Три года скитаний

Меня вывели из камеры ночью. Я понял это по тишине — днём в коридорах всегда слышались шаги, голоса, металлический лязг дверей. Сейчас было пусто. Пластиковые стяжки на руках затянули туже, чем обычно. я знал, что один из охранников сделал это нарочно, это было видно по его глазам и ухмылке на лице. Пальцы начали неметь почти сразу. Меня привели не в обычную комнату для допросов, а в помещение без окон. Стол, лампа под потолком, металлический стул, прикрученный к полу. Воздух пах сыростью и чем-то жжёным. На стол положили папку. — Подпишешь — поедешь в лагерь как обычный военнопленный. Не подпишешь — станешь организатором диверсии, — сказал один из офицеров спокойно, почти устало. Документ был напечатан аккуратно. В нём говорилось, что я якобы признал умышленный подрыв склада, действовал по заданию, знал о нарушениях хранения и воспользовался ими. Каждое слово было ложью. Я сказал это. Сначала началось психологическое давление. Свет направили прямо в лицо. Часы не показывали. Меня оставляли сидеть по несколько часов, не давая понять, сколько прошло времени. Потом задавали одни и те же вопросы — по кругу. сообразив, что это бесполезно, начались «методы убеждения». Меня ставили лицом к стене, не разрешая опускать руки. Стоять нужно было часами. Если руки дрожали — били по плечам резиновой дубинкой. Не так, чтобы ломать кости. Так, чтобы тело горело изнутри. Один раз меня облили холодной водой и оставили в холодном помещении на бетонном полу. Одежда прилипла к коже, зубы стучали, но они ждали только одного — подписи. — Подпиши — и всё закончится, — повторяли они. Хуже всего было, когда привели папку с фотографиями погибших сотрудников склада. — Десять человек. Их семьи ждут виновного. Ты им станешь. Они хотели не правды. Им нужна была история. Удобная. Закрывающая отчёты. Когда я отказался в третий раз, один из офицеров наклонился ко мне: — Тебя всё равно признают виновным. С подписью будет быстрее. Без неё — дольше и больнее. Меня вернули в камеру под утро. Руки дрожали так, что я не мог держать кружку с водой. Я понимал: они будут продолжать. День, неделя, месяц. Через несколько дней пытки усилились. Меня лишали сна — каждые двадцать минут стучали в дверь, включали свет, выводили «на проверку». Мозг начинал путаться. Иногда казалось, что проще подписать, лишь бы тишина наступила. Однажды ручку вложили мне в пальцы силой. Лист придвинули. — Просто поставь подпись. И всё. Я смотрел на свою фамилию внизу страницы. Если подпишу — это станет официальной правдой. Я положил ручку на стол. — Нет. В тот момент я понял, что, возможно, они могут сломать моё тело, но если я подпишу — я сам уничтожу единственное, что у меня осталось. Правду.