Ant Haus

Его разбудила боль. Щеку жгло, живот сводило в замершей судороге. Он попытался пошевелить пальцами и понял, что руки связаны за спиной, а сам он сидит на стуле. Когда боль отошла на задний план, он проморгался и огляделся: вокруг было темно и сыро, один человек стоял напротив него, в темной мантии и с густой до ключиц бородой, второй находился по правое плечо, но Эндрю было тяжело поворачивать голову, чтобы его разглядеть. — Эндрю Миньярд. Голос, казалось, проник в самый мозг. Он так долго ничего не видел и не слышал, что он показался ему оглушительным. Он не ответил, от него и не ждали. — Вы признаетесь в своих преступлениях? — Каких? Горло прошибло болью, будто острые когти вонзились ему в шею и сорвали трахею. — Вы обвиняетесь в измене против Центра, предательстве писаний и мужеложестве. Вы признаетесь в собственных преступлениях? Но он больше не мог ничего сказать. Каждое движение отзывалось прямо в голову, мутную и тяжелую. Зрение снова расфокусировалось, прямо перед тем, как ему в живот прилетел удар ногой. — Вы соглашались сбежать с Натаниэлем Веснински? Куда угодно. Только мы. Хочешь? Хочу. — Нет. — Вы разделяли с ним постель? Он промолчал. Следующий удар последовал в голову. — Вы были осведомлены, что он является сыном человека, поднявшего восстание? Он кивнул, но это не было ответом — теперь его ударили по щеке. Кольцо на пальце его палача рассекло скулу. — Устный ответ? — Да. — Вы признаетесь в своих преступлениях? Почему оно запретно, если так хорошо? Он не признался, но удара не произошло. Человек напротив тяжело вздохнул. Скрип по полу, вновь вздох — он опустился на стул. Кто его принес, Эндрю не видел: глаза опухли и отказывались открываться. — Где я? — каждое слово давалось с неимоверным трудом. — Вы находитесь в центре порядка. Это новый центр, ответственный за наказание тех, кто был обвинен по закону писаний. Ему ответили — это уже казалось мягким прикосновением милосердия. Он попытался разлепить веки, но лицо человека все равно размывалось. Возможно, из-за крови, но когда она успела затечь в глаза? — Где моя семья? — Мы задержали их до вынесения приговора. Пока что они в безопасности. Их жизни зависят от вас, Эндрю Миньярд. — Что… это значит? — Ваши родители до самой своей смерти трудились во благо Центра, и Центр это помнит. Ваша семья ни разу не показывала себя с плохой стороны, за исключением результатов обследования, ваших и вашего кузена Николаса Хэммика. — Эндрю не понял, что это значит, но ничего не сказал. — Центру нужны такие люди, как вы. Однако наказание должно произойти так или иначе. Результаты, наказание, преступления. От боли голова кружилась и отказывалась соображать. Он снова проморгался, но сделал этим только хуже: силуэт человека стал еще более размытым. Из-за отсутствия картинки голос казался его собственным, когда прозвучали следующие слова: — Натаниэль или ваша семья, Эндрю Миньярд? Он ничего не понимал. Это все сон, это неправда, это не может быть правдой. — Что?.. Человек снова вздохнул — влажное дыхание дотронулось до щеки Эндрю, — а затем придвинулся ближе на стуле, заглядывая в его заплывшие глаза. С какой-то эмоцией. — Ты хороший парень, Эндрю Миньярд. И Центр готов простить тебя в первый и последний раз. Скажи, что это все Веснински, подпиши нужные бумаги, и ты будешь свободен. Он никогда не будет свободен. — Что, если нет? — сил не было, чтобы добавить в голос холода или стали, но он попытался. — Тогда пострадаете вы все: и Веснински, и ты, и брат твой, и кузен. — Выбор без выбора. Вот так подавляются восстания. Эндрю сглотнул, игнорируя резкую пронзившую его боль в гортани. — У тебя ведь все впереди, столько еще лет ты можешь служить Центру. И жениться тебе уже скоро. Как ее зовут? Рене Уокер? Хорошая жена выйдет из нее. Не порть жизнь себе и своим близким, Эндрю Миньярд. Он не мог. Это все какая-то шутка. Человек увидел сомнение на его лице и поэтому сделал знак палачу. Голову Эндрю задрали, и теперь он смотрел на маленькую лампочку в потолке, постоянно моргая от интенсивности света. — Я поясню, если ты не понял. Наказаны будут либо все, либо только он. — Я понял, — хрипло выдавил Эндрю. — Но вы не убьете всех. Слишком грязно. Ему усмехнулись. — Кто говорит про убийства? Почему-то все внутри похолодело после этих слов. Может ли быть что-то хуже смерти? — Веснински все равно тебе не сдался, он следил за тобой. Обследование показало процент твоей гомосексуальности. Он должен был просто проверить. Воздух внезапно потяжелел в легких, голова закружилась от частоты вдохов-выдохов. — Нет. Это неправда. Что за глупости? Обследование, процент гомосексуальности? Это невозможно. Натаниэль не мог. — Это из-за него ты здесь. Из-за него твоя семья в опасности. У тебя нет причин не доверять мне. Мы ведь семья. Сколько лжи было в его словах? — Подумай над этим хорошенько, Эндрю Миньярд. У тебя для этого целая ночь. Как только дверь за ними закрылась, он вновь пошевелил пальцами. Прислушался к ощущениям в теле, попытался оценить повреждения и ситуацию в целом, но все было тщетно: он мог думать только о Натаниэле и потенциальном количестве лжи в его словах. Врал ли он тогда? Я будто люблю тебя, знаешь. Глаза были искренними и ясными, улыбка стиралась под натиском губ Эндрю. Может, слова его были ложью, но тело не врало никогда. Аарон был прав. Натаниэлю никогда нельзя было доверять. Поцелуешь на ночь? Он не знал, сколько провел времени в том подвале. Часов не было, даже вода не капала, лишь лампочка освещала маленький промежуток пространства. Ему сказали ночь, но сколько она длится? Он не знал, когда в последний раз ел и видел солнце, горло пересохло, запах сырости и рассеянный свет постепенно сводил с ума. В какой-то момент он прогрыз себе губу до крови, еще позже разодрал в мясо кутикулу на большом пальце. Мысли путались все равно, как бы сильно он ни старался развязать этот клубок неумелыми пальцами, и затем все свелось к обычному желанию быть. Наказаны будут либо все, либо только он. Выбор без выбора. Время дали не для размышлений, это была его личная пытка, и он сдался. Когда двери открылись в следующий раз, он прохрипел свой ответ еще до того, как человек в черной мантии встал напротив него. — Я согласен. — Очень хорошо. — Он отметил что-то в бумагах на планшете и кивнул палачу за спиной Эндрю. Дверь вновь скрипнула — бить больше не будут. — Что с ним будет? — Натаниэль Веснински еще может послужить Центру. Ему проведут процедуру стирания личности. Он не будет помнить вас, возможно, и себя не вспомнит, кто знает. — Вы же должны знать, — процедил он сквозь зубы. Дышать получалось только рвано. — Он будет первым таким, — пожал плечами человек. — Дайте мне его увидеть. — Нет. — Пожалуйста. Я сделаю все что угодно, просто одна встреча на пару минут, — слова посыпались из него, и он сам удивился быстроте своей речи, но он должен знать ответ. Он должен знать, врал ли тогда Натаниэль. Я будто люблю тебя, знаешь. — Не положено. — Пожалуйста, дайте его увидеть, пожалуйста, все что угодно. — Мы здесь закончили, вернемся, когда он придет в себя, — он прошагал мимо Эндрю, даже не взглянув в его сторону, не сказав, сколько ему еще здесь сидеть. Он не выдержит больше ни одной секунды в этом подвале без ответа. — Пожалуйста! — удалось прокричать, но дверь за спиной уже закрылась. — Я прошу, всего одна встреча. Холод настиг внезапно, сначала коснувшись кончиков пальцев, затем, осмелев, пробрался сразу под одежду. Эндрю кричал и вырывался, веревка натирала запястья, а горло саднило, но разум отказывался принимать очевидное. — Пожалуйста! Последний раз, когда он видел Натаниэля, был в его доме. Он был мягким и податливым в его руках и отвечал на самые смелые поцелуи. — Пожалуйста. Он задыхался, истерика выливалась из него через каждую пору. Он терял самого себя в этой избыточной боли, ее было так много, она просачивалась через него. — Пожалуйста… Голос сорвался на шепот, затем вовсе затих. Губы продолжали открываться, но теперь беззвучно. Как бы сильно Эндрю ни пытался кричать, говорить, мышцы ослабли. Он заметил только сейчас, что больше не сидит на стуле, а лежит на полу. Может, поэтому ему было так холодно. Пожалуйста. Он обещал Натаниэлю когда-то… Что он обещал? Не имеет значения, он не сдержал его все равно. Память никогда его не подводила и была опорой, но всякий раз когда он тянул руки к этому воспоминанию, оно развеивалось по ветру, превращаясь в ничто. Натаниэль теперь тоже ничто. Когда сон наконец нашел его, ему мерещились теплые мягкие губы на лбу и его собственных губах. Поцелуешь на ночь? Но никто ему не ответил.

• • • ✦ • • •

Его отпустили на следующий день. В подвале он провел их два, какое-то время находясь без сознания. В самом центре порядка медсестра обработала ссадины и раны, нанесенные и палачом, и им самим, глаза открывались, и он видел осуждение на всех лицах проходящих мимо него людей, но его мало это волновало. Голос не вернулся. Ники и Аарон пришли часом позже, живые и невредимые. — Эндрю, — Ники обнял его и расплакался на его плече, но у Эндрю не было никаких сил ответить взаимностью. Взгляд, похожий на его, прожигал в нем дыру; Аарон смотрел, в трех метрах от него, сложив руки в замок. — Правильный выбор, — сказал он. Эндрю впервые был рад, что не мог ему ответить. — Дай мне слово, что больше никто не потревожит нашу семью. Ты женишься на Рене, я на Кейтлин, и Ники тоже кого-то найдут. И больше никого. Аарон смотрел на него, ожидая слов. Может, он не знал, что в бессмысленной борьбе за правду Эндрю потерял голос. Он кивнул и протянул ему ладонь для рукопожатия, несмотря на то, что Ники все еще плакался ему в плечо. Он знал, это было его последнее обещание. Возможно, пока он не вспомнит, что пообещал Натаниэлю. Они вышли втроем под жар солнечных лучей, которые тут же ослепили привыкшие к тьме глаза Эндрю. Когда он проморгался, поднял взгляд в небо. Оно было чистым, ясным и голубым, как глаза Натаниэля.