Три года скитаний

На берегу нас построили прямо на мокром песке. Ветер тянул с моря солью и водорослями. Нас не держали вместе долго. Почти сразу начали выкрикивать фамилии из списка, сверяя с документами. По одному уводили к грузовику с закрытым кузовом. Так мы и исчезли друг для друга. Военный комплекс стоял в нескольких километрах от берега. Старые бетонные корпуса, облупившаяся краска, ржавая колючая проволока по периметру. Когда нас заводили внутрь, я запомнил запах — смесь сырости, мазута и чего-то кислого, как в подвалах. Камера была узкой, с бетонными стенами и металлической койкой без матраса. Свет под потолком горел постоянно — тусклый, желтоватый, но достаточный, чтобы глаза не отдыхали ни днём, ни ночью. Окна — узкие щели под самым потолком, через которые не видно ни моря, ни неба. Первый допрос начался через пару часов. Меня посадили на металлический стул, руки всё ещё в стяжках, только спереди. За столом — двое офицеров. Один задавал вопросы, второй записывал. — Кто направил вас к нашему побережью? — С какой целью? — Где установлены передатчики? — Какие координаты вы передали перед посадкой на мель? Я отвечал одно и то же: шторм, сбой навигации, случайность. Потом начались бессонные ночи. Меня могли вызвать в три утра, потом вернуть в камеру на час и снова забрать. Кормили скудно — жидкая каша, кусок хлеба, вода. Сон превращался в рваные обрывки. Иногда я слышал крики из соседних помещений. Не знаю, были ли они настоящими или специально включённой записью — но они работали. Они заставляли воображение дорисовывать худшее. Через несколько недель тон допросов изменился. Вопросы стали короче. Офицеры смотрели друг на друга дольше, чем на меня. Однажды я услышал, как один из них сказал тихо, почти раздражённо: — Они и правда ничего не знают. Со временем я стал по немного понимать их язык, хоть они думали иначе, что давало мне некое преимущество подслушивать разговоры военных.  Они проверили наш груз, маршрут, радиопереговоры. Нашли следы шторма в записях метеослужб. Постепенно картина складывалась — мы действительно оказались не теми, кем они хотели нас видеть. И тогда я впервые услышал слово «освобождение». Но освобождения не случилось.