комок. Девушка лежала на боку, едва прикрываясь одеялом, её плечи были обнажены, светлые волосы разметались по подушке. Она улыбалась загадочно, чуть устало, и благодаря смазанному макияжу было не сложно догадаться, что она только что делала в постели.   Под фотографией — подпись: «Угадайте, где я сейчас... #imnotalone».   На изголовье кровати висела его футболка, в которой он был вчера в клубе. Видимо, девушка специально оставила вещь в качестве подсказки, поскольку Илья, хоть и смутно, но помнил, что бросил её на пол.   — Я не знал, — выдохнул Малинин, чувствуя как земля уходит из-под ног, — Я не знал, что она сфотографирует.   Роман забрал телефон и пролистал дальше. На следующей фотографии Илья стоял за барной стойкой в клубе, потягивая коктейль через трубочку. Его глаза были полуприкрыты, а на губах застыла расслабленная улыбка. Рядом стоял Стивен и что-то оживлённо ему рассказывал. Подпись: «Празднуем победу🥂. @Ilia_QuadG0d_Malinin».   — Фанаты уже успели связать эти две фотографии, — пояснил отец. — Теперь все думают, что ты был с ней. И не просто был, а… ну, ты понимаешь. Интернет кипит. Рейтинги резко упали.   Илья опустил голову. В горле встал ком.   — Я сейчас догоню её, — сказал он, уже намереваясь встать — I'll ask to delete the post.   — Нет, — голос отца остановил его. — Если ты сейчас побежишь к ней, она начнёт предъявлять условия, требовать что-то. Пока это только слухи. Нам стоит лишь надеяться, что у нее больше нет компромата помимо этих фото. И что она не продаст его жёлтой прессе.   Илья замер. Отец был прав.   Роман посмотрел на него долгим взглядом.   — С этим разобрались, — отрезал он. — Я понимаю, ты молодой парень. Но как можно так рисковать? Привести её в Олимпийскую деревню, уму непостижимо. Чем ты думаешь вообще?   — I was drunk, — пробормотал Илья, стыдливо вжимая голову в плечи. — Я не понимал, что делаю.   — Не понимал он, — горько усмехнулся отец. — А где твои часы? Ты вроде постоянно ими пользовался.   Илья замер. Сердце вновь пропустило удар.   — Я не надеваю их в последнее время, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.   — Да? — Роман встал с кресла, подошёл вплотную и посмотрел сыну в глаза. — Или ты опять мне врёшь?   — Нет, — Илья выдержал его взгляд, хотя внутри всё дрожало. – Не вру. Отец помолчал, а потом вновь достал телефон. Пролистал галерею и протянул Илье. На экране было фото Петра с интервью — он сидел в кресле, чуть наклонив голову, и поправлял рукой волосы. Рукав его рубашки чуть задрался, и, поскольку пуговица на манжетах была расстегнута, на запястье заметно блеснули часы. Те самые часы, которые Илья подарил ему пару дней назад.   — Недавно Пётр Гуменник давал интервью, — сказал отец, и имя русского фигуриста ударило по ушам, как пощёчина. — Угадай, с чем он там был? С твоими часами.   Илья похолодел. Смотреть на Петра было больно. После вчерашнего. После той ссоры, после того, как он толкнул его, после того, как они расстались. Внутри всё сжималось от этой тянущей боли, от воспоминаний, от осознания того, что Илья, скорее всего, всё разрушил окончательно и бесповоротно.   Но сквозь эту боль пробивалось другое чувство — странное, почти нелепое в данной ситуации. Пётр все ещё носил его часы. Возможно, до сих пор их не снял. Даже после того, как Илья наговорил ему глупостей, даже после той ужасной ноты, на которой они расстались. Илья не знал, радоваться этому или плакать. Наверное, и то, и другое.   — Точно такие же, — продолжал Роман, не замечая его смятения. — Ты их постоянно носил, на всех фотографиях они мелькали.   Илья чувствовал, как загнанно сердце колотится где-то в горле, как каждый его удар отдаётся в висках. Он не мог смотреть на отца. Не мог больше выдержать этот прожигающий, полный разочарования взгляд. Внутри всё сжималось от стыда, но страх был сильнее. – Но не это главное.., – Отец выдержал паузу, – Ты полистай фотографии дальше. Илья дрожащими пальцами пролистнул галерею. Там были скриншоты. Почти на всех них – он вместе с Петром. Фанаты фотографировали их исподтишка, вылавливая моменты. Вот они гуляют по Милану и те самые селфи двух милых итальянок, на которых был на переднем плане Илья, а где-то на заднем фоне за многочисленными сувенирными стендами мелькал Гуменник. Вот они в котокафе смотрят друг на друга завороженно, с неподдельным восхищением, пока их плечи соприкасаются. И, наконец, фото с русским фигуристом в баре, где Илья наклоняется к нему слишком близко, почти перехватывая его ладонь своей. По отдельности фотографии, может и казались случайными, но в совокупности выстраивалась полноценная картина. Люди в комментариях спамили хэштегами и сердечками, намекая на романтический подтекст. – И как мне это все понимать? — I… Я не знаю, — выдавил наконец Илья, отводя глаза. Роман не выдержал. Он резко шагнул вперёд, схватил сына за ворот футболки, рывком поднял его с кровати и прижал лицом к холодной стене — не сильно, но достаточно для того, чтобы тот почувствовал, что терпение отца лопнуло.   — Всё ты не знаешь, — голос Романа был низким, почти шипящим. — А кто знает? Как ты мне предлагаешь теперь разгребать всё то, что ты наделал? Илья испуганно смотрел ему в глаза. Он не знал, что ответить. Ему нечего было сказать в свою защиту. Каждое слово, которое он мог бы произнести, казалось фальшивым, жалким и недостойным. Поэтому он просто стоял, прижатый к стене, и чувствовал, как дрожат колени.   — Я бы мог простить тебе то, что ты вчера напился, — продолжал Роман. Его пальцы сильнее сжались на плече сына, больно впиваясь в кожу, и, кажется, оставляя на ней синяки. — И даже то, что ты переспал с этой девушкой мог бы простить. Но эти фотографии, Илья, эти часы, этот Петр, с которым у тебя, я смотрю, какие-то странные отношения – это уже потолок. Я, кажется, тебя предупреждал. Не раз.   Илья слышал эти слова, и каждое из них падало на него тяжёлым грузом, сильнее придавливая к земле и выбивая воздух из лёгких. Он знал, что отец прав. Знал, что переступил черту.   — Прости, — хрипло прошептал Илья. Голос его был тихим, сломленным.   Извинение вышло сдавленным, но Роман услышал его. На секунду хватка отца ослабла, и Илья почувствовал, как напряжение в плече спало, а после превратилось в тупую боль. Отец отвернулся, нахмурился, провёл пальцами по переносице, и глубоко вздохнул. Малинин видел, как дрожат его руки, как тяжело ему даётся этот разговор. — Завтра показательные, — сказал Роман наконец. — Тебе всё равно нужно тренироваться. Я снял для тебя отдельную ледовую арену. Будешь заниматься там. И телефон оставишь у меня.   Илья замер. Внутри всё оборвалось.   — What? — выдохнул он. — Нет, пап, ты не можешь. I need it.   — Тебе нужно прийти в себя, Илья. — Роман вновь повернулся к сыну лицом, и в его глазах уже не было видно гнева, в них была только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость. — Тебе нужно думать о показательных, а не пытаться судорожно исправить все то... Всё то, что ты натворил. Илья открыл рот, чтобы возразить, но отец посмотрел на него так, что слова застряли в горле. В этом взгляде было всё: и боль, и разочарование, и любовь, которую Илья, казалось, предал.   — Отдай телефон, — повторил Роман, и в голосе его не было ни капли сомнения.   Илья замешкался, пока доставал телефон из кармана. Он посмотрел на разбитый экран – там были непрочитанные сообщения. Там был единственный безопасный способ объясниться, попросить прощения, попытаться всё исправить. И сейчас он лишался этого способа.   — Пап, пожалуйста, я…   — Илья, — голос отца был тихим, но в нём звенела сталь. — Не заставляй меня ждать.   Илья, наконец, протянул ему телефон. Роман забрал его, не говоря ни слова, спрятал во внутренний карман пиджака и вышел из номера.   Дверь закрылась за его спиной с тихим щелчком. Илья остался стоять у стены, чувствуя, как подкашиваются дрожащие колени. Внутри было пусто. Только где-то глубоко, под рёбрами, билась одна безнадежная мысль: «Как я теперь с ним свяжусь? Как объясню? Как…»   Но ответа все так же не было.  

***

  Тренировка на закрытой ледовой арене превратилась в ад, который Илья устроил себе сам.   Лёд здесь был хуже, чем на главной арене — не такой гладкий, плохо залитый, с мелкими выбоинами от чужих коньков. Но это было даже к лучшему. Илье нужны были трудности. Ему нужно было что-то, что заставит его голову замолчать.   Он начал с четверного флипа.   Мощный разгон, грубый толчок, почти неконтролируемое вращение в воздухе — и приземление вышло кривым, Малинин коснулся льда рукой, едва удержав равновесие. Лезвие конька неприятно скрежетнуло, оставляя после себя глубокую борозду. Илья выругался сквозь зубы и поехал на новый круг. Снова. Снова. Снова.   Четверной лутц сегодня не слушался. Нога предательски подкашивалась при приземлении, выбивая снежную крошку из-под конька. Малинин раз за разом падал с глухим звуком, что эхом разносился по пустым трибунам, а после вставал, отряхивался и шёл на новый заход. Колено начало ныть, но он не обратил на это должного внимания.   Потом были попытки четверного тулупа. Илья попытался прыгнуть его в каскаде — с тройным, с двойным, с ойлером. Всё было не так. Всё было неправильно. Скольжение выходило рваным, тело не поддавалось, дыхание предательски сбивалось.   Малинин не думал. Он заставлял себя не думать. Каждый прыжок, каждое падение, каждый новый заход — всё это заполняло пространство в голове, не оставляя места для мыслей о Петре. О том, как они расстались. О том, что он натворил. О том, что телефон у отца, и он не может даже написать Гуменнику.   — Илья, — голос Арутюняна донёсся с трибун. — Хватит. Ты уже час прыгаешь одно и то же.   Илья не ответил. Он разогнался для очередного лутца, оттолкнулся и снова упал, не успев сгруппироваться. Колено ударилось об лёд. Больно. Остро. Малинин шумно выдохнул, зажмурился до цветных кругов перед глазами. Несколько долгих минут он сидел, поджав под себя здоровую ногу.   — Илья! — Арутюнян взволнованно вскочил со скамейки, быстрым шагом подошёл к бортику. — Это всего лишь показательные. Нет нужды так убиваться.   — Всё нормально, — бросил в ответ Малинин, поднимаясь и отряхиваясь. — Ещё пару раз.   — Еще пару падений, — устало сказал Арутюнян, вытирая рукавом испарину со лба. — Результат не изменится. Возьми паузу.   — Не могу, — выдохнул Илья и снова пошёл в разгон.   Он прыгал. Падал. Вставал. Снова прыгал. Лёд под коньками превратился в месиво из снежной крошки и его собственного отчаяния. Он уже не чувствовал ни боли, ни усталости. Только пустоту, которую пытался заполнить каждым новым прыжком.   Четверной флип. Приземление, наконец, вышло чистым. Илья выехал и остановился, тяжело дыша. В груди что-то кольнуло. Но это была не радость, а лишь осознание того, что даже идеальный прыжок не вернёт ему прежний покой.   — Видите? — крикнул он тренеру. — Я всё ещё могу.   — Можешь, — согласился тот, облегченно выдыхая. — А теперь заканчивай. Оставь силы на завтра.   Илья покачал головой. Он не хотел уходить со льда. Не хотел оставаться один на один с мыслями. Он хотел прыгать до тех пор, пока ноги не откажут. Пока тело не взбунтуется. Пока не забудет, зачем вообще всё это делает.   Но Арутюнян был прав. Завтра показательные. Ему нужно будет вновь выйти на Олимпийский лёд, даже если для этого придется снова пропустить себя через мясорубку.   Илья подъехал к бортику, надел чехлы на лезвия коньков и, не глядя на тренера, направился в раздевалку. Арутюнян поджал губы и сочувствующе посмотрел вслед удаляющейся фигуре Малинина. Тот шёл медленно, хромая на больное колено, и это было заметно, даже несмотря на то, что Илья пытался идти уверенно.  

***

  Илья вышел из раздевалки, вытирая полотенцем мокрые волосы. Он ожидал увидеть отца или хотя бы тренера, что обычно ждал его у выхода. Но коридор был пуст.   Малинин прошёл немного вперёд, вышел в холл и наконец заметил Рафаэля Владимировича, стоящего у окна и разговаривающего по телефону. Увидев Илью, Арутюнян быстро завершил разговор и подошёл ближе.   — Отец придёт? — спросил Илья, оглядываясь по сторонам.   — Нет, — ответил Арутюнян, пряча телефон в карман. — Он на интервью. Старается уладить кое-какие дела, — он замешкался, подбирая слова, и добавил тише. — Ну, ты в курсе, думаю.   Илья кивнул, хотя внутри всё сжалось. Отец на интервью — значит, телефон всё ещё у него. А значит, нет никакой возможности написать Петру. Даже если тот ещё не заблокировал его после всего, что произошло. Даже если он вообще захочет его слушать.   — Поехали, — сказал Арутюнян, кивая в сторону выхода. — Отвезу тебя в деревню. Илья молча последовал за ним, чувствуя, как тяжелеют ноги с каждым шагом.  

***

Машина тронулась и Милан за окном поплыл вечерними огнями – неоном вывесок, тёплым светом фонарей и витрин. Илья откинулся на спинку сиденья и невидящим взглядом уставился в окно. Перед глазами стояли воспоминания – лицо Петра, его беззаботная улыбка. Сердце холодно сжалось. Арутюнян вёл молча. Не включал радио, не задавал вопросов. Тишина в салоне была почти осязаемой, и Илья чувствовал, что тренер смотрит на него время от времени. Они успели проехать несколько кварталов, пока не встали в пробку, и Рафаэль Владимирович, наконец, не заговорил: — Ты себя сегодня чуть не убил на льду. Я такого давно не видел. – Нормально всё, – отрезал Малинин, не отводя взгляда от окна. – Сезон выдался не простым, не таким удачным, как ты того ожидал, но.., – Тренер помедлил, оценивая реакцию Ильи, – Но это не стирает твои прошлые достижения, и я... Я просто хочу знать, что происходит, Илья. Малинин до боли сжал челюсть. Слова застревали в горле, и где-то глубоко внутри под слоем усталости и стыда, зрело желание выговориться, к которому он не мог привыкнуть. Но сейчас молчание давалось тяжелее, чем разговор. – Я все испортил, – начал он тихо, почти шёпотом, – Окончательно. – С кем? Илья вздрогнул. Тренер всегда был проницательным, постоянно угадывал его эмоции на тренировках и вне льда. И то, что происходило сейчас, видимо, не было исключением. – С Петей, – Илья сглотнул, – С Гуменником. Произносить чужое имя вслух перед тренером было страшно. – Я наговорил ему всякого, – продолжал Малинин, и каждое слово давалось с неимоверным трудом, – Накричал на него for no reason. Обвинил в том, в чем он не был виноват. And then... После я пошёл в клуб, напился и переспал с незнакомой девушкой. Он замолчал, чувствуя как тошнота подбирается к горлу. – I'm disgusted with myself., – прошептал Илья, склоняя голову, чтобы в свете мелькающих огней не было видно выступивших слез, – Так стыдно, что я себя ненавижу. Что я... Он не договорил, фраза оборвалась, повисла в тишине. Арутюнян молчал несколько долгих секунд. Малинин сжал ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. — Ты любишь его? – наконец спросил тренер. Голос его был спокойным, и в нем не было осуждения. Илья зажмурился. – Да, – Выдохнул он, чувствуя, как свалился с плеч неподъемный груз, — Сам не знаю, как так получилось. — С кем не бывает, – Тренер повернулся лицом к Малинину, на лице его была сочувствующая улыбка. – I don't know what to do, – признался Илья и его голос прозвучал глухо, треснув посередине фразы, – Я хочу все исправить. Но он даже слушать меня не захочет. Я бы и сам себя слушать не стал. Тренер понимающе кивнул. — Тогда у тебя есть только один вариант, – Сказал он, перестраиваясь в правый ряд, — Нужно перестать врать, Илья. Ему и, что самое главное, самому себе. Слова тренера попали в точку. Илья опустил голову, вновь почувствовав, как слезы щиплют глаза. – И, попытайся поговорить с ним. Даже, если кажется, что он тебя пошлёт куда подальше. Так ты хотя бы будешь знать, что пытался. – Thank you, – прошептал Малинин, не поднимая головы. – За то, что не отвернулись от меня. Знаете, отец, он... — Знаю, и я здесь не для того, чтобы отворачиваться в трудный момент, – ответил Арутюнян, паркуясь около входа в Олимпийскую деревню, – Моя работа – помочь тебе стать лучше. В любом плане. Илья с трудом поднял взгляд. Сейчас, в темноте салона, не освещенного огнями города, лица тренера было почти не видно. Но в его голосе чувствовалась несгибаемая уверенность, которая постепенно передавалась Малинину. – Тебе пора, Илья, – сказал тренер, – Если хватит сил – поговори с ним, если нет – хотя бы выспись. Завтра показательные. Лёд не будет ждать, пока ты разберёшься в себе.  

***

  Олимпийская деревня встретила его тишиной. Илья почти бегом поднялся на этаж, где жил Пётр, и замер у его номера.   Он постучал в дверь. Никто не ответил.   Тогда, Малинин сел на пол, прислонившись спиной к стене, обхватил руками согнутые колени, и решил ждать. Он смотрел в одну точку, не отрывая взгляда, и думал только о том, что скажет.   Время тянулось медленно. Когда в конце коридора послышались шаги, Илья испугано поднял голову. Сердце, кажется, пропустило удар.   Пётр шёл не один. Рядом с ним была Елизавета Туктамышева. Они разговаривали, шутили, громко смеялись.   При виде Елизаветы внутри у Малинина что-то неприятно кольнуло. Он не мог разобраться в том, что сейчас испытывает. Возможно, это была ревность. Осознав это, Илья тут же одёрнул себя. Какой же он эгоист. Лиза — знакомая Гуменника, его коллега, его хороший друг. А он сидит здесь, у двери, и позволяет себе испытывать такие чувства к человеку, который ничего плохого ему не сделал. Илья опустил голову, прогоняя эти мысли. – Ой, Петь, кажется, у тебя гости, – Кивнула Елизавета в сторону сидящего на полу Малинина.   — Илья? — Пётр удивлённо поднял бровь. — Ты что здесь делаешь?   Тот, наконец, встал с пола, машинально отряхнул одежду, почувствовал, как неприятно закололо затекшие ноги.   — Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Лично.   Пётр посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было злости — только усталость и, кажется, лёгкое раздражение.   — Лично мы уже вчера поговорили, — сказал он. — Если хочешь что-то сказать — говори при Лизе.   Елизавета перевела взгляд с одного парня на другого. Заметив явную неловкость, она поняла, что ситуация набирает негативные обороты. И ей не хотелось быть лишней. – Петь, может, дашь мне ключ, и я сбегаю за повербанком? Ты же вроде говорил, что он на кухне лежит, не хочу время терять.   Гуменник неуверенно кивнул, будто почувствовал подвох, но достал ключ-карту из заднего кармана и отдал Туктамышевой. Та быстрым шагом направилась к двери, открыла её, и скрылась в номере, оставив их одних в коридоре.   Напряжение повисло в воздухе — густое, почти осязаемое. Илья чувствовал, как оно давит на плечи, как сжимает грудную клетку. Пётр стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на него с таким выражением, которое Илья не мог прочитать.   — Ну? — голос Петра звучал устало, даже недовольно. Он явно не хотел этого разговора.   Илья выдохнул. Слова давались тяжело, комом застревали в горле. Но он понимал: это единственный шанс.   — Всё, что я вчера сказал... это была ошибка, — начал он, стараясь не отводить взгляд. — Я был на эмоциях. Я не хотел тебя задеть. Ты мне дорог.   Пётр молчал. Он уже успел увидеть те провокационные фотографии с девушкой. Успел прочитать несколько постов с разоблачениями. Трудно передать словами, что он испытывал в тот момент — боль, разочарование, злость. Но Илье он этого не показывал. Он хотел проверить. Посмотреть, скажет ли тот горькую правду или снова убежит, спрячется за очередной ложью.   — Это всё? — спросил он наконец. Голос его был ровным, почти безразличным.   Илья замешкался. Внутри шла борьба. Сказать или промолчать? Признаться или снова спрятаться? Он взвешивал все за и против, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Бежать уже некуда. Лучше сказать правду. Хотя бы сейчас. Хотя бы ему.   Ком подступил к горлу, но Илья сдержал его. Голос дрожал, когда он начал говорить:   — Нет, — тихо сказал он. — Ты был прав. Я эгоист. И мне очень стыдно за то, что я пошёл на поводу у своих эмоций и... я... я... My God...   Пётр замер. Его лицо стало каменным. Внутри у него всё оборвалось.   — Ты? — спросил он после долгой паузы.   Илья опустил голову, чувствуя, как жжёт лицо.   — И переспал с одной девушкой.   Внутри у Петра все похолодело. Он искренне верил до последнего, что всё это было ложью. Что слишком ярые фанаты лишь придумывают слухи, а хейтеры распространяют ложную информацию. Он надеялся, что Илья пришёл опровергнуть эти сплетни, сказать, что ничего не было. Но вместо этого… правда ударила наотмашь.   Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Пётр смотрел на Илью, и в его глазах не было ничего — ни гнева, ни боли, ни разочарования. Только пустота. Такая же, как тогда, на льду, когда судьи засудили его прокат. Но сейчас эта пустота была страшнее.   Илья стоял, не поднимая головы. Он чувствовал на себе этот взгляд и понимал, что проиграл. Окончательно. Бесповоротно.   — Я… — начал он, но Пётр его перебил.   — Хватит, — голос его был тихим, но твёрдым. — Я услышал достаточно.   Он развернулся и направился к двери. Илья хотел остановить его, схватить за руку, сказать что-то, что всё исправит, но слова застряли в горле. Он просто стоял и смотрел, как Пётр открывает дверь, переступает порог и исчезает за ней. Малинин прекрасно понимал, что заслужил такую реакцию и о большем просить не мог. Он лишь хотел признаться. Хотел верить в том, что это поможет. Но услышал лишь то, как дверь в комнату Гуменника закрылась с тихим щелчком.   И американский фигурист остался один в пустом коридоре.