Без права на ошибку

      Спустя более полугода службы у Первого маршала Ричард думал, что узнал его хоть немного. Сейчас на поле битвы Рокэ был на своём месте: стратег, ведущий огромную армию вперёд, полководец, размышляющий над очередным маневром.       Это была его жизнь: он не боялся ни пуль, ни пороха, ни крови. Ричарду казалось, что он хорошо знал человека, которому служит. Но этот день стал для него изломным.       Сегодня Рокэ приказал казнить Оскара, по вине которого едва не погибло три сотни солдат. Ошибка в стратегии, едва не повлекшая за собой гору трупов.        — Эр Рокэ! — От волнения Ричард забыл и о том, что Алву следует называть монсеньором, и о том, что приказы Проэмперадора не обсуждаются. — Это несправедливо. За что?!        — За пренебрежение приказом, которое могло повлечь фатальные последствия, — соизволил пояснить Ворон, — думаю, мы остановимся именно на этой формулировке.        — Но не повлекло же, — прошептал совершенно раздавленный Дик.        — Если б повлекло, расстрелять следовало меня.       Алва отвернулся. Разговор был окончен. По крайней мере силы продолжать у Дика не было, у него вообще не было сил ни на что. О какой справедливости вообще могла идти речь в разговоре о непобедимом Рокэ Алве? Он пойдет по головам, желая достичь своей цели во что бы то ни стало.        Приказ казнить Оскара Феншо до сих пор гремел в ушах. И это было так неправильно! Сона, грациозно ступая копытами по пожухлой траве, продолжала идти рядом с Моро, светило солнце, впереди по желтеющей траве скользили, постепенно укорачиваясь, тени двух всадников. Где-то вдалеке текла Рассанна, а в лагере ждали их возвращения. Первый бой закончился победой, но что будет дальше? Разве может теперь, с приказом о казни, быть и у Ричарда какое-то там эфемерное «дальше», зная, что у Оскара его уж точно не будет?       То, что было дальше, Ричард слышал, будто сквозь толщу воды: голова отказывалась работать. Кажется, многие спорили на счет этого решения: епископ Бонифаций упрекнул Рокэ за то, что его не разбудили для вразумления разбойников. Рокэ объяснил, что им пришлось двигаться быстро и тихо, а епископ крепко спал.       Когда же Бонифаций, выпив из фляги, спросил о шуме битвы, Рокэ попросил, в присущей ему манере, его исповедовать приговоренного к смерти.       — Я согласен, что молодой Феншо виноват. Он ослушался приказа, чуть не погубил пошедших за ним людей и не погиб сам, но намерения у него были самые добрые. Молодость горяча, он устал от бездействия, ему хотелось подвигов. Кроме того, за ним охотно идут люди и со временем…       — Если б люди за ним не шли, — холодно заметил Рокэ, — еще можно было бы раздумывать, но они идут. Если Оскара Феншо сегодня не расстрелять, он «со временем» заведет в ловушку не роту, а армию. Тогда поздно будет думать.       Рациональное зерно в его мысли было понятно даже Ричарду: теперь уже он не мог сказать, что это было несправедливо. У каждого солдата той роты тоже есть свои семьи, планы на будущее, мечты и чаяния, в конце-то концов. Три сотни человек могли погибнуть из-за одного неверного решения!       — Рокэ, — Эмиль Савиньяк откровенно волновался, — нельзя же так… Вы же сами все затеяли. Раззадорили этого дурака, встали у этого клятого оврага, вы ведь знали, что он в него сунется… Вы сделали из Феншо… Сделали…        — Подсадного поросенка, — подсказал Проэмперадор. — Да, сделал и поймал, кого хотел. Ну и что?        — Это бесчестно! — вздохнул Вейзель. — Своими руками толкнуть человека на ошибочный путь и его же за это наказать.        — Пусть не подталкивается, — ответил Рокэ до боли цинично и расчетливо флегматично. И это, в свою очередь, не могло не ужасать своей правдивостью.       Решение было принято и не подлежало обжалованию. Любой проступок должен иметь наказание, только вот были ли они соизмеримы? Кто знает… Раньше Ричард не стал бы сомневаться, но теперь, подумав о всех тех солдатах, что могли умереть сегодня, уже не знал правильного ответа. ***       — Я надеялся, что ты зайдешь, — Оскар довольно удачно изобразил улыбку, лишь завидев входящего к нему в «камеру» Ричарда, — выпьешь?        — Если угостишь. — Дик тоже попытался улыбнуться. Вышло довольно паршиво. И зачем только строить мину при плохой игре?        — Угощу.        Феншо потянулся к стакану — но неудачно, тот покатился по походному столику и свалился на земляной пол, но не разбился. Поминая Леворукого и как-то долго разбираясь с укатившимся стаканом, Феншо, повернувшись к Ричарду боком, наконец вновь поставил оба стакана рядом, и, перекрывая Ричарду обзор на импровизированный стол, щедро плеснул в оба стакана « Дурной крови».       — Вино неплохое. Для похорон сойдет, — хмыкнул себе под нос Оскар.       — Оскар, — выкрикнул Ричард, — не говори так! Ничего с тобой не будет, Ворон шутит.       — Нет, — покачал головой Оскар, — он хочет меня убить, и он убьет. Только вот я тоже знаю о его слабостях, я отомщу. — Молодой мужчина — всего на лет семь старше самого Ричарда — рассматривал вино сквозь грани стакана.       — А, гори все закатным пламенем! Давай выпьем, Ричард Окделл. За тебя и твою будущую жизнь. Живи и будь счастлив. Возьми у жизни то, что не забрал я. Возможно, хотя бы благодаря тебе Первый маршал поймет, что важны не только войны.       — Я хотел пригласить тебя в Надор, — пробормотал Ричард, чувствуя, как тепло разливается по телу, оседая в животе.       — Не судьба. — Оскар тоже залпом опорожнил стакан, хотел налить еще, но передумал. — Не хочу умирать пьяным, это трусость. Проклятье, скорей бы!       Они почти не говорили. Оскар больше не пил, лишь смотрел на бутыль, а Ричард составил ему компанию в тихой, может и своевременной скорби.        — Я попробую его уговорить. Савиньяки тоже, да и епископ, — пробормотал Ричард, — слышишь, мы вместе сможем уговорить. Должны суметь. В общем… — Ричарду было крайне неловко, отчего-то очень хотелось увидеть самого Рокэ Алву, то ли высказать тому всё, что он о нём думает, то ли…       — Попробуй, — кивнул Оскар, провожая Ричарда и думая о чем-то своём. ***        Сам не помня, как именно, Ричард дошел на военной палатки своего эра. Он обязан был отчитаться о том, что вернулся. Должен был доложить о состоянии Оскара — ладно, не должен, просто поначалу хотел уколоть этим Рокэ, а затем передумал. В любом случае, находясь на службе, он был обязан быть подле своего эра. А сейчас почему-то мысли его были направлены отнюдь не в том направлении: он думал не о том, правильно ли поступил Рокэ, не о солдатах и их семьях, а о том, как выглядел его эр, отдавая приказ. Мужественный, волевой, сильный. Ричард вспоминал о том, как выглядели синие, как море, глаза его эра, и не мог заставить себя не думать об этом.        — Что с Вами, юноша? — неожиданно, как гром среди ясного неба, послышался вопрос Рокэ, сидящего, как оказалось. За столом в паре метров от Ричарда.       — Здесь немно-о-го душно, монсе-сень-ор, выговорил-таки Ричард, ощущая легкое головокружение.       Услышав столь сбивчивую речь своего оруженосца, Рокэ отвлекся от изучения карт местности и подошел к юноше, чьи щеки пылали румянцем.       — Компания Оскара Вас так «вдохновила», стало быть, — осмотрев немного пьяного оруженосца, констатировал Рокэ, заметив возвышенность в том месте, где, по обыкновению, той быть не должно. — И отчего же Вы пришли ко мне, а не в объятия любой из обозных шлюх у застенок нашего лагеря? Любая из них обласкала бы Вас не раздумывая.       Не до конца понимая, о чем идет речь, но чувствуя, что в паху отчего-то стало тесно, Ричард с ужасом отметил, что испытывает вожделение. И к кому? К собственному эру!       — Это не, я не, Вы же… — пролепетал Ричард, испытывая жгучий стыд и откровенное желание достичь разрядки: потереться бы сейчас хоть немного о ткани штанов. Что угодно, лишь бы поскорее унять этот жар.       — Что Вы пили, Ричард? — строго поинтересовался Рокэ.       — «Ду-у-рную кровь», мо-монсень-ор, — пролепетал юноша, сгорая от стыда.       — Она была слаще обычного, или горчила, — кажется, в голосе Рокэ слышалась тревога.        — Слаще.