The Red Death

Взорвавшийся изнутри жар проглотил его, прежде чем выплюнуть с удвоенной силой. Грохот ударил в уши, когда Вэй Усяня вышвырнуло на груду костей и землю, надёжно спрятанную от мира космами множества сосен. С левой стороны валуны громоздились в подобие скалы, о которую разбивались мириады снежинок. Холод обдал Вэй Усяня с правой стороны, вступая в бой с лихорадкой, вызванной не столько скоропостижным выбросом чёрной желчи, сколько осевшим в лёгких кровавым свинцом. Своеобразного вида постамент перед дезориентированным Вэй Усянем больше походил на ныне разгромленное надгробие. Серебряные монеты под слоем застывшего воска выглядели совсем почерневшими, а скрутки с перечной мятой наполовину рассыпались и унеслись ветром. Уж точно надгробие, что было скрупулёзно увенчано громоздким черепом оленя, в итоге покосившимся от неудачного приземления, издало последний выдох расплётшейся алой нитью, державшей несколько талисманов. Будь самоубийственный фокус менее удачливым, то буйная голова уже была бы проткнута этими самыми рогами, или, того хуже, раздавлена о камень, куда вся погребальная конструкция и крепилась. Едва придя в себя, Алую Смерть неприятно осаживает ощутившаяся предельная физическая немощь. Мнимый холод, не ушедший даже после обжигающей вспышки заклинания, уполз куда-то ещё глубже, оседая сладковатой гнилью. В рёбрах чувствовался слом, остро защемляя и мешая дышать. В ушах стоял гул, нос улавливал ноты серы, явно не присутствующей поблизости. Слабость, на краю лезвия которой он балансировал, хамски игнорируя истощение, пыталась колотить его куда сможет. Если он позволит себе буйствовать подобным образом ещё раз, то отправится к праотцам на загробное пьянство быстрее, чем ещё одна дождевая капля испортит идеальную ткань костюма почти словившего его шерифа. По крайней мере, он всё ещё жив. И выиграл немного времени. Осадок того, что он только что кубарем вылетел из пекла не позволяет ему продрогнуть в первые минуты нахождения в окружении бесконечных, хмурящихся снежных пейзажей, как и не позволял ослабеть. Подобрав вылетевший из пояса револьвер, пальцы Вэй Усяня нащупывают выпавший патрон. Тот самый, единственный вообще присутствующий в барабане. Попав обратно в руки, эта гильза показалась ещё более громоздкой и лёгкой. Она представляет собой явно не боевой и, тем более, не охотничий снаряд, чья рубашка будто бы выточена из кости, готовой разлететься при ещё одном малейшем ударе о камень. Определённо его давняя работа. Какая любимая мерзость. Чёрная патина, осыпавшаяся на месте выгравированной надписи «Кровные узы», не слишком выдержала тягот этих бренных земель. Засмотревшись на отсутствующий металлический поражающий элемент, до Вэй Усяня наконец-то дошло. Сигнальная пуля. Это сокровище не было предназначено для боя: оно нужно для того, чтобы напомнить ближайшему горемыке с кровью семьи Цзян в венах, что особо буйные мертвецы имеют свойство в исключительном случае напоминать о себе. Сосредоточенно сощурившись, Вэй Усянь оглянулся, прикидывая шансы, и украдкой загнал патрон в камору. Плоть, ложно принятая им промёрзшей землёй, неожиданно пришла в движение. С глубинным рокотом существо стряхнуло с себя навалившуюся тяжесть, пробуждаясь и мощно ведя плечом. Не поверив глазам, Вэй Усянь безвольно соскользнул в сторону. Из-под залежей снега, с рокотом забытого механизма, поднялась крупная лошадиная голова. Не ощущая удовольствия от плотного белоснежного покрывала на себе, зверь медленно вытянул изогнутую шею и разошёлся в резком встряхивании. Во взметнувшейся гриве присутствовала небрежная косичка, закреплённая выцветшим красным шнуром. На широкой и звенящей низким храпом пробуждения груди показалась накинутая старая верёвка, будто оборвавшееся лассо, заброшенное жизнь назад. — …Вэнь Нин! Голос его хрипок, содран до горечи, будто натёртая до дыр кожа, но в тиши дремлющих смертельных морозов он звучит громче молний в Валентайне. Вороной жеребец с выпуклым горбоносым профилем замер. Зверь широко открыл мутные чёрные глаза, и треснувший горизонтальный зрачок впился в фигуру Алой Смерти. Раздалось тонкое, почти жеребячье ржание — звук, совершенно не подобающий массивному зверю, привыкшему лишь к утробным гудениям. Вэй Усянь резво подался вперёд, вцепившись руками в лошадиную шею. Плоть коня была безжизненно холодна, но за ней скрывалась недюжинная сила. Вэй Усянь полухрипом взвизгнул в ответ. Вэнь Нин. Призрачный скакун. Любой другой опознал бы в нём чудовище с лишней парой ног, порождение кошмара и анатомической ереси, но сейчас это мёртвое создание лишь преданно скулило, втиснувшись мордой в грудь Вэй Усяня. Алая Смерть помнил его ещё живым — дрожащим, неправильным жеребёнком, чья лишняя пара ног была лишь источником боли и стигматой выродка. Беззубый старик-фермер отдал его за бесценок, лишь бы увести «проклятое семя» с ранчо, перекрещиваясь и сплёвывая в пыль во время передачи скулящего недоразумения в юношеские руки. Ещё и прямо убеждая Вэй Усяня в том, что этот «уродец» должен будет сдохнуть в первую же неделю, а потом утащить всю его семью в ад в придачу. Но он выхаживал его. Правил суставы, которые природа в спешке припаяла друг к другу, баюкал лишние, вечно ноющие конечности. Ещё в раннем юношестве, возвращаясь глубокой ночью он мог просто завалиться рядом на траву, считая звёзды в небе или болтая о том, каких наглых овец ему удалось перегнать и какого оленя застрелить. Несколько лет Вэй Усянь вёл борьбу за каждый его вздох, но природа оказалась упрямее, и жеребец пал. Сердце Вэнь Нина не выдержало к четырём годам. Теперь же, глядя на своего верного коня, он видит лишь совершенство. В посмертии лишние ноги больше не были лишней плотью. Воля Вэй Усяня стала ему новым сердцем, превратив уродство в величайшее оружие Алой Смерти. Он не вернул жизнь — он предложил Вэнь Нину сделку: неповиновение жестокой судьбе в обмен на покой. И мёртвый конь с тех пор твёрдо стоит на всех шестерых копытах, не дрожа от боли. — Нам нужно убираться, слышишь? Пора… — Вэй Усянь оглянулся через холку Вэнь Нина. Небо, затянутое тяжёлой пеленой, стремительно наливалось чернильной тьмой. Ни единого отголоска шторма, кроме зловещего цвета. Почти что благодать среди всей черни, что обступила стрелка с одной-единственной сигнальной пулей. — …Рвать когти отсюда, — бросил он. Ржание сменилось мерным, утробным гуканьем, внимая голосу юноши. Холод, пробравшийся в остывшее после перемещение тело, заявил о себе с дотошной беспристрастностью. Грозящий смертью отсчёт до замерзания начался ещё во время вышвыривания из пепла, но лишь сейчас, пропустив адреналин и безрассудство вперёд, мороз вцепился в него по-настоящему. Вэй Усянь ласково провёл ладонью по щеке коня, заметив совсем крохотную белую звёздочку на лбу, обычно скрытую густой гривой. Взбудораживание от воссоединения в этой промёрзшей хвойной глуши всё ещё бурлило внутри, не позволяя пасть духом. — ищи открытое поле, мальчик. Тандем, возродившийся из старого духовного партнёрства, не нужно было проверять на прочность. Вэнь Нин лишь на мгновение отводит уши назад, уловив далёкий звук, прежде чем опустить голову в безмолвном согласии. Подтянувшись за кордео, Вэй Усянь взобрался на спину коня. Пытаясь найти баланс, попервой он чувствует себя ребёнком, которого впервые в жизни усадили в одиночку на огромную лошадь. Пары похлопываний по плечу достаточно, чтобы шесть сухих конечностей с небольшими копытами пришли в движение, поднимая массивную тушу зверя и Вэй Усяня. Спина жеребца без седла была твёрдой; мышцами бёдер даже под плотными брюками можно легко почувствовать перекаты мышц животного под собой. Лишь отсутствие дыхания и пара из ноздрей коня выдают в нём мертвеца, павшего ещё молодняком. Ровно как и его всадник. Вэнь Нин дал ходу. Стоило хвойному укрытию остаться позади, как Вэй Усянь съёжился — и дело было не только в непривычке вновь сжимать коленями конские рёбра. Навык, утраченный за время самой смерти ещё предстояло вернуть, если только холод не прикончит его раньше. Впереди, за густым ельником, виднеются заснеженные горизонты с неприступными, гордыми в своём величии горами. Снегопада не было, но даже редких порывов ветра в лицо хватало, чтобы противно кривиться и лишний раз не высовывать рук из-под пончо. Втихомолку проклиная безымянного безумца, что обрёк его одновременно на превосходное благословение вновь бродить по этой бренной земле и на худшее из проклятий — риск во второй раз подохнуть уже от обморожения, Вэй Усянь с отчаянием несётся по замёрзшим холмам. С упрямством наглеца он лишь следит за тем, куда мчит его конь, полагаясь на уверенные рывки зверя. Спрятанной под пончо рукой он вцепился в пояс, где глухо позвякивал его главный козырь — тот, что предстояло во второй раз предъявить покосившейся и разинувшей пасть смерти. Сугробы лежали рыхлыми валами; Вэнь Нин разгребал их с заметным усилием и натужным буханьем даже для томившегося в преспокойной и долгой спячке под несколькими печатями зверя. Жеребец тащил его к речонке, пробираясь вдоль берега против течения, там, где снег был не таким глубоким. Конь шумно фыркал и храпел на ходу. Пока Вэй Усянь отчаянно пытался удержать равновесие без опоры и седла, перед его глазами начинает проясняться широкая округлая равнина. Над ней во всю гуляют лёгкие дуновения с белыми хлопьями, а целая картина смотрится странно на фоне замёрзших по краям исполинских сугробов. Вэнь Нин нёсся в самую середину этого пейзажного нечто. В первые же секунды, когда раздалось оглушительное, эхообразное цоканье, всё стало ясно. Это «нечто» не было полем. Оно было озером. По льду, громыхая босыми копытами, Вэнь Нин нёс его к самому открытому месту, до которого вообще можно было догадаться. Резко, со скрежетом копыт по льду затормозив, Вэнь Нин издал ещё один глубинный рокот. В облаках над ними разошлась проплешина, обнажив бездонное и холодное ночное небо. Вытащив револьвер, Вэй Усянь пару мгновений повглядывался в оружие и сосредоточенно свёл брови. Уже начинающие белеть пальцы слушаются далеко не с первого раза. Спустя один вдох, он резко, с глубоким усилием прорезает большой палец о заострённое девятиконечное клеймо, высекая кровь, сразу приложив кровоточащую подушечку к тыльной стороне барабана, у самой гильзы. Алая жидкость смазывает её донце. От этого револьвер вздрагивает разбуженным, громовым треском. Едва различимые выбитые фиолетовые искры лизнули ладони, выдавая личность того, с кем артефакт вступил в резонанс. Руки в рваных перчатках наконец-то подносят револьвера-смертника морозному воздуху, строго в небо, пока Вэй Усянь открывает рот в надежде не оглушить самого себя. Ему чудится вкус старых грехов и пыль на семейных реликвиях. Алая Смерть плюёт в лицо оставленному позади аду в очередной раз — и он спускает крючок. Отдача не гремит в онемевших запястьях, а уходит в грудь, будто выстрел был произведён его собственным сердцем. С высоким, надрывным свистом снаряд взмыл в небо, сопровождаемый предсмертным вздохом пришедшего в абсолютную негодность револьвера, выполнившего свою последнюю волю. Вспарывая небо и оставляя за собой густой, прямой шлейф искрящейся тьмой сажи, пуля рассекает воздух неестественной прямотой. Одновременно с жеребцом задёрнув голову, Вэй Усянь не сводит взгляда. Достигнув зенита, от пули раздаётся пронзительный сухой щелчок, разошедшийся куда более оглушающим треском. Костяная оболочка разлетелась на девять осколков. Вырвавшаяся из оболочки пыль, сверкающая тем самым глухим фиолетовым оттенком, на пару мгновений разгорается и образует собой гремучий лотос. Предплечье начало ощутимо жечь, означая что представление для глаз не было первостепенным. Глухой смешок срывается с губ Вэй Усяня, когда тот, сложив теплящееся оружие обратно, похлопывает массивную шею Вэнь Нина. — Кто бы мог подумать, — Вэй Усянь хмыкнул, и, как ни странно, улыбнулся. На его запястье, прямо поверх старой татуировки, расползалась ноющая отметина, проступающая из самых вен. У Цзян Чэна сейчас творилось то же самое; тот наверняка уже скалился от резкой боли и «задушевно» проклинал всё на свете. Старое клеймо банды на плече братца — насколько помнится сорванцу с алой лентой в волосах — было огромным, что не позволило бы так просто перетерпеть терзание плоти. Аналогично ощущениям Вэй Усяня, сейчас отметина сразу на двоих вздувалась болезненным рубцом, шипя и искрясь в пылающем узоре. Она принуждала отыскать старый компас, настроенный именно на место выстрела этой безделушки, и немедленно выдвинуться в путь. Эта дрянь не просто умоляюще зовёт: она вгрызается в душу мёртвой хваткой, требуя и вереща. Вот так беда. Не сводя глаз с затухающей вспышки, уже начавшей крениться в ожидании забвения, Вэй Усянь сжимает рот. Поделом ему будет, лишь бы успел кто. Стоило последней искре угаснуть где-то на западе, как пробудилась старая злобная беда. Побеспокоить кровного чёрта то он побеспокоил, но это не решило насущной проблемы: Алой Смерти всё ещё нужно было как-то выжить в этом холоде. Во власти вечной мерзлоты, безразличном к доходяге просторах штата Амбарино, с его-то чередой опасностей и сворами волков, снующих тут и там. Тело, что и без того ощущается как плохо прижившаяся плоть, начинает подмерзать. Поелозив и перехватив верёвку на шее жеребца, Вэй Усянь опустил голову. В безмолвии выискивая хоть что-то напоминающее укрытие, ему виднеются лишь скопления извилистых чёрных ветвей и кривых стволов, одно из которых гуще предыдущего. Дав шенкеля по бокам Вэнь Нина, Вэй Усянь ведёт его к одной из самых густых и неестественно погнутых гущ. Эти дебри оказались более замысловаты, чем уже мусолившее глаза множество деревьев и камней. Скелеты заброшенных построек, утонувшие в мертвенной белизне, встретили его древесным скрипом и обещанием всё того же обморожения — разве что отложенного на пару минут. Покрытые инеем заборы торчали из сугробов, больше походя на воткнутые кости. Снежные заносы поглотили всё, что могли, от колец старых телег до остова колодца; вокруг лишь завывал ветер и стонали серые от соли доски. Пройдя фасады-обманки, Вэй Усянь остановил Вэнь Нина у крыльца самого крепкого на вид домишки. Не тратя время на осмотр — было бы там ещё на что смотреть, — он спешился и вместе со зверем укрылся от ледяного ветра в темноте помещения. Внутри всё та же разруха: массивный обеденный стол с прогнившей, серой от налёта столешницей, шкафы с сорванными дверцами и внушительная чугунная печь. На её конфорках ржавый чайник и ковш, из которого при желании можно было бы половником набрать себе пыли. От взвеси в ледяном до одури воздухе хотелось закашляться, но Вэй Усянь сдерживался — слишком велика была вероятность выхаркнуть вместе с пылью собственную душу. Вэнь Нин, с повадками пса, ищущего себе место, склонил голову под провисшей доской чердака и с фырканьем принялся разгребать копытами груды хлама. С тяжёлым звуком конь улёгся прямо на пол, отпихнув рваное тряпьё. Вэй Усянь же мечется от покорёженных шкафчиков до полок, забитых пустыми пыльными склянками, тряпьём, осколками и хламом, с шорохом перебирая вещи. К устроившемуся на полу перед разрушенным камином Вэнь Нину он возвращается с истерзанной ржавым ножом консервой и почти пустой стеклянной бутылью в руках. — У нас улов, шестиножец, — заявляет Вэй Усянь негромким голосом. Подойдя ближе он приземляется между второй и третьей парой ног Вэнь Нина, кутаясь в полы пончо, прочь от холода. Плоть за спиной не грела привычным живым теплом, но хотя бы защищала хотя бы от сквозняков. — Прах и опилки. Ничё, согреет. Вяло ковыряя найденным ножом донышко из жести под взглядом жеребца, Вэй Усянь щурится в попытке заставить плоть и сталь поддаться. Прикрыв ладонь обрывком ткани пыльника чтобы не напороться в пылу резьбы прямо об острые края жести и пару раз проглотив ругань, Вэй Усянь-таки отпирает банку. Слышится фруктово-затхлый запах. Гадость редкостная: залежавшееся нечто было больше похоже на бурую кашу, будто эту жестянку пинали часов десять кряду. Но делать нечего. Вэй Усянь покрутил банку в руках, пригляделся к карамелизированной массе с явным пренебрежением, а затем просто опрокинул её в рот и проглотил. Он бы явно предпочёл встречать своих без такого «привета», как приступ рвоты и алкогольной желчи, раз уж обогреться обо что-то другое не светило. Вкус жжёного сахара напрочь перебил и намёк на то, что так-то это должны были быть счастливые консервированные абрикосы. Рука потянулась к бутылке, чтобы перебить этот скрипящий на зубах сахарный излишек. Замена вышла сомнительной. Пойло обжигает горло, оставляя на языке стойкий вкус ржавчины и жжения спирта. Несколько глотков — и бутылка опустела, а следом пришло обманчивое жжение. Ему почти удалось убедить себя в том, что он согрет, но это ощущение выпило из него последнюю прыть, оставляя после себя лишь свинцовую слабость. Вэй Усянь опирается о Вэнь Нина позади и тяжело выдыхает, с глухим стуком поставив бренди. Хотелось швырнуть куда подальше от глаз, но сил не нашлось. Дрянь, нашедшая приют внутри, взяла его наповал слишком быстро. Чуть погодя стихла даже дрожь и оставила Вэй Усяня в полной покорности к окончательному бессилию своего тела. Повернувшись и улёгшись на Вэн Нина грудью, Вэй Усянь принимается за нелепую попытку занять себя перебиранием спутанных конских волос, пока спирт полностью не возьмёт вверх. Первые три колтуна поддались легко под медлительным, но верным усилием. Вэнь Нин тихо гугукнул, опустив голову на пол и образовал своеобразное кольцо вокруг Вэй Усяня. Пальцы всё ещё плохо слушаются, чувствуясь всё хуже. В четвёртом колтуне он находит и вытаскивает крохотную веточку. Уже начиная клевать носом по мере того как очередная мелкая прядь оказывается распутана, он безрадостно усмехается сам про себя. Потеряв счёт между седьмым и восьмым расчёсанным колтуном, его щека, окрашенная в слабую розоватость, укладывается на вороную шкуру. В ушах начинает слабо позвякивать гул, что кажется ветром вдалеке и скрипом древесины поблизости. Десятый он так и не распутал, — уснул.