Ant Haus

— На семью Хэммик-Миньярдов, пожалуйста, — протянул Ники талон работнице. Эндрю едва дернулся. — И на Натаниэля Веснински. Девушка подняла глаза и не сразу приняла помятый в его руке талон — ей потребовалась пара секунд, чтобы сменить хмурость на натянутую улыбку и процедить: «конечно». Теперь казалось, будто все взгляды в центре питания направлены на него. Он мог почувствовать осуждение каждой пóрой, оно впитывалось грязью и оставалось гнить где-то внутри. Они молчали, пока забирали пакеты с провиантом, Аарон только буркнул что-то вроде: «его еду будешь тащить сам», но у Эндрю не осталось сил на ответ: не после целого часа обследования, а затем опроса, который больше напоминал допрос. Он навлек это на свою семью сам. Они тоже расплачивались за его грехи. — В следующий раз думай головой, прежде чем ввязываться во все это, — сказал Аарон, когда они пришли домой. — У тебя уже есть мое обещание. — Ты думаешь этого достаточно? — глаза, такие похожие на него, горели злостью, почти ненавистью. Аарон явно ощущал людское презрение ярче, чем Эндрю. — Нам обещали, что правда не вскроется, что виноватым будет только он, но каждая собака в центре здоровья теперь знает, кем является мой близнец. Предателем. Эндрю медленно раскладывал еду по полкам, пытаясь отогнать стойкое чувство вины, выедающее, словно кислота. Аарону было на что сердиться — он защищал их семью, когда этого не смог сделать Эндрю. Когда он самолично подписывал им приговор. Но взгляд Нила, навсегда впечатанный в карту памяти, говорил об обратном. Кто из них всех бóльшая жертва? Кто из них всех потерял все, даже не осознавая этого? Нож в его руке ощущался так правильно. — Ты не имеешь права так говорить. — Давайте все успокоимся, — прошелестел Ники за спиной, — пожалуйста. Часом позже он будет винить себя. Но сейчас слово, обозначающее просьбу и мольбу, резало больнее стали. — Не произноси его! Он обернулся с ножом в крепкой хватке, направляя его на кузена, — не осознающий реальность, не понимающий тяжести последствий, так и не научившийся на своих ошибках. Ники взвигнул, вытянув вперед руки в жесте защиты. — Ты больной, — прошептал Аарон, и Эндрю повернулся к нему. — Мы говорим тебе, что ты все испортил, а ты даже не можешь это принять. Ты понимаешь? Никто и никогда больше не будет относиться к нам нормально. И все из-за тебя… Нет. Это неправда. Это не так. Но он больше не мог обманывать себя, защищаясь бредом про уход за Нилом, будто он рано вышел на пенсию. Слишком рано для своих лет — это вина Эндрю. Аарон и Ники — вина Эндрю. Все, что происходило после — вина Эндрю. И этого всего стало вдруг так много для одного него. Земное притяжение стало слишком ощутимо, воздух будто уплотнился вокруг него в вакуум. — Это твоя вина, — выдавил он из себя, пусто глядя перед собой. — То, что с ним случилось, — твоя вина. Глаза напротив потухли так же быстро, как и зажглись. Эндрю знал: не в принятии — в разочаровании. В последнее время он слишком четко осознавал весь спектр негативных эмоций. — Не смей, — процедил Аарон сквозь зубы. Но это была даже не попытка переложить ответственность. Аарон делал то, что должен, то, в чем был свято уверен, когда Эндрю спотыкался на каждом камне, но по глупости продолжал идти. Это твоя вина, говорил он себе, каждый раз глядя Нилу в глаза цвета неба. Эндрю поднял опустошенный — потому что больше не мог впитывать больше и выбрал не впитывать ничего — взгляд на Аарона. Было жутко видеть напротив будто бы самого себя, но на самом деле лучшую свою версию. Ту, которая не боится. Ту, которая выбирает осознанно. И ту, которая разрушила его навсегда. — Ты прав, Аарон, — сказал он бесцветным голосом. — И ты теперь всегда будешь ненавидеть меня за это. А я буду ненавидеть тебя в ответ — за него. Потому что Аарон отдал приказ, а Эндрю нанес удар. Две идентичные стороны одной медали. Натаниэлю бы никогда не повезло остаться в своем уме. Выбор без выбора. Он ушел, спокойно положив нож в раковину, будто и не было ничего всего минуту назад. На улице его встретило небо, цветом в точности как глаза Нила.

• • • ✦ • • •

Пакеты сразу же упали на пол, когда он увидел пол кухни, усыпанный разбитой посудой с размазанными остатками еды. В последний раз он пугался так сильно, когда только увидел Нила — тогда ещё Натаниэля — месяц назад. — Нил? — голос дрожащий, тревожный. Он забыл, как дышать, пока аккуратно передвигал ногами, обходя осколки стекла, вглядываясь в каждый угол. Это маленький дом, Нил не мог спрятаться так хорошо. Только если он не ушел. Тихий шмыг носом недалеко заново запустил сердце Эндрю. Он пошел на звук и нашел Нила в шкафу, вжатого в стенки так сильно, словно он хотел слиться с интерьером. — Нил, — выдох звучал облегченно, но едва ли секунду: Нил плакал навзрыд мгновения назад, лицо его опухло, а пальцы хватались за предплечья в попытке уберечь тело от холода. У них никогда не было холодно. — Нил, иди сюда. Я принес еду. — Уходи, — заплакано и непонятно. Эндрю нахмурился, пытаясь различить слово, но явно не это заставило Нила начать кричать: — Уходи! Уходи отсюда! Ты бросил меня! Он не умел общаться с детьми. Натаниэль не был ребенком, но Нил — совсем другое. Эндрю поджал губы и сел рядом со шкафом, выдыхая. — Расскажи, что случилось. При необходимости он был готов ждать весь день. Нил шмыгал носом, скулил, стирал дорожки слез с щек, но спустя какое-то время заговорил. — Я не понял, как греть еду… — Ты мог съесть холодное, — докучливое «я же говорил» он не решился добавить. — Не понравилось? — Не понравилось, — согласился Нил. Этого стоило ожидать, наверное. — Мне было страшно. Ты ушел. Бросил меня. Он выполз из шкафа, но для того, чтобы ударить Эндрю в плечо. Слабо. Не получив реакции, он продолжил бить его кулаками, а затем снова разревелся. Он заслужил эту боль. Он заслужил намного больше. — Почему ты ушел? Почему ты не вернулся? Мне было одиноко… Мне было страшно! Эндрю взял в руки его запястья и притянул к себе, обнимая; плач, похожий на детский, утонул в его плече. Он не знал, кто из них дрожал больше. Все это начинало больше походить на кошмар наяву, который он не видел никогда, но понимал, что он когда-нибудь его догонит. Нил не менял одежду, он остался в позавчерашнем костюме для сна, грязь с заднего двора покрыла его пятнами. Нил не чистил зубы и не поел нормально, потому что не мог, и вряд ли был счастлив хотя бы секунду вчерашнего дня. Эндрю сжал его в объятиях сильнее, зарываясь пальцами в волосы, под стихающий плач. — Я здесь, я вернулся, я буду с тобой. Я с тобой, — шептал он все это время. Возможно, Нил ему даже верил. Он не подпускал его близко к осколкам, пусть вина и пронзала его насквозь от знания того, что Нил ничего не ел. На уборку кухни ушло минут пятнадцать, только после этого они позавтракали, но тишина больше не казалась успокаивающей. Нил все еще сидел опухший и не поднимал на него глаз. — Прости меня, — пробубнил он после завтрака, когда Эндрю взялся раскладывать еду. — Прости, пожалуйста. Это не должно было работать так. Нил постоянно говорил пожалуйста, сколько бы Эндрю не говорил, что ему не нравится это слово. Нил просто не запоминал. Но вчерашняя ссора, допрос, обследование — они давили на него, запечатывали в тело, будто в коробку. Воспоминания хлынули, как вода сквозь стены разрушенной дамбы. — Эн… дрю? Он не услышал сначала. Он скатился на пол, больно ударившись об угол столешницы, и сидел, воспроизводя прошлое, как старый фильм на пленке. Каждую улыбку Натаниэля, каждый его смех и тот поцелуй. И ни одного воспоминания, наполненного слезами, обидой и разочарованием: Эндрю просто не позволили его таким увидеть. Их отрезали друг от друга, отвязали, как канаты, распутали и положили рядом. Они были так близко, но им никогда не суждено дотянуться друг до друга. Эндрю только сейчас осознал, как несправедливо мало времени он провел с Натаниэлем. — Эн-дрю, — он вздрогнул, ощутив прикосновение к руке, и Нил испугался. Глаза снова были мокрыми, но теперь у них обоих. — Прости меня. Он взял себя в руки на удивление быстро. Он должен быть сильным за них двоих. Паническая атака отступила так же внезапно, как и пришла. — Все в порядке. Тебе не за что извиняться. Нил прижал подушечки пальцев к его коже под глазами, таким образом отмечая причину, и осторожно смахнул слезы с ресниц, вглядываясь синевой в лицо. — Но ты плачешь. Мне грустно, когда я плачу. — Мне не грустно, — улыбнулся Эндрю. — Я просто испугался за тебя. Все хорошо. Но Нил всё равно еще с минуту вглядывался в его глаза, обхватив лицо ладонями. Так легко было поверить, что он в своем уме, что он все помнит и тоже чувствует. Так легко было поверить, что он Натаниэль. — Я нашел того жучка, — прошептал он, словно боялся спугнуть момент. — Прочтешь? Конечно, Эндрю прочтет. Нил не умел читать. Они пролистали почти половину книги, когда Нил остановил, указав пальцем в изображение. — Это божья коровка. — Вчера их было уже три. Почему их становится все больше? — Они могут собираться в группы, чтобы защититься от хищников или на зимовку. Ещё вот, — он провел пальцем по тексту, и Нил проследил движение, — выделять феромоны, чтобы позвать других на еду. Может, они нашли что-то вкусное на заднем дворе. Нил впервые улыбнулся за этот день, а может, и за два. Они не выходили из дома весь день. Эндрю читал и объяснял, Нил слушал и спрашивал. К обеду все-таки поменяли одежду — Нил не издал ни звука против, — после него учились читать и писать. Голова гудела от событий, дом стал пыльным за несколько дней без уборки. — Покажи еще раз, пожалуйста, — Нил попросил показать, как пишется его имя. Эндрю прикрыл глаза на мгновение. — Мне не нравится это слово, — сказал он, хоть и понимал, что это бессмысленно. Уже стало привычкой. Нил понимающе кивнул и протянул лист. Только после ужина они вышли на задний двор. Становилось влажнее, ветер был слегка прохладным. Эндрю нахмурился: вечера никогда не были промозглыми и холодными. Он вернулся в дом за кофтой для Нила. Они смотрели на долину, мрачную и темную без солнечного света, смотрели на звезды и иногда друг на друга. Эндрю снова подумал о светлячках.