Тень Министра

«У судьбы скверное чувство юмора.

Она позволяет

тебе дойти до той самой двери, за которой тебя

ждёт счастье, признание, любовь.

Даже разрешает вставить ключ

в замочную скважину…

Услышать щелчок внутреннего механизма…

Надавить на ручку…

Но, повторюсь, судьба не терпит

веры в слепую удачу.

Чаще всего, когда человек

оказывается на «финишной прямой», балки,

удерживающие потолок,

внезапно подламываются — и его

размозжит фортепиано, которое много веков

никому не доставляло хлопот.

И вся мораль же кроется в том,

что этому несчастному суждено

было рухнуть на пороге, так и

не узрев того, что всё-таки ждало его

внутри».

Гермиона Грейнджер больше не считала дни. В первые недели плена, когда её держали в подвалах особняка Малфой-Мэнор, она ещё пыталась вести внутренний календарь: ногтём оставляла кривые полосы на каменной стене, вслушивалась в жизнь на верхних этажах. Дом просыпался в определённые часы — ближе к полуночи, когда бесчинство можно было укрыть в подкравшемся полумраке и опасной, монотонной тишине. Гермиона пыталась различать голоса, не поддаваться панике. Особенно после «встряски» от Круциатуса и тех часов леденящего одиночества, когда неизвестность высасывала остатки сил. Она не знала, пытались ли её спасти. Ни разу не слышала знакомых выкриков, не ощущала всплеска чужих заклинаний… Поэтому, когда в камеру явился сам Тёмный Лорд, календарь потерял всякий смысл. Гермиона поняла: надеяться больше не на что. В тот день в сыром полумраке, где по углам шныряли крысы, она смотрела в бледное лицо с оскалом победителя и слушала тихий, шипящий голос, предлагающий «выбор». — Жаль, что так вышло, — словно диагноз, изрёк Волан-де-Морт, сверкнув мелкими острыми зубами. — При других обстоятельствах, мисс Грейнджер, я был бы более гостеприимным хозяином. Но судьба не всегда благоволит к тому, чтобы демонстрировать всю прелесть высоких манер. Иногда приходится опускаться до уровня… скажем так, вынужденного варварства. Мужчина шагнул вперёд, но Гермиона даже бровью не повела. Упрямство, свойственное каждому гриффиндорцу, порой бывало излишним. — Я хотел бы предоставить вам… — Тёмный Лорд на миг задумался, подбирая слово. — Выбор, моя дорогая. Мне бы не хотелось, чтобы столь гениальный ум угас в столь непозволительно юном возрасте. Тогда слово «выбор» показалось ей издевательским. Чем-то средним между «мгновенной смертью» и «выносимым приговором», где мнение приговорённого учитывается лишь затем, чтобы решить: сделать из него пешку в шахматной партии или же попытаться взрастить ценность обычного расходного материала до степени ферзя. Но выбор подразумевает альтернативу. А у Грейнджер её не было. — Мои условия до безобразия очевидны, — елейно продолжил маг, противно ухмыльнувшись. — Я желаю подарить этому миру подобие надежды на светлое будущее. И в этом мне поможете вы — как символ моего сострадания и милосердия. Хоть я и не терплю тех, кто пользуется магией без рода, но ваш выход в свет ознаменует мой великодушный жест: всем найдётся место в этом чёрством мире. Особенно, — глаза Реддла полыхнули алым, — когда благодаря вам всплыли кое-какие детали моего происхождения. Он принялся вымерять шагами камеру, вынуждая Гермиону пятиться. — Либо вы прямо сейчас добровольно становитесь моей личной… — он сделал паузу, смакуя слово. — Подсадной единицей. Марионеткой в системе «победители и проигравшие». Либо следующие десятилетия проведёте в обществе дементоров в одной из камер Азкабана. Если они, конечно, смилостивятся и оставят вам хоть крупицу рассудка к тому моменту, когда я соизволю о вас вспомнить. — Что от меня требуется? — без тени торга спросила бывшая гриффиндорка. — О, — на лице Тёмного Лорда мелькнуло изумление. — Я рассчитывал на вашу благоразумность, но не думал, что мы сойдёмся так скоро. — Он тихо рассмеялся и присел на корточки перед пленницей. — Вы станете Министром, как когда-то и мечтали. Но новую власть мы будем строить вместе. По моим правилам. И Грейнджер согласилась. Она помнила, как её вывели на свет. Как мыли, чистили, приводили в порядок — точно старую куклу, которую решили выставить на витрину. Как облачали в чужие, дорогие ткани, от которых зудела кожа. Как учили улыбаться: правильно, не слишком широко, не слишком фальшиво. «Министр не имеет права на личные эмоции», — наставлял кто-то из приближённых Лорда, кажется, Яксли. Она тогда чуть не рассмеялась. У неё вообще больше не осталось эмоций. Только тупая, ноющая боль под рёбрами, которую она научилась игнорировать. Первое публичное появление стало самым страшным. Грейнджер вывели на балкон Министерства под фальшивые овации, усиленные заклинанием Сонорус. В памяти отпечаталась толпа внизу: чистокровные волшебники, сквибы, полукровки, магглорождённые — все они стояли, задрав головы, и смотрели на неё. На неё. На девочку из маггловской семьи, которой теперь предстояло олицетворять «милосердие» нового порядка. По левую руку от неё, подобно змию-искусителю, возвышался сам Волан-де-Морт. Он не касался её, не удостаивал даже взглядом, но Гермиона чувствовала его присутствие каждой клеткой организма: холодное, торжествующее, удовлетворённое своей жестокой шуткой. Он говорил о мире, о стабильности, о том, что даже самые ничтожные обретут своё место в обновлённой Магической Британии, если будут лояльны. А Гермиона просто стояла и фальшиво улыбалась. Лишь под конец этого парада лицемерия Волан де Морт положил руку ей на плечо — легонько, почти по-отечески, — и толпа внизу взорвалась аплодисментами. Кто-то плакал. Кто-то истерично выл, заламывая руки. Кто-то просто смотрел с плохо скрываемой неприязнью. Гермиона невольно искала в толпе знакомые лица, которые вряд ли можно было разглядеть с такой высоты. И не знала: радоваться ей или бояться ещё сильнее.

***

Первые недели «работы» слились в один бесконечный, серый день. Безвременье. Гермиона давно перестала понимать, где заканчивается вторник и начинается суббота. В подземельях Министерства не было окон, только магические светильники, которые никогда не гасли — их настроили ровно настолько, чтобы глаза не высохли от напряжения, но и никогда не выключали полностью. Чтобы Грейнджер, в том числе, никогда не забывала о том, что за ней следят. В дневное время она подписывала бумаги. Перо ходило ходуном, скрипело, царапало пергамент, когда девушка слишком сильно давила на него, потому что пальцы сводило от напряжения, но никто из «надзирателей» ни разу не предложил его заменить перо. А зачем? Испишет одно — дадут другое, но точно такое же. Простое, полуоблезшее, неудобное. Расходный материал. Такой же, каким стала и сама Грейнджер после соглашения со своей незавидной участью. Перед глазами сменялись десятки, сотни документов. Первое время Гермиона пыталась их читать. Старалась запоминать имена, даты, формулировки обвинений. Силилась мысленно составить список тех, кого ещё можно было бы предупредить.

Мартовские списки.

Имена:

Эммелина Вэнс (повторно? она же мертва. Ах, да. Посмертное обвинение.) — конфискация имущества в пользу Министерства. Семья Боунс — конфискация. Семья Шеклболт — розыск и арест за укрывательство несовершеннолетних магглорожденных. Гермиона запоминала все эти данные ровно до тех пор, пока однажды утром не обнаружила на своём столе, аккуратно приколотую к стопке новых указов, газетную вырезку. «Ежедневный Пророк». Колонка светских сплетен. «Неужели Министерство теряет хватку? Вчера на приёме, госпожа Грейнджер трижды переспросила имя обвиняемого у советника Яксли. Уж не маразм ли это в столь юном возрасте? Или, может быть, тут роль играет неожиданная бессонница? Говорят, по ночам в её покоях горит свет. Бедняжка, наверное, боится, что во сне кто-то украдёт её корону?» Статья не была подписана. Но почерк… Гермиона узнала бы где угодно. Люциус Малфой. Вырезку девушка сожгла в камине. Списки запоминать перестала. К чему? Ей всё равно не удастся помочь, пока она находится под таким… Особым вниманием. Теперь, когда перед ней оказывалась очередная кипа пергамента, Гермиона просто ставила подпись. Перо ходило ровнее. Указ о запрете магии для лиц некромагического происхождения. Подпись. Ордер на арест членов семьи Ли Джордана. Подпись. Разрешение на использование карательных практик в отношении уклоняющихся от переписи. Подпись. Постановление о переименовании площади Гринготтс в площадь имени… Подпись. — Если не вдаваться в подробности, — шептала иногда себе девушка, когда рука начинала дрожать. — То это просто буквы. Просто строчки. Просто подпись. За ними нет меня. И она почти поверила в это. Почти. Но по ночам «буквы» оживали. Они сползали с пергаментов, просачивались сквозь стены, скользили по полу змеями и впивались в виски раскалёнными иглами. Они складывались в предложения, которые она не должна была видеть, в фамилии, которые она не должна была помнить. Гермиона просыпалась с криком, зажимая рот обеими руками, чтобы не разбудить тех, кто, возможно, дежурил за дверью: она никогда в действительности не проверяла, есть ли кто-то снаружи. Боялась увидеть и, одновременно, страшилась не обнаружить никого, потому что неизвестность пугала меньше, чем подтверждённый кошмар. Но в моменты пробуждений, когда ей было не до того, сторожил ли кто вход в её покои или нет, девушка давилась воздухом, ощущала, как пот тёк по спине липкими струйками, как ночная рубашка прилипала к телу, и каждый раз откашливалась так, словно в горле застревал осколок насильно впихнутого в него стекла. Она видела их во сне. Маму — с пустыми глазами в моменте, когда ей стирали память. Папу — который смотрел на неё из-за небольшой дверной щели и не узнавал. Гарри — мёртвого, с застывшим удивлённым выражением лица, какое бывает у людей, которые не ожидали, что предательство придёт с самой неожиданной стороны. Рона — который кричал на неё, брызгал слюной, называл предательницей, пока его рыжие волосы становились седыми, а кожа — серой и трупной. И лица тех, кого она не знала. Их было гораздо больше. Бесконечная процессия женщин с младенцами на руках, стариков, которых выволакивали из постелей, подростков, которые смотрели на неё с фотографий в личных делах — они смотрели так, будто спрашивали: «Почему? Мы же тебе ничего не сделали. Ты могла бы нас спасти. Ты просто поставила подпись». Как будто сухая статистика обернулась плотью и кровью… В связи с этим Грейнджер напрочь забыла про сон. В поздние часы, она постоянно сидела у камина — единственного источника тепла в этой каменной коробке, которую Пожиратели называли её покоями, — и смотрела на огонь. Часами. Иногда она разговаривала с пламенем. Шёпотом, одними губами. «Я знаю, что ты там. Я знаю, что вы все там. Я приду. Но не сейчас. Не завтра. Чуть позже. Пожалуйста, только простите меня». Иногда девушке казалось, что она видит в языках пламени танцующие фигуры. Иногда — что огонь зовёт её войти в него. И это было бы так просто. Сесть прямо в камин, закрыть глаза и… Но Гермиона не могла. Потому что даже смерть теперь не принадлежала ей, потому что если она и умрёт, Тёмный Лорд найдёт способ использовать её труп. Выставит в атриуме Министерства с табличкой: «Вот что бывает с теми, кто не оправдывает доверия». Поэтому бывшая гриффиндорка просто сидела, глядя в одну точку. Когда часы пробивали шесть часов утра к ней сразу же приходили эльфы. Чужие. Не Добби, не Винки, не те, что знали её и уважали. Эти существа были пустыми. С глазами, в которых не отражалось ничего, кроме бездны, с губами, которые ни разу не произносили слов. Они двигались бесшумно, поправляли одежду, застёгивали пуговицы на её мантии, причёсывали непослушные волосы щётками с жёсткой щетиной, от которой кожа головы начинала саднить. Юная волшебница перестала смотреться в зеркала. Не потому, что боялась увидеть себя другой — а потому что однажды заметила, как эльфы поправляют причёску у её отражения, не касаясь самой Гермионы. Будто она уже стала призраком. Будто настоящая она осталась где-то за пределами отражения себя самой. Но однажды Гермиона попыталась поймать взгляд одного из пришельцев — самого молодого, с большими печальными глазами. Она протянула к нему руку, желая коснуться и банально спросить, как его зовут, но эльф резко отдёрнулся от неё, будто обжёгся, и из его горла вырвался такой жуткий, захлёбывающийся всхлип, что Гермиона отдёрнула руку быстрее, чем если бы под пальцами оказалось раскалённое железо. На следующее утро этого эльфа не было. Вместо него пришёл другой — с такими же пустыми глазами, но ещё старше и ещё более безжизненнее. Но единственная деталь, которая отличала его от первого сразу же бросилась в глаза: на шее у нового слуги, под ошейником с гербом Малфоев, Гермиона заметила свежий, ещё розоватый шрам. Тонкий, аккуратный. Будто от ножа, в связи с чем Грейнджер больше не пыталась заговаривать с эльфами.

***

Гермиона вновь шла в «свой» кабинет. Коридоры Министерства изменились. Раньше здесь было светло, людно, пахло чернилами, бумагой и чьими-то духами, а теперь же пахло страхом. Гермиона научилась различать его оттенки. Кислый — у клерков, которые боялись потерять работу. Горький — у посетителей, которые ждали решения своей участи. Сладковато-гнилостный — у тех, кого вели в допросные. Однажды она увидела девушку, которую вели вниз. Колдунья была немногим старше Грейнджер по возрасту. И когда их взгляды встретились, неизвестная сплюнула под ноги Гермионе, так, что ошмёток мокроты упал на носок её лакированной туфли. Авроры замерли, ожидая реакции. Возможно, внутренне, они возликовали. Но Министресса, молча вытерев туфлю платком, просто пошла дальше, не желая устраивать из этого «шоу». В кабинете её вырвало. Никто не пришёл. Ей и не нужно было, чтобы кто-то приходил. После этого авроры, дежурившие на постах, в основном провожали её скучающими взглядами, однако всё равно находились те, кто, наоборот, смотрел в упор, с вызовом, будто проверял: посмеет ли она что-то сказать? И она не смела. После таких «приветствий» Грейнджер входила в кабинет, садилась в кресло (оно было чужим, не её, слишком большим, слишком холодным), смотрела на стол, который ежедневно украшали несколько стопок: белые пергаменты — указы. серые — ордера, чёрные — списки на казнь. Чёрные конверты появились только спустя три недели после начала службы Грейнджер и их всегда было меньше всего. Но именно их она запоминала наизусть. Каждое имя. Каждую дату. Каждое утро она мысленно хоронила этих людей, сделав этот процесс своим личным ритуалом. Единственным, что ещё оставалось от прежней Гермионы, которая верила, что память — это важно. И обречённая министресса брала перо. Макала в чернила. Ставила подпись. И ни разу не позволила себе заплакать. - Слёзы — это роскошь. – повторяла себе Гермиона, как мантру. - Когда плачешь, застилает глаза, начинается истерика. А истерику слышно за дверью. Если я начну плакать - не смогу остановиться и меня отправят обратно в подвал. Поэтому она не позволяла себе слабости, продолжая выполнять свою работу. Перо скрипело. Пергамент ложился в сторону. Эльфы забирали. И так возрастали её грехи.

***

Но однажды Гермиона ошиблась. Это была мелочь. Просто описка в документе о поставках ингредиентов для больницы Святого Мунго. Девушка всего лишь поставила подпись не на той строке. Даже не заметила. Просто устала. Слились строчки. Вечером в её покои без стука вошёл Яксли. Он был вежлив. Даже очень. Всегда учтив и тактичен — и это пугало сильнее, чем если бы он орал. — Мисс Грейнджер, — сказал он, аккуратно прикрывая за собой дверь. — Лорд Волан де Морт крайне огорчён вашей невнимательностью. Он просил передать, что, хоть вы, безусловно, сильно устали, и он, разумеется, ценит ваши жертвы… Но, — Яксли сделал паузу, — Лорд бы очень хотел, чтобы вы впредь были собраннее. Иначе ему придётся найти способ… взбодрить вас. Мужчина улыбнулся так, словно говорил о погоде, а не передавал угрозу. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Не от страха, — она научилась прятать его глубоко, под рёбрами, рядом с той самой тупой болью, которую она испытывали при виде чёрных конвертов, - а от внезапного, острого понимания: сейчас случится что-то такое, после чего она перестанет быть собой окончательно. Гермиона поёжилась в кресле, поправляя покрывало на своих коленях, пытаясь совладать с внезапно накатившими эмоциями: - Разумеется, - кивнула она, прикусив губу. – впредь я буду более внимательной в отношении документов, в этом вы можете даже не сомневаться. Но Яксли, словно бы абсолютно не расслышав слов Министрессы, достал палочку и всё с тем же вежливым тоном изрёк. — Лорд просил так же продемонстрировать вам, что случается с теми, кто допускает ошибки. Прошу вас, не сопротивляйтесь. Это не займёт много времени, и, уверяю вас, это совершенно не больно. Для вас. Колдун взмахнул палочкой, и на полу перед камином возникла клетка, в связи с чем Грейнджер резко вскочила на ноги. Небольшая, железная. В ней сидел эльф. Тот самый, с большими печальными глазами, который исчез несколько дней назад. Он был жив. Но Гермиона пожалела, что это так. Запах ударил в нос первым: кровь, нечистоты, гниль — концентрированные, тошнотворные. Её вывернуло бы на месте, если бы в желудке хоть что-то было. Кожа на руках маленького создания была содрана полосами, обнажая мясо. Кое-где виднелась кость, белая, неестественно чистая в этом месиве. Один глаз заплыл, второй смотрел прямо на неё с такой мольбой, что у неё подогнулись колени. Эльф попытался что-то сказать, но изо рта вырвалось только бульканье — языка у него больше не было. Он пытался ползти к ней. К прутьям клетки. Оставляя за собой кровавый след... — Наказание за непослушание, — любезно пояснил Яксли. — И напоминание о том, что происходит, когда подчинённые начинают проявлять излишнюю… самостоятельность. Лорд решил, что вам будет полезно это увидеть, чтобы вы понимали цену ошибок. Гермиона смотрела на эльфа, а тот не сводил своего взгляда в ответ. В его глазах, сквозь боль и ужас, читалось что-то ещё. Прощение? Она не заслуживала прощения... Яксли щёлкнул пальцами. И этот звук был подобен выстрелу. Захлопнувшейся крышке чужого гроба. Клетка с эльфом исчезла. На её месте осталось только тёмное пятно на каменном полу влажное, маслянисто поблёскивающее в свете камина. Желудок Гермионы скрутило спазмом, и её бы определённо вырвало желчью прямо на ковёр, но девушка сдержалась, отчего кислый, прогорклый вкус застрял во рту и смешался с солёностью металла, от прикушенной до потемнения в глазах щеки. Яксли поклонился и вышел. Дверь закрылась с тихим, почти деликатным щелчком. Гермиона простояла на коленях до рассвета. Она не плакала. Слёзы кончились. Вместо них внутри поселилась пустота — холодная, звенящая, абсолютная. Такая, из которой уже никогда не выбраться. Она больше никогда не ошибалась в документах.

***

Беллатрикс Лестрейндж появилась практически через месяц. Гермиона сидела в кабинете, просматривая очередную стопку пергаментов, когда дверь распахнулась без стука. Она подняла голову и почувствовала, как воздух в комнате стал тяжелее — будто невидимый пресс опустился на грудь, выдавливая разом весь кислород… Беллатрикс вошла внутрь, подобно хищнику — плавно, текуче, с ощущением полного права на каждую пядь пространства, которое она занимала. Чёрные локоны падали на плечи, тёмные глаза горели безумным, голодным огнём, а на губах играла улыбка — не та, фальшивая, которой учили Гермиону, а настоящая, опасная, обещающая боль. Мучительница пришла проведать свою игрушку. — О, — протянула Беллатрикс, останавливаясь посреди кабинета и оглядывая Гермиону с ног до головы. — Какая прелесть. Моя маленькая грязнокровка играет в большую начальницу. Гермиону тут же захлестнуло воспоминание… Подвал Малфой-Мэнора. Этот же голос, визжащий от восторга, когда лезвие входило в её плоть. «Кричи, грязнокровка, кричи громче!» Нога рефлекторно дёрнулась под столом, будто ища путь к бегству. Лишь бы куда-нибудь. Где темно. Где можно спрятаться. Как тогда, в подвале. Грейнджер замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, заколотилось где-то в горле. Она знала Беллатрикс. Знала по рассказам, по фотографиям, по тому ужасу, который испытала в Малфой-Мэноре, когда эта женщина держала её на кончике палочки, а потом резала, резала, резала... — Я... — начала Гермиона, но голос сорвался. Во рту пересохло так, будто туда насыпали пепла. Беллатрикс шагнула ближе. Её каблуки цокали по каменному полу, каждый звук отдавался в висках — цок-цок-цок, как часы, отсчитывающие последние секунды перед казнью. Тёмная ведьма обошла стол, встала за спиной Гермионы, и та почувствовала на шее холодное прикосновение — костяшки пальцев, скользнувшие по коже, отводящие волосы в сторону. Ногти — длинные, заострённые, покрытые тёмным лаком — царапнули по затылку. — Тш-ш-ш, — прошептала Беллатрикс прямо в ухо. — Не дёргайся. Я просто смотрю. Наслаждаюсь. Вспоминаю, как пахнет твой страх. Её дыхание было тёплым и влажным. От Лестрейндж самой пахло мятой, мускусом, чем-то древесным и чем-то ещё — сладковатым, приторным, напоминающим запах быстродействующего яда, если принюхаться достаточно близко. Гермиона задержала дыхание, чтобы не вдыхать этот запах, чтобы не дать ему проникнуть внутрь. Но запах уже был внутри. Он заполнил носоглотку, осел на языке, смешался со слюной. Теперь она будет чувствовать его всегда. Гермиона вцепилась в подлокотники кресла так, что побелели костяшки левой руки. Ногти правой впились в перо, и оно жалобно хрустнуло, переломившись пополам. Девушка смотрела прямо перед собой, на пергаменты, на чернильницу, на тусклый свет магических светильников — куда угодно, только не в отражение тёмных глаз в стекле шкафа напротив. Но она всё равно их видела. Два горящих уголька, пожирающих её полностью. — Лорд считает, что ты должна жить, — продолжила Беллатрикс, всё так же тихо, почти ласково. — Он видит в тебе... потенциал. Или игрушку. Я ещё не поняла. — Правая рука Тёмного Лорда усмехнулась, и её пальцы сжались на затылке Гермионы, чуть сильнее, чем нужно. Она массировала кожу большим пальцем, и это прикосновение было хуже пощёчины. Большой палец надавил на точку под основанием черепа — там, где заканчивается позвоночник и начинается мозг. У Гермионы потемнело в глазах на секунду. — А я считаю, что грязнокровкам место в земле, под ней, да где угодно! Но только не здесь, в кресле Министра… Гермиона молчала. Что она могла сказать? Она вспомнила, как Беллатрикс смеялась в Мэноре. Как её глаза расширялись от восторга, когда на коже Гермионы выступала кровь. Как она дышала — часто, прерывисто, с хрипотцой, словно процесс причинения боли доставлял ей физическое наслаждение. Это был не просто садизм. Это была жажда. Голод. Влечение. — Но я выполняю приказы, — Беллатрикс отпустила её так же внезапно, как и коснулась, и обошла кресло, чтобы встать напротив. Она опёрлась бедром о край стола, скрестила руки на груди и уставилась на Гермиону сверху вниз. — Поэтому с сегодняшнего дня я — твоя тень. — Что? — выдохнула Гермиона. — Ты глухая, грязнокровка? — Беллатрикс склонила голову набок, и её глаза сверкнули. — Или Яксли не совсем грамотно донёс до тебя позицию нашего Господина? Ты ошиблась, Грейнджер. И теперь тебе не спастись. Отныне я буду твоим самым страшным ночным кошмаром. Буду ходить за тобой по пятам. На всех твоих скучных совещаниях, на всех твоих фальшивых приёмах, здесь, в этом кабинете — я буду всегда стоять возле твоего левого плеча. Каждую минуту каждого дня. — Ведьма улыбнулась шире, обнажая зубы. — Я буду следить, чтобы ты не делала глупостей. Чтобы твоя грязная кровь не вскипала бунтарством. Чтобы ты помнила, кто ты есть на самом деле. «Тень. Она будет моей тенью. Но тени не имеют запаха. Тени не дышат в затылок. Тени не режут» - пронеслось в сознании бывшей гриффиндорки быстрее, чем она позволяла себе дышать. Гермиона сглотнула. Горло пересохло так, что было больно. Она попыталась сглотнуть ещё раз — и не смогла. Во рту было сухо настолько, что язык прилип к нёбу. Она попробовала пошевелить языком, отлепить его — и услышала тихий, влажный, чмокающий звук у себя в голове. Беллатрикс услышала тоже. Улыбнулась шире. — Лорд сказал, что ты будешь меня... курировать? — Это был не вопрос. Это была попытка вернуть себе хоть каплю контроля, хоть слово, которое не было бы продиктовано страхом. — О, какие умные слова, — Беллатрикс рассмеялась — резко, каркающе, без капли веселья. — Курировать. Да, можно сказать и так. Я буду твоей тенью, маленькая министерская куколка. Буду дышать тебе в затылок. Буду шептать тебе на ухо. Буду напоминать, что каждое твоё неправильное движение стоит жизни кому-то из твоих жалких дружков. Она наклонилась и провела кончиком языка по мочке уха Гермионы. Влажно. Мерзко. Унизительно. Язык был горячим и шершавым, как у кошки, оставившим после себя мокрый след, который тут же неприятно защипал на воздухе. — Вкус страха, — прошептала Беллатрикс, облизываясь. — Я так скучала по нему. По твоему страху, грязнокровка. Он особенный. С привкусом надежды, которую я выреза́ю из тебя по кусочкам. Гермиону затрясло. Мелко, против воли, так, что зубы начали выбивать дробь. Она закусила губу до крови, чтобы скрыть это, но Беллатрикс заметила. Она всё замечала. Кровь из прокушенной губы потекла по подбородку, и Гермиона слизнула её, не думая. Металлический вкус смешался с привкусом страха. Беллатрикс проследила за этим движением глазами, как голодная собака следит за куском мяса. — Дрожишь? — мурлыкнула та. — Замёрзла? Хочешь, я согрею тебя? — Она достала палочку и направила на Гермиону. — Круцио — это так разогревает кровь. Проверим? — Н-нет, — выдавила Гермиона. — П-пожалуйста... — Пожалуйста? — Беллатрикс притворно надула губы. — Какая вежливая девочка. Ладно, уговорила. Пока. Она убрала палочку, но не отвела взгляд. И напряжение повисло в воздухе, подобно удавке.

***

Дальше было хуже… Беллатрикс не врала. Она действительно стала тенью. На совещаниях она стояла за спиной Гермионы. Иногда Беллатрикс склонялась прямо к её уху и шептала — тихо, так, чтобы слышала только Гермиона: «Смотри, этот клерк тебя ненавидит. Хочешь, я заставлю его жрать собственный галстук?» «Улыбайся шире, куколка, ты же министр.» «Как думаешь, сколько дней проживёт твоя секретарша, если я решу, что она косо на тебя посмотрела?» Иногда она не шептала, а просто дышала. Тяжело, с присвистом, в самое ухо. И Гермиона не могла сосредоточиться на цифрах, на докладах, на собственных мыслях — только на этом дыхании, горячем и влажном, которое вытесняло всё остальное. На приёмах Беллатрикс стояла в толпе, но Гермиона всегда знала, где она. Чувствовала взгляд. Холодный, липкий, скользящий по коже, как улитка. Он оставлял невидимый след — Гермиона чувствовала, как под этим взглядом волоски на руках встают дыбом, как сжимается живот, как перехватывает горло. Иногда Беллатрикс подходила, якобы поправить платье или причёску, и её пальцы задерживались чуть дольше, чем нужно, царапали, щипали, сжимали. Однажды на банкете, когда Гермиона разговаривала с каким-то австрийским дипломатом, Беллатрикс встала прямо за её спиной и, никем не замеченная (кроме Грейнджер), провела пальцем по её позвоночнику, от шеи до копчика. Медленно. С нажимом. Гермиона физически ощутила, как под тонкой тканью платья выступают мурашки, как каждая косточка позвонка отзывается на это прикосновение. Юная волшебница тут же подавилась вином, закашлялась, и дипломат долго потом смотрел на неё с недоумением. Ночью же Беллатрикс не заходила в покои, но Гермиона знала — она где-то рядом. Чувствовала её присутствие за стеной, за дверью, в темноте. Иногда ей казалось, что она слышит дыхание сквозь камень. Иногда — что видит тень в щели под дверью, хотя свет там никто не зажигал. И поэтому вновь лишала себя сна. Но самым страшным были не прикосновения и не взгляды. Самым страшным были разговоры. — Ты знаешь, что мы поймали ещё одного? — прошептала Беллатрикс однажды вечером, когда они остались вдвоём в кабинете. — Вчера ночью. Какой-то полукровка из вашего драгоценного Ордена. Дирк Крессвелл. Кажется, ты его знала. Его сейчас допрашивают. Хочешь посмотреть? Имя упало в тишину, как камень в стоячую воду. Дирк Крессвелл. Она встречала его пару раз. Высокий, сутулый, с добрыми глазами. Он любил рассказывать истории о своих путешествиях. Он всегда приносил ей чай на собраниях, потому что знал, что она не пьёт кофе. — Нет, — выдохнула Гермиона, прежде чем успела подумать. Беллатрикс замерла. Её глаза сузились, улыбка исчезла, и лицо стало жёстким, как камень. — Ты сказала «нет»? — переспросила она тихо, очень тихо. — Ты отказываешься? — Я... — Гермиона поняла, что совершила ошибку. Холодок страха пробежал по спине. — Я просто... у меня много работы. Мне нужно подписать... — Работа, — Беллатрикс выпрямилась и расхохоталась. — Работа! Ты слышишь себя, грязнокровка? Ты думаешь, твои бумажки что-то значат? Ты думаешь, кто-то воспринимает тебя всерьёз? — Она шагнула к двери, на ходу бросив через плечо: — Сиди здесь. И не вздумай никуда уходить. Я вернусь и принесу тебе... наглядный материал. Дверь захлопнулась. Гермиона осталась одна, и тишина давила на уши. Она смотрела на дверь и считала удары сердца. Один. Два. Три. Десять. Сто. Тысяча. Время растянулось, как резина, и каждая секунда была наполнена ужасом перед тем, когда вернётся её мучительница. Она думала о Дирке. О его добрых глазах. О том, что он, наверное, сейчас кричит. Или уже не кричит. Или кричит, но его никто не слышит. Она думала о том, что могла бы что-то сделать. Предупредить. Спасти. Но не сделала. Не могла. Она думала о том, что Беллатрикс права. Она просто кукла. Просто бумажка. Просто подпись. Гермиона посмотрела на свои руки. Они лежали на столе, сцепившись в замок. Руки, которые подписывали смертные приговоры. Руки, которые не могли даже пошевелиться, чтобы остановить пытку. Она ненавидела эти руки. Она хотела их отрезать. Сжечь. Чтобы больше никогда не брать перо. Но всё изменилось ровно через час, когда Тёмная ведьма соизволила вернуться. Она вошла не одна. С ней вошёл запах. Тяжёлый, металлический, сладковатый — запах свежей крови и внутренностей. Он заполнил кабинет мгновенно, вытесняя воздух, проникая в лёгкие, оседая на языке. Беллатрикс бросила на стол Гермионы небольшой кожаный мешочек. Тот глухо стукнул о поверхность дерева и оставил тёмное, влажное пятно. — Открывай, — приказала Беллатрикс, усаживаясь в кресло напротив — то самое, в котором, видимо, собиралась просидеть всё оставшееся время. — Не стесняйся. Я сегодня на редкость щедра. Гермиона смотрела на мешочек и не решалась прикоснуться. Пятно расползалось. Кровь впитывалась в дерево, делая его тёмным, подобно шраму от старой раны. — Я сказала, открывай, — повторила Беллатрикс, и в её голосе появились стальные нотки. Она достала палочку и принялась вертеть её в пальцах, небрежно, но многозначительно. Гермиона развязала шнурок и заглянула внутрь. Там лежало что-то маленькое, тёмное, бесформенное. Пахло оттуда сильнее — приторно-сладким, тошнотворным. К горлу подступила желчь. Она перевернула мешочек, и на стол выпал... Палец. Человеческий палец. С грязным ногтем, с засохшей кровью у основания, с остатками кожи, которая когда-то соединяла его с рукой. Срез был неровным — Беллатрикс не стала аккуратничать. Виднелась белая кость, размозжённая плоть, тёмные прожилки. На безымянном пальце всё ещё красовался след от обручального кольца — Гермиона видела его у Дирка на какой-то встрече. Он крутил его, когда волновался. Тонкая полоска незагорелой кожи под кольцом. Место, которое не видело солнца. Которое теперь никогда не увидит солнца. Палец упал на пергамент с тихим шлепком. Кровь, ещё не до конца запёкшаяся, оставила на бумаге тёмный мазок, заляпав несколько строк указа о налогах. Гермиона смотрела на него, и мир вокруг сузился до этой маленькой, страшной вещи. Она не могла отвести взгляд. Не могла моргнуть. Не могла дышать. Ей казалось, что она слышит голос Дирка: «Гермиона, как же так?» Она хотела ответить: «Я не знала. Я не хотела. Я не я». Но голос молчал. И Дирк молчал. И никто никогда не ответит. — Этот Дирк Крессвелл, — задумчиво произнесла Беллатрикс, наблюдая за своей жертвой с хищным интересом. — наверное был славным парнем, не так ли? Кажется, вы несколько раз встречались, раз у тебя такая бурная реакция. Могу добавить про него лишь одно: этот дурачок пытался бежать, когда понял, что его ведут на допрос. Глупо. Очень глупо. Пришлось его немного... успокоить. «Немного успокоить». Гермиона смотрела на палец и представляла, как это было. Как Беллатрикс, улыбаясь, прижимала его руку к столу. Как заносила нож. Как Дирк кричал. Как палец отделялся от тела — хруст сухожилий, скрежет кости, фонтанчик крови. Как Беллатрикс смеялась. Она представила, как Дирк смотрит на свою руку. Как не понимает сначала. Как до него доходит — медленно, через боль. Как он начинает орать. Как Беллатрикс затыкает ему рот тряпкой, чтобы не мешал. Гермиона смотрела на палец и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Не боль — ту она уже научилась игнорировать. А что-то другое. Надежда? Вера в то, что она сможет сохранить хоть кусочек себя? Последний кусочек. Он только что упал на стол и теперь лежал перед ней, окровавленный и бесполезный. — Теперь ты понимаешь? — Беллатрикс встала, подошла к столу, взяла обрубок чужой плоти двумя пальцами, покрутила перед глазами Гермионы и небрежно бросила обратно в мешочек. — Каждое твоё слово, каждое движение, каждый взгляд — всё имеет цену. И платят её другие. Ты хочешь, чтобы я приносила тебе такие «подарки» каждый день? Гермиона представила это. Коллекцию. Пальцы, уши, глаза, языки — всё, что можно отрезать от человека, пока он ещё жив. С табличками: «За то, что ты посмотрела не так», «За то, что ты подумала о побеге», «За то, что просто дышала». Гермиона покачала головой. Она не могла говорить. Желчь поднялась к горлу, и она с усилием сглотнула, чувствуя кислый, едкий вкус. Она представила лицо Гарри на одной из таких табличек. Рона. Джинни. Полумны. Всех, кого она любила. Всех, кто ещё мог быть жив. — Вот и умница, — Беллатрикс похлопала её по щеке — легонько, почти ласково. — А теперь работай, министерская куколка. У тебя ещё куча бумажек. Ведьма вернулась в своё кресло, вытянула ноги, достала откуда-то кинжал и начала чистить ногти, напевая что-то себе под нос. Она мурлыкала детскую песенку. «Спи, моя радость, усни...» Гермиона смотрела на неё и думала: она никогда не уйдёт. Она будет здесь всегда. Будет петь. Будет резать. Будет приносить «подарки». И нет способа остановить это. Нет способа проснуться. Гермиона смотрела на пергаменты перед собой. На том, куда упал палец, расплылось тёмное пятно. Оно закрыло слова «во благо процветания...» Буквы расплывались. Она моргнула, прогоняя наваждение, и заставила себя читать. «Постановление о конфискации имущества семьи МакМиллан.» Она взяла перо. Обмакнула в чернила. Поставила подпись. Красные чернила. Или это не чернила? Она не стала проверять. Беллатрикс напевала. Гермиона подписывала бумаги, и на каждой оставался маленький кровавый отпечаток — там, где её пальцы касались пергамента после того, как она убрала палец Дирка в мешочек. Она думала: может быть, если оставлять достаточно крови на бумаге, она когда-нибудь смоется сама. Вместе с ней. Вместе со всем. Она не смывала кровь до утра. А утром пришли эльфы, и Беллатрикс всё ещё была здесь. Но Дирка больше не было. И ничего больше не было, кроме запаха — металлического, сладковатого, вечного.