Мой император

Дон Сик доказывает свою прозорливость и сноровку сразу — с первого покушения. Он без труда встречает нескольких наёмников в спальне императора, разрубает их клинком в пару размашистых сильных движений. Останавливается, только когда сам император, застывший в тени у дальней стены, шагает в свет ламп и гневно приказывает: — Хватит. Этот нужен живым. Но настоящее доверие к Дон Сику появляется через месяц, в день первого снега.

***

По традиции императору подают имбирный чай — в самой высокой пагоде дворца. Голые ветки деревьев почти закрывают свинцовое небо, в низине, под пагодой, разбит сад с прудом и арочным мостом. Несколько наложниц развлекают императора, хотя Дон Сик уже знает, что это всего лишь этикет — мальчишка терпеть не может всех, кто к нему прикасается. Даже наложниц, с которыми, по идее, должен бы спать. — Ваше величество, смотрите, как и говорил астроном. — Первый снег, чистый и белый, словно кожа ребёнка. Девушки привстают на подушках, щебечут, высовывая красивые тонкие руки за козырёк пагоды, ловят снежинки пальцами. Дон Сик, стоя у входа с ладонью на мече, смотрит не на них, а на императора. Лицо Джу Вона уставшее, хмурое — он, как обычно, плохо спал ночь. И тем не менее, красивое, хотя и по-другому, чем у наложниц — это более угловатое, мужское лицо… Император аккуратно берёт пиалу и подносит ко рту. Дон Сик, сам не зная почему, повинуясь чувствам, внезапно выбивает чай из его рук своим зачехлённым мечом. Наложницы оборачиваются и в ужасе затаивают дыхание. — Ты что творишь?! Мальчишка удивлённо смотрит на катящуюся по доскам пиалу и на свой шёлковый рукав с крупным пятном. Затем — на Дон Сика, снизу вверх, наливающимся кровью взглядом. Но не успевает он выкрикнуть, взъерепениться, позвать стражу, оставшуюся немного поодаль, как Дон Сик падает на одно колено и склоняет голову — покорно. — Ваше величество, я не видел, чтобы напиток проверяли. — Что?.. — Прикажите наложницам испробовать его. Прошу вас. Джу Вон поджимает губы, понимая, чем вызван такой хамский, оскорбляющий жест. Встряхивает рукой, на которой краснеет ожог. И проявляет трезвость — первее жестокости. — Ты осознаёшь, что делаешь — и что говоришь? — шипит он. — Подозреваешь моих наложниц? Девушки понимают, испуганно падают ниц, наперебой клянутся ненужными жизнями — что нет, никогда, они бы не посмели, как так… Дон Сик смотрит — уверенно, твёрдо. Прямо императору в глаза. — Я понесу наказание, если не прав. Прошу, ваше величество. — Просишь?.. — лицо мальчишки искажает недобрая, чуть шальная улыбка. Он поднимает пиалу с пола, с грохотом ставит на низкий стол. Ноздри вздуваются от дыхания. — Просишь после того, как поднял на меня руку? Ну что ж. Давай. Тогда — испей сам. Он льёт из фарфорового чайника так, что чай переливается через край. Кто-то из наложниц не выдерживает и начинает плакать. Снег усиливается — из первого, нежного, постепенно превращается в буран. — Пей, — приказывает Джу Вон, и пальцы его, мокрые от мокрой пиалы, блестят. — До дна. А взгляд жестокий, бездонно чёрный. Холоднее острия меча. Дон Сик колеблется, но сдвигает брови — и смело берёт предложенную пиалу из императорских рук. Скользит по чужим заледеневшим пальцам. — Что ждёшь? Я сказал — пей до дна. От виселицы тебя спасёт только яд. И Дон Сик, сжимая меч до белизны, опрокидывает в себя пиалу. Так, что его кадык остро выделяется под кожей, очерчиваются сильные мышцы шеи. Джу Вон бросает на них нечитаемый подрагивающий взгляд. Всё замирает. Вкус привычный — хотя, конечно, куда более нежный, чем имбирный чай за стенами дворца. Император ждёт, поджав пухлые губы, хмурый, на грани бешенства. За его спиной все деревья становятся белыми. Снежинки залетают под крышу — и тают в алых шелках… — Стража, уведите его! Бросьте в темницу! А чуть позже у Дон Сика подкашиваются ноги — и кровь бежит на снег из его приоткрытого рта.