The Red Death

Повенчанное со смертью и ею же отпетое сознание оказалось раздражающе вырвано из забвения. Безвольное, породнившееся небытие было встревожено громом. Вслед ему взревело многоголосое эхо, звучавшее словно раскол небес для того, кто провёл почти что вечность, убаюканный в абсолютном беззвучии. Скрип в ушах прорезал тишину, как Вэй Усяню казалось, проглотившую его ещё больше, чем десятилетия с лишним назад, вдарив по вискам с отчаянным усердием. Спустя полную пустоты задержку, опять послышался гром. Сердце, как оказалось, трепещущее где-то внизу гортани, наконец-то вывело Вэй Усяня изнутри наружу, вынудив дрогнуть. Нахмурился, с усилием втянул воздух, вновь открыл веки. Блядь. Помимо всеобъемлющей боли, громкое наличие которой не сразу дошло до Вэй Ина, мутные от вынужденного возвращения в круговорот жизни глаза непонимающе округлились, сменившись в выражении искренним недоумением. Вокруг него — работа откровенного безумца. Громоздкая, созданная неоправданным рвением и фанатичными усилиями, провонявшая гнилью и смесью крови, в которой он утоп вымоченными до нитки коленями. Не успевший спохватиться разум был расколот неприятным открытием. Вернее, обнаруженным вокруг прогнившим насквозь сараем, явно не выдерживающим напора шторма, каким-то чудом сохранив рабочего вида символы и системы кругов, начертанные артериальной кровью, судя по глубоким порезам на запястьях. Антураж незаурядный в своей гадости. Балки, и те прогнившие, противно трещат под очередным потоком ветра, а крыша, и без того зрелище жалкое, даже не притворяется способной защищать от осадков. Его руки почти бессильны и по локоть в крови, но он старается управиться ими, чтобы не лежать пластом на мокром камне, ритуальные узоры которого уже начало размывать пробившейся холодной водой. Усевшись и опять осмотрев пространство своего возвращения, лучше не стало. Гадкий сарай гадким сараем быть не перестал, а большинство принадлежностей, сотворивших преступление против законов мироздания, уже были либо размочены в состояние влажной грязи, либо были немыслимыми в своей, к удивлению, рабочей неуклюжести. Над головой с тихим стоном оборвалась последняя нить, держащая верёвку с исписанными талисманами, заставив опасть и их, подтверждая всю хрупкость и невероятную везучесть конструкции, сумевшей выдернуть его из мертвецов. Воздух был тяжёлым, зловонным, с оттенком сладкой гнили и пропитавшимся старым порохом, что годами впитывался в дерево старинных гробов. Вэй Усянь криво поморщился, слабой ладонью нащупав край ткани, в которую был завёрнут целиком. Пончо на нём — его собственное, слабое подражание прошлому заштопанному великолепию, растерзано в некоторое количество тряпья, соединённых между собой одной силой воли владельца этого предмета одежды. Под пончо не нащупывалось привычного вооружения. Уродского вида револьвер-смертник с забитым нагаром стволом и — в довершение всего — единственной пулей в каморе, которую он высмотрел после прокручивания ржавого барабана на полувзводе. Латунная, странная в своей замысловатости гильза с покрытием из чёрной патины искоса смотрит на Вэй Усяня с немым укором. А ещё пара смятых, исписанных поверх сыромятной кожи свёртков подшитых алой нитью, набитых рассыпчатой чёрной трухой и накрепко закреплённых серебристыми рычажком зажима в виде массивной скобы. Большой палец нащупал печать из воска на одном из свёртков, но ощупь которой легко угадывались символы, означающие то ли «Спор с конём», то ли «Договор с духовным зверем». Больше походило на издевательство над треснувшим после износа трензелем. Не совсем ужасный исход, всего-то пара оккультных вещиц и почти бесполезный кусок железа, но остаться даже без какого-никакого, хоть перекошенного ножа на портупее означало почти полную беспомощность перед лицом любого, кому не будет плевать на доходягу в рваном пыльнике. Вскинув голову, Вэй Усянь уставился в окно, раму которого терзал ветер. Не виднелось ни манящих горизонтов, ни спасительного укрытия в холмах — всего-то лишь пьяная ночь в захолустном скотоводческом городке, чьё название напрочь вылетело из его и без этого перегруженной памяти. Какой… Идиотский выбор места для вытаскивания его душонки из забвения. Пора было бы двигать ноги. Оказаться распятым первым попавшимся проходимцем было бы до смеха трагично даже для крайней отбитости и нынешней многолетней погребённости во мраке и тайне почившей Алой Смерти. Размышления были недолгими и вымученными. Одно было ясно, личину ему не сменили, а значит, риски для Вэй Усяня, плакаты о розыске которого вряд ли смогли затеряться уж слишком глубоко, оставались высоки. Схватившись за первую попавшуюся доску, тело с неохотой поддалось. Занозы были обеспечены, но не плевать ли на них. На полувздохе Вэй Усянь вытворил себя прямиком в обитель грома. Мир встретил его брызгами воды на голову и разбушевавшейся куда хуже погодой, загоняя малочисленных ночных зевак поукромнее под навесы, первым замеченным им представителем которых была средних размеров крапчато-голубая охотничья собачонка, забившаяся под деревянную веранду, даже не поднявшая морды на вылезшего под промозглый ливень призрака. Но даже так, без прямого зрительного контакта, тело Вэй Усяня пробило неприятным ознобом застарелого страха, заставившего его как можно шустрее юркнуть за ближайший угол и миновать дремлющую угрозу. Он шёл, насколько ему позволяли ноги, не в силах ощутить явно присутствующей хромоты и шаткости в походке. Потупившись по сторонам, Вэй Усянь накинул свободную ткань высокой горловины пончо на голову, чтобы не походить на совсем уж сумасшедшего сумасброда, которого уж точно надо словить и выпотрошить вот прямо сейчас посреди полуночной и утопающей в размокшей грунтовой дороге улице. План был прост и немыслим одновременно: добраться до места и до людей, которые бы пожелали выпустить ему кишки лишь в силу доброй семейной традиции, как вернувшемуся из преисподней блудному сыну. Затеряться в толпе было бы самым чудесным из пречудеснейших чудес, если бы не полное отсутствие какого-то скопления, что могло худо-бедно и сойти за толпу. Разве что, одним из живых постоянств в этом погодном извержении была пара безлюдных телег с запряжённым тяжеловозами, стоявшими вблизи здания с вывеской «Станция Валентайн, все направления север-юг». Понимание того, в каком городе он находится, едва ли облегчило груз всего происходящего. Значит, безумец, принёсший себя в жертву. В Валентайне, значит. В сарае, чтоб его, расположенном в чуть ли большем расстоянии чем сотня ярдов от городской церкви и тем более, едва поодаль через дорогу до здания шерифа! Черти бы его прибрали! Примкнув к обочине и начав движение мимо редких фонарных столбов, Вэй Усянь приостановился. У дальнего поворота дороги появился всадник, рысью гонящий клячу с опущенной мордой и без оглядки проехал вперёд, даже не покосившись на чудаковатого вида странника. Проследив за этим странным, в совершенно неподходящую погоду странствием, Вэй Усяню представилась главная улица города Валентайн, взмокшая и гротескная в своём великолепии. Миновав грузовой склад и мелкий салун без единой души снаружи, фигура в пончо примкнула в пространство под навесом здания в тусклой голубой краске. На противоположной стороне, с глубоким чувством неприязни Вэй Усянь мельком осмотрел офис местного шерифа со смазанной тенью от пижона в ещё больше неподходящем по погоде белом костюме, что примкнул к опорной стене под верандой. В глаза лишь бросился отсвет от серебристого значка шерифа, показавшийся при очередном ударе молнии. Большего высмотреть не смог из-за водяной пыли. Вынужденно скосив под искренне прячущегося от осадков проходимца, Вэй Усянь проглотил подкатившую к горлу тошноту. Одна неудача неудачнее другой. Осторожно, стараясь не спугнуть сон газетчика, задремавшего на скамье со стопкой бумаг под мышкой, задушевно проклиная свои хлопающие кожаные сапоги, Вэй Усянь прокрадывается мимо. На веранде заполненного шумом салуна, выглядящем наиболее солидно после того шаткого брата-близнеца возле склада, опираясь о стену находятся двое мужчин, запирая между собой почти ощутимый гул из многолюдного помещения. Успешно перебежав через дорогу после проехавшего дилижанса и закончив лавирование меж деревянных бочек и коновязей, Вэй Усянь замедляет ход в пространстве между домами. Свет здесь дарован одной лишь керосиновой лампой, одиноко подвешенной на потолочную балку пристройки. Слева гремит виртуоз на пианино, звучание которого кажется противно громким, вынуждая побыстрее пройти подальше. Судьба, подумалось ему, была хоть в кои-то веки благосклонна. А злой рок, решивший спугнуть Вэй Усяня до полусмерти отчётливым хлюпаньем сапог по грязи, да вот не его сапог вовсе, обрушился обухом по натянутым нервам юноши. — Стой там, где стоишь, — твёрдый, ледяной мужской голос, с даже слишком глубоким баритоном чем ожидалось, раздался позади. Он разом отрезал великолепный — а главное, тихий — побег, вынуждая действительно замереть в полушаге. В сопровождении голосу навострённым слухом Вэй Усяня был отчётливо услышан характерный щёлкающий звук взведённого курка револьвера, за которым последовал металлический лязг провернувшегося барабана. Не ржавого и полудохлого, как у него на поясе, а добротный звон стали, о которой явно заботятся. В пару мгновений прошлые планы, полные мутности и расплывчатости громоздкого пробуждения, сменились отчаянным выбросом адреналина, требовавшем рвануть с места и бежать. Руководствуется Вэй Усянь одним лишь своим опытом, который не выбила даже смерть, благородно и в строгих порциях возвращая ему память на изломанном блюдечке. От того чтобы не получить порохом в пятки, или же сразу на поражение в туловище, его может уберечь противных масштабов шторм. Порох в каморе револьвера имеет слабость размокать в бесполезную кашицу от влаги, ливень с ветром ограничит видимость и меткость, а ему останется лишь подбросить монетку на ставку в цену своей едва возвратившейся головы на плечах. Вэй Усянь рывком вырвался под дождь. Даже не обернулся, чтобы лицезреть мужчину настигшего его врасплох, не обратив внимания и на слетевшую с головы ткань. Длинные волосы цвета вороного крыла, даже будучи укрытыми большую часть времени промокли и взметнулись, обнажив алую ленту, безобразно вплетённую у корней. Резкий окрик «Стой!» разбился о спину Вэй Усяня и был проигнорирован с той же вольностью, с которой развевались края пыльника за удирающем юношей. Для того, кто явно набрал ходу вслед за ним должно было быть видно, будто беглец перебирает кобуру под пончо, желая достать оружие, что было бы самым логичным исходом для бандита, которого настигли в самый неподходящий момент. Земля, смешанная с мокрой травой под ногами гадкое месиво, совершенно не предполагающая рьяного бега. Захлёбывая её носками сапог, Вэй Усянь упрямо несётся против дуновений. Вдоволь отхватив брызг воды в лицо, он понимает, что движется подозрительно вверх. Бег в гору с проваливающейся грязью под ногами получился бы слабым зрелищем, если бы не свирепствующая тяжесть в голове, главенствующая над разумом преследуемого, пресекающее любое промедление из-за чрезвычайной опасности. Дыхание сбилось наравне с сердцем, тяжело отбивающем истеричный ритм в груди. Вэй Ин дал дёру чуть сильнее, как только возвышенность была преодолена и перетекла в обозримый склон, что вёл прямо к обрыву каньон. Но даже едва заметная прибавка в скорости не дала Вэй Усяню форы, как и не удалось сообразить успешного отрыва и манёвра. Ему оставалось лишь безумно, сломя голову, продолжать бежать, отсчитывая задней мыслью приближающиеся чавканья обуви позади. Обрыв был огромной отвесной скалой и уходящим чётко вниз каньоном. Далеко в низине, бурным течением прокладывала себе путь река Дакота, взбушевавшаяся под порывами ветров. Выглядит будто сама иллюстрация к заключению: «Смерть, случившаяся в результате размозжения тела об скалы; труп унесло течением». Затылком улавливая тянущиеся к шкирке руки, Вэй Усянь выполняет плохо отточенный манёвр, пресекая собственное изъятие из пасти неминуемой опасности. Исполняя крайней шаткости пируэт, спиной склоняясь к обрыву, Вэй Усяню наконец-то удаётся на недолгое время лицом к лицу столкнуться со своим гонителем. Шериф, та самая тень с белыми строгими одёжками отпетых законников, левой рукой держащий шляпу, а правой во всё такой же полной беспристрастии и явно отточенного профессионализма, но, увы, неудачной попытке вытянуть Вэй Усяня не за шкирку, так за грудки. Хотя, должно быть, ему бы стоило уже прострелить бедро наглому оборванцу вместо удерживания головного убора. Кто бы его разобрал. С полным напускного отчаяния жестом Вэй Усянь вскидывает руки со сжатыми ладонями из-под пончо и отскакивает от края, не заимев возможности рассмотреть лица, что было скрыто хлещущей водой и тенью шляпы. Одни лишь чёрной длины пряди у головы человека, оставшегося на краю были подхвачены ветром. Проносясь вниз вместе с дождевыми каплями, Вэй Усянь столкнувшийся с ощущением пустоты в желудке от свободного падения и его последующего сворачивания в тугой тошнотворный узел, не издаёт ни звука. Высота каньона, охватывающая собой почти пятую часть мили, промелькнула едва ли больше чем за пару поспешных вдохов-выдохов. До дна долетел не крик. Уже приевшийся непрерывный низкий рокот был прерван тяжёлым хлопком, сопровождённый шелестом и противным хрустом. Звук, больше похожий на лопнувший исполинских размеров бурдюк из кожи, пару раз оттолкнулся эхом от стен каньона. Последним завис остаточный железный звон — словно кто-то выронил одну звонкую гильзу, что тут же укатилась в бурные воды. С высоты стоявшего на прежнем месте шерифа, на камнях виднеется смутное очертание чернеющего в тьме тела, словно разбившийся в труху мешок с гарью, над которым разверзся всполох копоти, тут же опомнившийся и унёсшийся по ветру дальше с оборванными кусками обугленной обёрточной бумаги. Склонённая вниз голова мужчины на вышине была ровно направлена к точке падения. Ладонь в белой перчатке, всё ещё держащая тулью шляпы с белоснежной лентой, что была обшита голубой нитью, дрогнула. Медленно опустившись, вжав головной убор в грудь возле тяжело бьющего по рёбрам сердца, длинные пальцы излишне сжали донышко шляпы, оставив пару вмятин. Высматривая то, как свирепые волны с кипящей пеной омывают берега, слизав с гранита последний намёк на безжизненное месиво и присвоив его в своё течение, тонкие губы с ледяной выдержкой сомкнулись единой линией. В радужках шерифа плескалось жидкое солнце, запертое в оправе густых ресниц и напряжённых в своём беспристрастии бровей. Грохнувший раскат, осветивший долину на миг, обесценил заведомо неудачное рвение спуститься и осмотреть тело. Или то, что могло остаться от исключительно полного безумия трюка этого паршивца.