nettles

— Это не должно быть больно, просто слегка потяните. Мастер Доброслав действительно вошёл в комнату ещё до того, как на горизонте показалось солнце, и разбудил Бартоша. Мужчина бросил на стол свёрток с инструментами и беспорядочно разложил их по всей поверхности: несколько склянок с зельями и горшочков с мазями. Рыцарь протёр глаза и сквозь ресницы наблюдал, как лекарь начинает будить капитана. Судя по стонам и приглушённым ругательствам, это было непростой задачей. — Просыпайтесь, сотник. Вы сами себе навредили, позволив лениться во время восстановления, — сказал Доброслав, наконец заставив пациента сесть на край кровати. Бартош с усилием вырвался из сна. Едва с Томашом будет покончено, очередь дойдёт и до него. Перед глазами разворачивалась жутковатая картина: бинты сдирали с тела один за другим и швыряли в разросшуюся кучу. Теперь травник прижал к ранам маленькое лезвие, зацепил нить острым краем и постарался не задеть ничего живого. Рыцарь почти забыл, насколько тяжёлыми были ранения Томаша. Тело уже покрылось шрамами, теперь трудно было найти место, которое не было бы окружено гладкой розовой кожей давно заживших ран. Он следил за лицом Томаша, когда Доброслав начал снимать швы. Гримаса исказила черты, усиливаясь с каждым движением лекаря. Шрамы всё равно будут грубыми — инфекция не оставила шансов на аккуратный рубец. И это соответствовало всему облику человека перед ним. Доброслав провозился долго, и к концу работы его причёска выглядела растрёпанной. — Всё готово? — процедил Томаш, поднимая руку, чтобы взглянуть на чужую работу. Шрамы выглядели розовыми и уязвимыми, и по ним сразу можно было понять, что они не раз едва не стоили ему жизни. Лекарь пощупал его ещё немного, проверяя, как срослись ткани. — Действительно, некоторые из них могут потребовать внимания, если вы хотите сохранить подвижность. В прошлом я заметил, что если их растирать, то они станут выглядеть лучше, а не только сохранят чувствительность. Бартош сделал вид, что не заметил, как Томаш поднял на него глаза. Доброслав встал и повернулся к рыцарю. — Что касается вас, думаю, скоро всё будет в порядке, — он подтащил стул к соседней кровати и принялся разматывать повязку на голове брюнета. — Больше не двоится в глазах? — Уже несколько дней. Доброслав хмыкнул и откинул волосы в сторону, чтобы осмотреть рану. Он тихо и с любопытством приговаривал что-то себе под нос, осматривая Бартоша, пока не откинулся назад и не начал возиться с повязкой на рёбрах. — Рана на голове выглядит неплохо, можно обойтись без повязки. Слава богу.  Раны, хоть и были обработаны, всё ещё чувствительны к прикосновениям. — Как я и говорил, осталось совсем немного, и швы можно снимать. Вы хорошо за ними ухаживаете. «Несмотря на все усилия некоторых», — подумал Бартош, сдерживая смешок. Мастер Доброслав перевязал раны и принялся убирать свои вещи со стола. — Я сообщу пану Бергову о вашем выздоровлении. Он очень настаивал, чтобы я держал его в курсе. Полагаю, он захочет, чтобы его личный телохранитель вернулся к нему, как только сможет. У Бартоша упало сердце, и он со стоном выпрямился. — Неужели? Травник бросил на него странный вопросительный взгляд. «Когда ты так возненавидел работу, Бартош?» — вот что, вероятно, хотел сказать Доброслав. — До Кутна-Горы всего пара дней пути, и я не думаю, что они поедут дальше, пока король в городе, — рыцарь сказал это не для того, чтобы отмазаться от работы. Он должен был ухватиться за возможность вернуться к своим обязанностям — своим настоящим обязанностям. Взгляд встретился с взглядом Томаша, тот сидел в другом конце комнаты. Без того упавшее настроение падает ещё ниже при виде отчаяния на лице друга. Вот он, тот самый мыльный пузырь, в который они сами себя загнали, наконец лопнул. Доброслав молча прибрался и оставил мужчин наедине в тишине их комнаты. Они смотрели друг на друга. Томаш, ничего не говоря, встал и подошёл к двери, чтобы задвинуть засов. Он вздохнул, шаркающей походкой вернулся к Бартошу, запустил руку в волосы, а другой потер один из новых шрамов на боку. — Что ж, не могу сказать, что я совсем этому не удивлен. — Я помню, как был расстроен, когда Бергов отправил меня сюда. А теперь я с ужасом думаю о том, что он всё-таки хочет меня вернуть, — Бартош закрыл лицо руками и вздохнул. — Это же хорошо, правда? Всё произошло именно так: он превратился в существо, зависимое от нежности и тепла, — для него Кутна-Гора оказалась бы столь же губительна, как смерть на морозе. Рыцарь уставился на Томаша, когда мужчина обхватил его щеку ладонью. Сердце было готово вырваться из груди. — Да брось, разберись со всеми делами в Кутна-Горе. Я буду ждать здесь, когда вы с Господом вернётесь. И не воображай, будто будешь сильно по мне скучать. До этого мы еще повеселимся, поверь мне как капитану, — Томаш вздохнул, но постарался улыбнуться. Слова не стали для Бартоша тем бальзамом, на который, по всей видимости, мужчина надеялся. Физическая притягательность без крепкого основания — словно вспышка: ослепляет, но сгорает мгновенно, как мимолётные пары в Тиндере. — Что ты обо мне думаешь? — быстро спросил рыцарь, прежде чем успел себя отговорить. Он не помнил, чтобы когда-либо спрашивал об этом других мужчин, — ему никогда не было дела, что они думают, кроме того, что он хорош в постели или как наемник. — Что я думаю о тебе? — повторил Томаш, он провел рукой по шее Бартоша, и после она упала на плечо. Долгий и пристальный взгляд. Брюнет с трудом сдерживался, чтобы не поежиться под этим напором, пока сотник разбирал его на части и оценивал каждую из них. — Пожалуй, у меня не было возможности об этом задуматься. Две недели назад ты был просто парнем, с которым я делил комнату. Внутренняя робость не позволила ответить хоть что-то. Томаш задумчиво хмыкнул и сел на стул, который пододвинул Доброслав. Они только что проснулись, но выглядели ещё более уставшими и неуверенными. — В моём сердце к тебе искренняя привязанность — и это одновременно волнует и пугает меня. Но именно из-за этого чувства мне так нужно твоё присутствие, даже если я уже успел тебе наскучить, — сказал наконец сотник, и Бартош поджал губы. Как же он ошибался, полагая, что отчуждение сделает его безразличным для этого человека. — Я не знаю, что могут значить друг для друга двое мужчин, но готов дождаться твоего возвращения, чтобы понять это. Рыцарь кивнул, обдумывая слова собеседника. — Я сожалею о своей резкости в тот момент. Просто в голове не укладывалось, что ты можешь быть кем-то большим, чем просто другом, готовым поддержать, — дополнил Томаш и ухмыльнулся, толкнул Бартоша ногой в лодыжку. — Каким ещё путём мне было дойти до твоего сердца, кроме как идти напролом, лелея слабую надежду? Это выглядело настолько естественно, словно незыблемый факт — как то, что небо голубое, только ещё очевиднее. — Значит, ты будешь вести себя хорошо, пока я не вернусь? — спросил Бартош после минутного молчания. — Если я пообещаю, ты меня поцелуешь? Рыцарь улыбнулся, несмотря на щемящую пустоту в груди. Он упрекал себя за то, что не спешил вернуться к своему пану, предпочитая… секс? Надоело украдкой целоваться с капитаном Томашом посреди ночи. Человеку свойственно желать уюта и тепла, но цена, которую он платил за свои амбиции, казалась слишком высокой. «Позволь себе эту мягкость. Наслаждайся, пока можешь, а потом возвращайся к работе, как делал всегда», — шептал внутренний голос. Мысль, прекрасная своей соблазнительностью. — Пусть так, — сказал он, обрывая бесконечный внутренний диалог. Теперь нужно было лишь дождаться ухода Томаша, чтобы в тишине разложить всё по полочкам. Капитан вскочил с места и за мгновение до того, как их губы соприкоснулись, обхватил лицо Бартоша руками. Поцелуй был целомудренным и осторожным и длился не дольше вздоха. Их взгляды встретились, и Бартош почувствовал, как внутри всё вспыхнуло. Рыцарь прикоснулся к шее Томаша и снова притянул его к себе. Борода щекотала щеки, а колено упиралось в матрас между бёдер, помогая сотнику сохранять равновесие. Лёгкие напряглись, но Бартоша мало интересовал какой-либо другой воздух, кроме того, которым он мог дышать прямо из груди Томаша. Рыцарь отчётливо слышал собственные хриплые стоны, исполненные отчаяния, и мечтал, чтобы капитан почувствовал за ними тоску. Нос Томаша коснулся его носа, зубы впились в губы и язык — всё это было неумелым и неистовым, и никто из них не стремился сделать это менее страстным. Бартош аккуратно опустился на спину и потянул Томаша за собой, наслаждаясь тяжестью тела, придавливающего его к матрасу. Пальцы скользнули в тёмно-каштановые волосы, застряли в плотных прядях, фиксируя капитана в желаемой Бартошем позиции. Сотнику рано или поздно придется уйти на пост, хотелось выжать из него всё до последней капли. — Полегче, ты ещё ранен, забыл? — усмехнулся капитан, сказал это тихо, утыкаясь в чужие губы. Локтём он упирался в подушку рядом с головой любовника. — Это была бы трагедия, — едва слышно ответил Бартош. Укол вины за сказанные слова не удивил его: она уже давно стала частью существа, отравляя каждый удар сердца. — Я не заставлю тебя ждать сегодня вечером, обещаю, — сказал Томаш, вытирая свою и чужую слюну со рта тыльной стороной ладони, после чего направился в свою часть комнаты. Кожа ощутила холод без тепла другого мужчины, и Бартош невольно прикусил нижнюю губу, чтобы избавиться от этого вкуса. — Тебе что-нибудь принести? — Мне и того, что у меня есть, вполне достаточно. Я, пожалуй, провожу тебя; хочу посмотреть, как там Гвиневра после своего маленького приключения, — рыцарь с досадой наблюдал за тем, как капитан облачается в доспехи. Брюнет с трудом поднялся на ноги и вытащил из-за пазухи простые латные рукавицы и наплечник. Он носил доспехи почти каждый день своей жизни, и без них ему было непривычно. — К кому лучше всего обратиться, чтобы мне сделали новые доспехи? Желательно не к этому грубияну-кузнецу. Томаш усмехнулся, натягивая одну штанину чулка. — Раньше, когда нам требовалось больше, чем мог собрать Осина, мы обращались к Радовану из Тахова. Наверное, лучше всего будет найти какого-нибудь работника в нижнем замке, чтобы он отправил запрос и забрал латы, когда все будет готово. Лишь бы не смылся со всем этим добром! — мужчина натянул вторую штанину и лукаво улыбнулся Бартошу. — Но ради тебя я, конечно, могу выделить одного-двух стражников, чтобы они этим занялись. — Как мило с твоей стороны, — рыцарь поморщился, когда начал одеваться. В последнее время раны почти не болели, но все они располагались в таком неудачном месте, что любое резкое движение заставляло обращать внимание на швы, кожа натягивалась. — Я спрошу у кого-нибудь. Надеюсь, наша небольшая проблема с бандитами в Небакове решена. Оба оделись и спустились через башню во внутренний двор. Бартош отвёл взгляд от пятен на земле и каменном полу у разбитого окна в столовой. Нельзя представить себе участь хуже. Поварихи поздоровались, когда они вошли на кухню. У Бартоша заурчало в животе, он ещё не завтракал. Было рано, столовую наполнял аромат свежего хлеба и какого-то рагу, которое кипело на огне. Во дворе было безлюдно — как и полагалось в этот час. Стража давно вышла на посты, а горничные, вставшие до рассвета, уже успели разбрестись по делам. Рыцарь мысленно отметил это, едва ступив наружу. — Увидимся сегодня вечером, не уходи далеко, ладно? — сказал Томаш. В доспехах он выглядел так же хорошо, как и без них. — Съезжу в Тахов, мне нужно размяться, — поддразнил Бартош. Он поджал губы, когда сотник удивлённо поднял бровь. — Нет, я займусь этим. Раздам указания, я же капитан? Томаш медленно шёл к «Деве», готовясь спорить с Гашеком. Бартош тем временем что-то напевал себе под нос. Он уже так давно не общался с бургграфом, что почти позабыл, насколько скрипуч его голос, — и мысленно отметил, что ему повезло. Подойдя к небольшим конюшням в замке, он не обнаружил там Кабата, конюха: вероятно, тот выгуливал одну из лошадей в нижнем замке, пока солнце ещё не достигло зенита и не раскалило до жара каждый кирпич и булыжник. Найти Гвиневру оказалось легко — она громко заржала, едва почуяв приближение всадника. Кобыла едва не ударила его по лицу — просунула голову в ворота стойла как раз в тот момент, когда Бартош проходил мимо. Мужчина успел прижать ладони к её морде. — Эй, полегче! — произнёс он с коротким смешком, ласково проводя рукой по тёплой морде и широкому лбу. Искренняя улыбка заставила щёки ныть — он не сдерживался, продолжая гладить кобылу. — Я рад тебя видеть, хотя уверен, ты и сама это знаешь, да? Тихо ржа и причмокивая, Гвиневра тёрлась о ладони хозяина, и тот невольно улыбнулся. Но улыбка тут же погасла: забор стойла прогнулся под тяжестью тела кобылы, а взгляд упал на раны — царапины, порезы, ссадины, покрытые слоем мази. В груди что-то болезненно ёкнуло. — По крайней мере, ты жива, — выдохнул Бартош, проводя пальцами по её щекам и почесывая под челюстью. — Значит, она твоя. Бартош вздрогнул — словно его уличили в чём-то недозволенном, — когда рядом внезапно возникла Мила. Она держала ведро, прижав его к бедру, а волосы собрала в пучок, чтобы не падали на лицо. Мужчина улыбнулся ей, но тут же поморщился: Гвиневра ткнулась мордой ему в грудь. — Я считал, что она сгинула где-то в Небакове, — проговорил он тихо. — Но судьба, видно, сберегла её для меня. — Хорошенькая. Откуда она? — служанка хихикнула, не сводя глаз с лошади, но держась на безопасном расстоянии. И немудрено: ездовые животные у стражников выглядели так, будто готовы были броситься в бой и рвать добычу, а не возить седоков. — Она была подарком от моего отца — для моих путешествий по Праге. С тех пор она сменила много нарядов, — ответил Бартош, качая головой. — По мне, так лошади могут быть преданнее большинства людей. Она рада тебя видеть. Бартош провел рукой по челке кобылы, поправляя светлые пряди, спадающие на морду. — Наши чувства взаимны. Ты сейчас занята? — сказал мужчина и перевёл свой взгляд на Милу. Её лицо блестело от пота, а грудь вздымалась, словно она над чем-то корпела. — Я с радостью буду таскать ведра с водой по всему замку для моего пана, но не для его надоедливых гостей, — проворчала она, проводя тыльной стороной ладони по лицу. — Я уверен, что Гашек скоро поставит всех на место. — Пусть попробует. Хорошо, что капитан Томаш вернулся к своим обязанностям — каким бы надоедливым ни был бургграф, у него и без того забот полон рот, учитывая, сколько людей мы потеряли, — девушка закатила глаза. Гвиневра продолжала фыркать, уткнувшись носом в воротник Бартоша. — Как твоя рана? Полагаю, именно поэтому я не видел тебя в купальнях. — Стрела в боку, не могу нормально мыться, пока не заживет, — Бартош кивнул, неопределенно махнув рукой в сторону. — Наверное, не так уж плохо было бы отдохнуть от всего этого. Каждый раз, когда я тебя вижу, ты рассказываешь какую-нибудь новую душераздирающую историю. Она была права: он пережил столько жестоких схваток на грани жизни и смерти, не останавливаясь, чтобы перевести дух, — если не считать того времени, что он провел в камере в Небакове. Как бы ни было скучно, этот период отдыха позволил осмыслить многое из того, что в противном случае могло бы терзать Бартоша, если бы он не отдыхал. Мила первой прервала разговор, вздохнула и сказала, что ей лучше вернуться к своим обязанностям. Рыцарь повернулся к своей лошади, когда служанка уже скрылась из виду. — Мне пора завтракать. А ты пока найди подход к Кабату — если сумеешь его расположить к себе, наверняка получишь какое-нибудь угощение. Кобыла мотнула головой, когда рыцарь попятился вглубь замка. Она явно недовольна тем, что Бартош прекратил ласкать её и уделять внимание. Стало легче от того, что Гвиневра в хорошем расположении духа и по большей части здорова. Он скользнул мимо Кабата, покидавшего двор. За ним нехотя ступала оседланная лошадь Гашека — дыхание её было прерывистым и тяжёлым, словно воспоминания о только что завершённой тренировке всё ещё отзывались в каждом шаге. — Сэр Бартош, — поздоровался конюх, не сбавляя шага и ведя лошадь в сторону конюшни. — Ваша кобыла крепкая, к концу недели она будет в порядке, если не покалечится. — Спасибо, она в хорошем настроении. После завтрака рыцарь занимался почти тем же, что и после ранения: читал да спал. Мысль о многодневном переходе верхом до Кутна-Горы заставляла внутренне содрогаться — ведь сразу после него придётся в полном объёме вернуться к обязанностям. Если не считать поездки в Йичин, Бартош уже много месяцев не исполнял толком обязанностей личного телохранителя. В Тросках он расслабился: целыми днями бродил у арены, наблюдая за пирушками. А скука, как водится, подталкивала и к искушениям, и к влюблённости. «И вот теперь ты за это дорого платишь», — вздохнул брюнет про себя. Он понимал: назвать это любовью было бы опрометчиво. Но то, что он испытывал сейчас, опасно приближалось к ней. Тёплая, уязвимая привязанность и искреннее восхищение, пусть и не достигавшие глубины настоящей любви, всё же владели им с не меньшей силой. И особенно мучительным это чувство становилось оттого, что все месяцы в Тросках он убеждал себя: взаимность — лишь сладкая мечта, которая лишь согревает его в ночные часы. Мысль о разлуке болью отзывалась во всём теле: Бартош точно знал, что будет отчаянно скучать. И так хотелось верить, что Томаш ощутит то же самое. Возвращение в Троски рано или поздно состоится, но вот сколько продлится отъезд — решал король, который с каждым днём всё сильнее раздражался по малейшему поводу. А если тот возьмёт королевского камергера с собой в Венгрию, разлука может затянуться на долгие месяцы. Среди новых знакомых попадались те, к кому брюнет испытывал искреннюю симпатию, — но всё равно в душе не было ни малейших сомнений: никто не мог сравниться с капитаном. Томаш укоренился в сердце так глубоко, что любая попытка избавиться от этого чувства казалась тщетной. Приспособиться — в этом рыцарь был силён. Когда-то он грезил о Праге, о долгих часах за книгами по латыни и литературе. Потом рвался в бой, мечтая стать наёмником. Позже — погрузился в дворцовую жизнь: наблюдал за пирами, вникал в государственные дела и интриги вокруг престола. Каждый раз жизнь меняла его — и каждый раз он находил в себе силы подстроиться. Найдёт и теперь. День тянулся невыносимо медленно — и всё потому, что Бартош не переставал отсчитывать часы до заветного момента. Мужчина проспал обед и очнулся лишь ближе к вечеру: на груди лежала книга, обложкой вниз — сам виноват, решил почитать в постели, уверяя себя, что уж точно не задремлет. Позвав служанку, он велел принести таз с горячей водой и умылся самостоятельно. Когда ужин подошёл к концу, терпение начало иссякать. По видимому, следовало ожидать, что Томаш не станет торопиться с первым разом после травмы. Он займётся привычными делами: сперва накажет всех, кто провинился в его отсутствие, выпьет, а после заглянет в баню. Бартош потёр глаза тыльной стороной ладони. Попытался избавиться от навязчивого образа капитана, обнаженного, покрытого капельками пара от бани и ароматной воды. Дверь со скрипом открылась, и Томаш вошёл в комнату. Принёс с собой запах трав из купальни и тихий гул голосов с улицы. Рыцарь услышал, как капитан задвинул засов. Дверь закрылась, стало меньше света. Бартош захлопнул книгу и поднял глаза на вошедшего. — Все так же хорошо, как и раньше? — Я уже почти забыл, какое это удовольствие — как следует помыться. Как прошёл твой день? — Томаш вздохнул, поправляя доспехи, лежавшие у него под мышкой. — Теперь, когда ты здесь, всё налаживается, — рыцарь наблюдал за тем, как капитан неспешно подходит к краю кровати и начинает убирать латы. Он сложил их аккуратно по частям. — Не зря дамы в замке расхваливают твоё обаяние, — бросил Томаш с усмешкой, резким движением сдёргивая сапоги. Бартош поднялся и схватил Томаша за отвороты камзола, пальцы начали расстёгивать пряжки и пуговицы. Кожа сотника была горячей после ванны, а запах трав и масла становился всё более пьянящим. «Моё обаяние?» — мысленно усмехнулся брюнет. А вслух произнёс: — Да половина из них только о тебе и судачит. И уж поверь, в купальнях они едва не захлопали в ладоши от радости, увидев тебя. На лице Томаша играла эта чертова ухмылка, от которой кружилась голова. Мужчина издал низкий, довольный смешок, от которого стало ещё хуже. — Боюсь, недавние происшествия изрядно омрачат настроение многим прелестным особам, — произнёс он с деланным сочувствием, но в жесте, которым он сбросил сюртук на кровать, читалось явное облегчение. Томаш притянул рыцаря к себе за подбородок, а другая рука скользнула на бедро. — Всерьёз надеешься меня очаровать? — бросил Бартош, во рту резко вспыхнул привкус мяты. Он мог бы поклясться, что Томаш покраснел, прежде чем снова прильнуть к его губам. Сотник провёл языком по нижней губе рыцаря, а затем углубил поцелуй. Жест получился до того милым и одновременно забавным. Томаш начал шаркающей походкой двигаться в сторону своей кровати, и Бартош поспешил за ним. Их рты неловко приоткрывались и снова смыкались. Брюнет услышал, как товарищ выругался: деревянная рама кровати больно ударила того по коленям. Он поспешно наклонился, чтобы помочь капитану взобраться на матрас, — иначе они оба могли рухнуть вниз и добавить себе новых травм к уже имеющемуся внушительному списку. — Ты ударил меня в пах, — простонал Томаш, обхватив руками талию Бартоша. С хриплым вздохом рыцарь повалился на матрас, судорожно сжимая губы, — но смешок, робкий и виноватый, всё равно рвался наружу. — Ты мог бы меня отпустить — так мы сможем действовать слаженнее! — Не смейся! — на лице сотника появилась страдальческая гримаса. Он навалился на своего любовника сверху и прижался своими губами к чужим, заставив замолчать. Рыцарь прижался коленями к бедрам Томаша, пока они целовались, после чего уперся пятками в его ягодицы. Было так тесно, что чувствовалось биение сердец обоих мужчин. Бартош застонал, ощущая, как его член дёргается под тканью шоссов, зажатый между телами. — Ты собираешься меня трахнуть? — спросил рыцарь, его рот был приоткрыт. Рука соскользнула с волос Томаша и потянулась к вороту рубашки. Кожа горела от вожделения, наконец, прижавшись к желанной плоти. — Если позволишь. — Да, я позволю. Они стягивали с себя рубашки и брэ, те были скинуты куда-то за кровать. Томаш приподнялся на коленях, когда освобождался от одежды, и Бартош мог бы поклясться, что у него чуть слюнки не потекли при виде торса своего партнера: жесткие каштановые волосы, ещё слегка влажные после помывки, шрамы и царапины. Он видел это раньше, но не решался прикоснуться. Теперь можно было быть смелее. Бартош провел ладонью по животу мужчины, царапая ногтями тёмные волоски и нежную разгорячённую кожу. Томаш вздрогнул, когда рыцарь наклонился и прижался губами к одному из свежих шрамов, расположенных прямо под грудью. Не желая причинять боль уязвимой коже в своих попытках получить удовольствие, мужчина отстранился. После провёл языком по центру грудной клетки, в это время член снова дёрнулся у бедра. Брюнет оставил ещё несколько поцелуев и с новым порывом впился зубами в сосок, проходясь языком по твёрдой горошине. Не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы удовлетворить зверя внутри себя, который изнывал от желания с тех пор, как много дней назад Томаш разделся перед ним. Капитан охнул и просунул руку под подбородок Бартоша, он высвободился из пасти. Рыцарь ухмыльнулся, глядя, как мужчина безуспешно пытается сохранить суровый вид. — Ах ты, маленький негодник, — прорычал Томаш, укладывая того обратно на кровать. Это удалось без малейших усилий, и нежность в его действиях ничуть не противоречила тону. Бартош сглотнул, уткнулся в ладонь сотника, медленно обвел взглядом его обнаженное тело. Шрамы действительно тянулись не только по плечам и груди, они также покрывали его ноги. Желание попробовать на вкус каждый из них снова охватило с удвоенной силой. — А я-то собирался быть помягче, учитывая, что ты ранен. — Что ты мне тогда сказал? «Не угрожай мне такими страстями, если у тебя не хватит смелости их подкрепить», или как-то так. — Дворянин любит пожестче, где-то я уже это слышал, — задумчиво произнёс капитан. Его рука потянулась к баночке на прикроватном столике, в которой, как предположил рыцарь, была какая-то мазь от Доброслава. Только когда Томаш достал немного мази пальцами, он с приятным ощущением в животе понял, что это было масло: оно отлично подходит для ухода за оружием и доспехами, но ещё лучше использовать его там, где не хватает собственных ресурсов. — Дай знать, если будет больно, хорошо? Думаю, ты не захочешь объяснять, как тебе наложили швы, пока ты был с капитаном, — сотник прижал скользкие от смазки пальцы к яичкам мужчины, а губами коснулся его уха. — И ты называешь меня негодником, — усмехнулся Бартош, когда давление оказалось в опасной близости от того самого места. Он так желал касаний, тело словно лишилось веса, а сознание поплыло. Реальность подернулась дымкой, и даже слова, прежде отточенные, как клинок, стали мягкими и бесформенными. Рыцарь опёрся руками о плечи Томаша, впился ногтями в его кожу. Палец того уже коснулся ануса — скорее потирая его, чем пытаясь проникнуть внутрь. Волосы на груди Томаша коснулись светлой кожи рыцаря, капитан прижался что есть мочи. При этом обоим было видно, как член Бартоша разбрызгивает предэякулят по животам. Сотник помедлил ещё какое-то время, этим действием он сводил с ума. — Давай не будем тратить всю ночь на прелюдии, хорошо? — Бартош сказал это куда-то в шею мужчины, нависающего сверху. В его тоне сквозила явная угроза: ещё чуть-чуть без прогресса — и он, без сомнения, пустит в ход зубы. Томаш резко выдохнул и наконец просунул сразу два пальца сквозь тугое кольцо мышц, над которым так долго издевался. Бартош ахнул, мышцы на внутренней стороне его бёдер напряглись, и он раздвинул ноги ещё шире, словно пытаясь подстроиться. Не так давно он переспал с Генри, боль всё равно застала врасплох. Но рыцарь быстро привыкнет к ней и вскоре станет чувствовать только дрожь от удовольствия. Бартош сосредоточился на том, чтобы исследовать языком сухожилия на шее Томаша, пока тот разводил и сводил пальцы внутри. То и дело касался того благословенного органа, видимо капитан не лгал о своём опыте с мужчинами. При каждом движении их члены оказывались мучительно близко друг к другу. Третий палец присоединился к первым двум, и рыцарь вздохнул, откинул голову назад на подушку. Томаш усмехнулся в щеку, успокаивающе коснулся губами уголка его рта. — Как же я хотел снова услышать этот звук, — прошептал мужчина и чмокнул Бартоша в губы. Пальцы медленно скользили по головокружительному средоточию удовольствия, а старания вознаграждались выдохами и тихими стонами. Хотелось сказать что-нибудь язвительное и остроумное, но все слова, кроме да и ещё, вылетели из головы. Томаш не стал долго издеваться и вытащил с влажным звуком, который Бартошу вряд ли когда-нибудь удастся забыть. Капитан зачерпнул ещё немного масла на пальцы. Его член тоже уже давно был твёрдым и упирался в бедро рыцаря. Пара втирающих движений по стволу, чтобы масло покрыло каждую клетку без остатка. — Сможешь лежать спокойно? — спросил сотник. Мужчина наклонился над Бартошем и приставил головку к его анусу, угрожая проникнуть внутрь. — Возомнил себя орлом среди воробьёв, да? — выдохнул рыцарь и перевёл взгляд с самодовольного, ухмыляющегося лица Томаша вниз. Капитан медленными движениями водил членом по его дырочке. Бартош бы ни за что в этом не признался, но Томаш отчасти был прав. С Генри и многими другими любовниками он предпочитал играть активную роль — мол, благородная кровь требует контроля до мельчайших деталей. Теперь же, из-за травмы, которая в любой момент могла испортить весь вечер, ему придется расслабиться и позволить другому взять бразды правления в свои руки. Томаш наклонился за поцелуем, чтобы заглушить стоны Бартоша и свои собственные, и начал погружать член в тело мужчины. Хотя он и смазал его маслом, и потратил немало времени на подготовку любовника к растяжению, боль всё равно заставила того зажмуриться. В глазах особенно защипало, когда Томаш начал толкаться внутрь. Одно успокаивало: скоро боль утихнет, и тело накроет волна удовольствия, закружится голова. Но пока Бартош сосредоточился на том, чтобы дышать и не откусить сотнику язык. — Вот и всё, — прошептал капитан в губы, свободной рукой успокаивающе сжимая чужое бедро. Через мгновение он продолжил двигаться. — Я столько ночей провел без тебя. Бартош застонал, уткнувшись Томашу в рот, и трижды проклял его, когда слова не смогли сорваться с губ. Пальцы уже сжались между прядями волос в кулаки. Секунды тянулись одна за другой, пока наконец капитан не издал тихий стон. Они прижались лбами друг к другу. Оба тяжело дышали, хотя темп не был быстрым. Томаш давал время привыкнуть. Его член никогда не был маленьким, но теперь, когда он был внутри, казался невероятно большим. Бартош не мог не почувствовать, как внизу живота закололо при мысли о том, что после этой ночи всё может измениться. Тело восстановится, но Томаш оставит в нем какую-то скрытую, навсегда изменившую его частицу. Доказательство того, что он был здесь. Он похоронен в тебе по самые яйца.  Сотник по-прежнему опирался рукой о подушку рядом с головой брюнета. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Рыцарь поморщился от громкого щелчка в горле, когда сглотнул. — Можешь быстрее двигаться, со мной все будет в порядке, — прохрипел он, провел рукой по щеке капитана и снова притянул его к себе. Это был настоящий поцелуй — без яростной борьбы зубов и языков. Бартош наслаждался стонами Томаша и тем, что именно он — причина этого. Томаш вышел почти до самого конца, прежде чем медленно войти обратно. Рыцарь не ожидал дикого, неистового секса, но забота и самообладание капитана в тот момент почти удивляли. Он и раньше замечал это, иногда нет лучшего способа узнать человека получше, чем переспать с ним. Когда в центре внимания оказывается мужской член, вряд ли можно надеяться, что он спрячется за каким-то фасадом или маской. Сотник был уверен в себе, поглаживал Бартоша по волосам и покачивал бедрами с нежностью, от которой сжималось сердце. Кожа рыцаря покалывала от того, как Томаш царапал её волосками с груди. Вероятно, она уже приобрела розоватый оттенок от раздражения. Это ощущение стало почти обжигающим, если бы темп не ускорился. — Тебе хорошо? — пробормотал Томаш, сжимая пальцы на бедре Бартоша. Он постепенно ускорял движения. Вдобавок к выдохам и вздохам добавились шлепки — соприкосновения их тел в момент каждого толчка. Как и ожидалось, боль от растяжения сменилась глубоким удовлетворением и ощущением невероятной наполненности. Все земные чувства одно за другим притуплялись из-за присутствия другого человека: трение, запах масел и трав из купальни, солоноватый вкус пота. Ближе уже было не стать — разве что услышать пульсацию крови под кожей и скрип костей. — Мне хорошо, — выдохнул Бартош. Он хотел было пошутить, но вышло так, что в голосе прозвучала похоть. Капитан усмехнулся и впился в губы рыцаря с новым страстным поцелуем, сплетаясь языками и слизывая с губ слюну и капельки пота. Бартош позволил звукам удовольствия свободно вырваться из своего горла и проникнуть в рот Томаша, пока тот вжимался в него бедрами, снова и снова задевая оголенный нерв. В какой-то момент мужчина испугался, что сквозь рану от стрел снова просочится кровь, дополняемая острой болью. Но Томаш продолжал держать его всё на том же месте, пока трахал, видимо, господь услышал молитвы и решил оставить их в покое. Толчки капитана были резкими, и он крепко прижимал тело под собой к матрасу, не давал выворачиваться и проявлять инициативу, как это обычно бывает во время соития. По коже разливается дрожь, предупреждающая о том, что удовольствие не может длиться вечно. Бартош просунул руку между их животами, туда, где его член оставил на них обоих следы от минимального трения. Мужчина со стоном выгнулся, рука поглаживала истекающий смазкой ствол. Он чувствовал, как дыхание сотника обжигает ухо. Движения становились жёстче, и не только рыцарь стремительно приближался к оргазму. — Кончи в меня. — Ты хочешь, чтобы я кончил внутрь? — Томаш был озадачен, а его голос дрогнул. Тяжело было сдерживать свои звуки от чужого тела, даже такому здоровяку, как он. — Я не рискую родить тебе ублюдка, так что кончи в меня, — торопливо сказал Бартош, и просьба в его голосе была куда заметнее, чем шутливые нотки. — Кто знает, — капитан потянулся за поцелуем, прикусил нижнюю губу рыцаря. Бартош следовал движениям, изо всех сил старался попадать в такт, насаживался вперёд, пока Томаш кончал. Он не забыл про себя, и рывки кистью на своем члене становились интенсивнее, чаще попадали на головку. На бедре и талии останется множество синяков в форме пальцев, потому что хватка мужчины только крепчала с каждой следующей секундой. Если так пойдёт дальше, понял рыцарь, к визиту Доброслава нужно заготовить несколько убедительных версий насчёт этих следов. Мысль о подобном секрете показалась ему заманчивой. Томаш выдохнул, и тут же его обдало жаром. Он излился в Бартоша. Рука, которая так нежно гладила по черным как смоль волосам, сжала пряди в дрожащем кулаке — достаточно сильно, чтобы встряхнуть, но не причинить боли. Рыцарь сжал головку своего члена и вскоре тоже достиг оргазма, забрызгал спермой свой живот и живот Томаша. Сокращение мышц в самом ярком моменте дня заставило мужчину, все еще находившегося внутри, издать стон. Бартош чувствовал, как семя капитана вытекает из него и стекает по ягодицам. А бёдра прижимались к бедрам мужчины, трепыхающегося после оргазма. Тело пыталось прийти в себя. Грудь болела, рыцарь вдыхал снова и снова; легкие напрягались, пытаясь полностью наполниться воздухом под тяжестью Томаша. Брюнет вытащил руку из-под их животов и поморщился от того, что его мягкий, чувствительный член оказался зажат между телами. Руки легли на спину сотника, ощупывая все шрамы, которые там были. — Хотел бы я, чтобы мы так и остались, — вздохнул Томаш, запустив пальцы в волосы Бартоша и нежно поглаживая его по голове, пока у того не побежали мурашки по спине. — Хотя я почти не чувствую свой член, — добавил он через мгновение и уткнулся Бартошу в ухо. — В следующий раз я тебя трахну. Они разъединились с неприятным хлюпающим звуком, когда Томаш наконец собрался с силами, чтобы отстраниться и вытащить член из задницы своего любовника. Мужчина потянулся, а Бартош окинул его взглядом: спина в ссадинах, волосы растрепаны, пушок под пупком слипся от спермы, член тоже мокрый. Этого было почти достаточно, чтобы его собственный член снова заинтересовался происходящим — почти. Капитан вытер обоих тряпкой из бадьи, которой Бартош пытался помыться ранее в тот же день. Его прикосновения были нежными и почти смущёнными, когда он провёл тряпкой между ног рыцаря. — Ты всегда так внимателен к своим партнёрам? Мната была вышвырнута за дверь ещё до того, как ты кончил. — Все ещё ревнуешь? Нет, Бартошек, я не всегда такой внимательный, — Томаш закатил глаза, хотя уголок его рта дрогнул в улыбке. Сердце болезненно сжалось, однако рыцарь с усилием воли отогнал тревожную мысль, уцепившись за простое удовольствие — ощущение влажной ткани на коже. Главное сейчас — вернуться в постель. Пусть даже дверь надёжно заперта на засов, ему отчаянно не хотелось покидать уютное ложе. Особенно если представить, как завтра на рассвете Доброслав начнёт барабанить в дверь, требуя немедленного осмотра. Томаш подобрал с пола чужие вещи и бросил Бартошу. Тот застонал и заворчал, натягивая их на себя, — это был последний знак того, что их связь действительно закончилась. — Итак, — начал сотник, оба забрались на кровать и прижались друг к другу. Томаш бережно просунул чужую ладонь себе под локоть и коснулся губами предплечья. По коже побежали мурашки от щекочущей бороды. Бартош в оцепенении наблюдал, как Томаш проводит языком по внутренней стороне его бицепса. Зубы капитана впились в нежную кожу, и рыцарь вернулся в реальность. — Когда мы сделаем это снова? Мужчина отступил и приподнялся на локте, с ухмылкой разглядывая раскрасневшееся лицо Бартоша. — Тебе нужно, чтобы я это произнёс? — Бартош замялся, не решаясь продолжить. В голове царил хаос: он не знал, чего хочет услышать в ответ, и сомневался, что его желания вообще разумны. — Уверь меня, что мы только друг для друга и идём по жизни рука об руку. — Я буду рядом, пока ты этого хочешь, — произнёс мужчина сдержанно. — После моего возвращения надеюсь, что мы сможем быть вместе снова. Но если твоё сердце не может определиться, не стоит ждать от меня покорности. — Как же ты не видишь? Я понял, что ты — мой удел, задолго до того, как осмелился надеяться на взаимность, — Томаш резко выпрямился и прижался к губам мужчины, прежде чем тот успел заговорить. — Значит, ты будешь ждать меня? — Бартош толкнул его, чтобы встретиться глазами. Сердце бешено колотилось в груди, в горле пересохло. — Да, ради тебя я буду ждать, сколько бы времени ни потребовалось.