Ant Haus

Они никогда не говорили о своем будущем, потому что у них его не было. Были — взгляды, неловкие поцелуи, изучение друг друга, будто им не преподавали анатомию. Но это было изучение другого рода: улыбнется ли Натаниэль, если Эндрю возьмет его за руку? Если поцелует запястье? Если дотронется до щек? Он улыбался. Эндрю все еще не доверял ему полноценно, но ничего не мог сделать с той разрушительной тягой, которая вела его к дому Натаниэля. Мотыльки, кажется, тоже тянулись к огню, чтобы быть им съеденным — Эндрю не мог их осуждать. Они говорили о другом будущем — о том, которое было не суждено для них. — Мы договорились с Рене о браке через год, — нехотя поделился Эндрю, лежа на его коленях. Дома стояла спасительная прохлада. — И наши встречи прекратятся? Эндрю не думал, что будет в силах добровольно отказаться от Натаниэля. И вместе с тем кошмарны были даже мысли о том, что могло бы их разлучить. — Не знаю, — он вздохнул и спрятал нос в складках одежды. — У меня нет Рене. И в Центре не было никого похожего. Даже интересно, кого мне найдут. Эндрю не хотел об этом думать. Он схватил Натаниэля за плечо и наклонил к себе. Поцелуй вышел неуклюжим из-за неудобного расположения, но Натаниэль улыбался в него, и Эндрю слизывал эту улыбку языком. — Я не хочу никого, кроме тебя. — Нам нельзя. — Давай сбежим? Эндрю поднял взгляд. Ни один мотылек в сравнении с ним не был так глуп. Это было невыносимо — эти слова, сорвавшиеся так просто, будто не было ничего легче, чем покинуть деревню, Центр, человечество, семью. — Куда сбежим? — вместо этого спросил он, как будто уже был согласен на все что угодно. Натаниэль пожал плечами и провел пальцем по коже под его глазами. Всматриваясь, вчитываясь. Что он хотел прочесть? — Куда угодно. Только мы. Хочешь? — Хочу. Он не спросил, может ли он. А значит, Эндрю не соврал. Сбежать с Натаниэлем вместе — могло ли существовать предложение лучше? Но связи, цепляющие его к этому месту, как деревни, цепляющиеся к Центру, были слишком крепки. Как бы он не высмеивал концепт «семьи», они сделали свое дело хорошо. Эндрю мог бы сбежать от правительства, центра строительства и Рене. Но он никогда бы не сбежал от Аарона и Ники. Натаниэль больше не предлагал, будто именно это и прочел в его глазах, только убедился в их взаимном желании. Вместо этого он снова потянулся к губам Эндрю, так легко и непринужденно. Они не нарушали закон — они создавали собственный. Это было так честно — скрепляющая сделка. Эндрю никогда не думал, что его могут понимать так. Он видел себя в отражении неба, и это отражение выглядело намного счастливее, чем он. Руки были нежными и повсюду, дыхание горячим, но не обжигающим. Они сплелись так органично и естественно на этом диване, поменяв расположение. Как это могло быть запретным, как могло быть незаконным, если телу и голове было так хорошо? Натаниэль успокаивающе провел руками по спине, прижав к себе ближе. Прохлада дома больше не щекотала кожу, теперь Эндрю чувствовал, как мутнеет рассудок под многочисленными поцелуями в лицо. Они учились на ходу, осторожно ощупывали собственные границы: взгляд из-под опущенных ресниц как вопрос или предложение избавиться от футболки, влажный шепот на ухо, от которого Эндрю зарделся, первые аккуратные прикосновения к телу, ранее скрытому одеждой. Они боялись, но в этом страхе были по-сумасшедшему любопытны. — Хочешь..? — это было тихо, но красивый голос Натаниэля облекал все в обертку реальности, а это могло остудить его в мгновения. Незачем этому казаться реальным, это должно быть скрыто так глубоко, чтобы не добрался никто. Он не договорил: Эндрю хотел. Неважно что спрашивал Натаниэль, Эндрю хотел все, что тот мог ему предложить. Первое касание кожи под штанами ощущалось как ожог кипятком. Натаниэль дал ему привыкнуть, успокаивая беззаботным небом в собственных глазах; солнце пряталось за краями штор, но его улыбки было достаточно для ясной погоды. Последующее приводило одновременно в восторг и тревожность. Это было приятно, но не должно таковым быть. Почему оно запретно, если так хорошо? Все расплывалось перед глазами то ли от сокрушительных эмоций, то ли от парадоксальных вопросов, впивающихся в голову как иголки. Это было взаимно и так сокровенно нежно. Эндрю ещё долго будет воспроизводить лицо Натаниэля, вспыхивающее наслаждением в серости комнаты. — Я будто люблю тебя, знаешь, — что-то искрилось в его глазах, но Эндрю был слишком опьянен своим первым опытом. Их первым опытом. — Любви не существует, — сказал он, но Натаниэль посмотрел на него так, что Эндрю тут же засомневался. — Мы существуем. Он почти задохнулся в последующем за этим поцелуе. Эндрю не мог винить себя за неосторожность и невнимательность на обратном пути: тело ещё сохраняло отпечатки чужих губ и ладоней. Он почти не заметил конвой перед своим домом. — Эндрю Миньярд? — Что происходит? — взгляд метался между десятком полицейских, заполонивших двор, хмурым Аароном и заплаканным Ники. Слова больше не шли. — Я предупреждал, — сказал Аарон. — Ты выбрал не послушать. И руки, только недавно обнимавшие Натаниэля, сковали в наручники.