Тень Министра

Первая неделя с Беллатрикс была похожа на вечность. Время перестало существовать. Гермиона больше не различала дни — только циклы: Беллатрикс утром, Беллатрикс днём, Беллатрикс вечером, Беллатрикс в темноте за дверью. Иногда ей казалось, что она научилась спать с открытыми глазами, потому что даже в моменты лёгкой дрёмы, которая начала подкрадываться спустя долгое время без нормального отдыха, девушка чувствовала на себе чужой взгляд. Он был тяжёлым, почти осязаемым — как мокрая ткань, наброшенная на лицо. Гермиона пыталась вспомнить, каково это — оставаться одной. Раньше, в её прошлой жизни, одиночество было роскошью, которую она иногда позволяла себе между битвами, ночными дежурствами, бесконечными спорами с Гарри и Роном. Она могла закрыться в палатке, взять книгу и исчезнуть из мира на несколько часов. Теперь же волшебные фолианты лежали нетронутыми. Гермиона пыталась читать их по ночам, когда Беллатрикс, казалось, спала, но буквы расплывались, сливались в чёрные пятна, и в каждой подобной каракуле ей мерещился силуэт, стоящий в дверях. Она проводила пальцем по страницам, но не чувствовала бумаги — только холод, исходящий от собственной кожи. Теперь одиночества не было - Беллатрикс заняло собой всё пространство. Она сидела аккурат напротив своей жертвы, пока та работала. Кресло стояло в центре поля зрения Гермионы — Беллатрикс сама его передвинула в первый же день, не спрашивая разрешения. Теперь, когда Грейнджер поднимала глаза от бумаг, она упиралась взглядом в эту женщину. Всегда. Без вариантов. Иногда, если девушка слишком долго изучала документы, Лестрейндж кашляла — тихо, деликатно, напоминая о себе. Чтобы её игрушка не расслаблялась. Беллатрикс стояла в двух шагах позади, когда Гермиона произносила речи перед Авроратом. Девушка чувствовала её дыхание на затылке, даже когда та находилась в десяти футах. Казалось, что тёплый, влажный воздух всё равно достигает кожи, оставляя невидимый след. После речей Гермиона всегда тёрла затылок, пытаясь стереть это противное ощущение. Кожа краснела, но невидимый «ожог» оставался до конца дня. Ведьма появлялась в дверях спальни по ночам, просто чтобы постоять несколько минут молча, а потом уйти, не сказав ни слова. Первые такие вечера Гермиона вскрикивала, замечая тёмный силуэт в проёме. Потом перестала. Порой просто лежала в постели, не двигаясь, и смотрела в потолок, пока Беллатрикс молча буравила её своим тягучим, тёмным взглядом. Иногда это длилось час. Иногда — три. Гермиона научилась не дышать и пересчитала все трещины на потолке. Их было сорок семь. Девушка поднимала к ним глаза снова и снова, пока чужой взгляд прожигал в ней дыру. Тёмная ведьма ждала возле входа в ванную комнату, пока Гермиона мылась. Дверь в душевую не запиралась — Беллатрикс сняла замок в первый же день, даже не комментируя это. Гермиона мылась под струями воды, прислушиваясь к звукам за дверью. Шорох. Вздох. Шаги. Она никогда не знала, войдёт Беллатрикс или нет. И иногда та входила. Просто стояла и смотрела, как Гермиона моется. Не говоря ни слова. Так, словно это норма. Первое время это сильно напрягало, но затем Гермиона просто продолжала гигиенические процедуры, даже когда Беллатрикс изучала содержимое шкафчиков. Но что ещё она могла сделать? Прикрываться? Бежать? Стыд давно кончился. Осталось только равнодушие тела, которое больше не принадлежало ей. Они завтракали с ней, обедали с ней, ужинали с ней. Беллатрикс ела мало и аккуратно, отрезая крошечные кусочки и жуя их медленно, смакуя. Гермиона ловила себя на том, что смотрит на её руки, на кинжал, который всегда лежал рядом с тарелкой, на то, как Лестрейндж облизывает губы после каждого глотка вина. И юная волшебница перестала чувствовать вкус еды. Она жевала и глотала, потому что надо. Потому что если не есть — ослабеет. А если ослабеет — Беллатрикс найдёт способ использовать это против неё. Гермиона больше не была одна ни секунды. Она проверила это однажды. Посреди ночи, когда Беллатрикс, кажется, ушла к себе. Гермиона тихо, на цыпочках, выскользнула из спальни, прошла по коридору, завернула за угол... И врезалась в свою мучительницу, стоящую в полной темноте. Та просто ждала её там. Не спрашивала, куда она идёт. Не угрожала. Просто смотрела. Грейнджер не раздумывая пулей вернулась в спальню и больше никогда не выходила по ночам. И хуже всего было то, что Беллатрикс почти всегда молчала. Она не мучила гриффиндорку речами, не издевалась, не сыпала оскорблениями. Порой да, ведьма, конечно же, срывалась, но чаще просто «была». Наблюдала. Смотрела. Ждала. Это молчание было хуже криков - их хотя бы можно было заглушить, заткнуть уши, уйти в себя. А вот от тишины спрятаться было негде - она проникала внутрь, царила повсюду. Заполняла комнату, давила на перепонки, звенела в черепе. Гермиона начала разговаривать сама с собой, просто чтобы слышать человеческий голос. А Беллатрикс наблюдала за этим, не вмешиваясь, и улыбалась так, словно выиграла крупную сумму в лотерее. И это было хуже любых пыток. Гермиона не знала, чего именно ждёт Беллатрикс: ошибки своей жертвы? Её слабости? Неосознанной попытки сбежать? Может быть, окончательной сломленности, а может когда Грейнджер сама подойдёт и попросит о чём-то. Может быть Пожирательница Смерти ждала приказа от Тёмного Лорда? Или просто издевалась... Гермиона перебирала варианты, но ни один не давал ей ответа. И она перестала их искать на четвёртый день. Ведь ответов не было. Была только Беллатрикс. Грейнджер боялась даже допускать мысль о побеге, потому что Беллатрикс, казалось, читала её мысли. Стоило юной волшебнице ненароком представить дверь, открытую в коридор, как взгляд тёмных глаз становился тяжелее. Стоило ей мысленно позвать Гарри, как Беллатрикс вдруг начинала напевать какую-то мелодию — тихо, но достаточно, чтобы перебить все мысли. Стоило ей подумать о родителях, как Беллатрикс усмехалась — тихо, едва заметно, но не без яда. — Ты слишком громко думаешь, грязнокровка, — сказала она однажды, не поднимая головы от своего кинжала. — Научись закрывать сознание, или я заставлю тебя это сделать. Гермиона не знала, что это значит, и не хотела узнавать. Но ей пришлось. Это случилось на четвёртую ночь. Гермиона снова сидела в кресле перед камином и смотрела в никуда, когда дверь неожиданно открылась. Беллатрикс вошла не одна. За ней проковылял кто-то ещё — Министресса не видела лица непрошенного гостя, только силуэт, который Лестрейндж втолкнула в комнату и заставила встать на колени в углу. — Смотри, — сказала Беллатрикс, садясь на подлокотник кресла. Она положила руку на ногу Гермионы и сжала. — Смотри и учись. Человек в углу оказался мужчиной. Молодым, лет двадцати пяти. Грязный, окровавленный, с кляпом во рту. Глаза его были вытаращены от ужаса. Он смотрел на Гермиону и мычал что-то сквозь тряпку. — Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, — прошептала Беллатрикс, наклоняясь к уху Грейнджер. — Ты думаешь, что самое страшное — это когда причиняют боль тебе, но ты сильно ошибаешься, грязнокровка. Самое страшное — это когда кого-то ломают прямо на твоих глазах. И ты ничего не можешь сделать. Потому что «нельзя». Потому что слабая. Потому что твоя драгоценная магия не работает против меня. Её шёпот был интимным, почти любовным. Так шепчут признания в постели. Гермиону замутило. Тёмная ведьма встала, подошла к мужчине, вынула кляп. Тот закричал сразу — громко, истошно, захлёбываясь. — ПОЖАЛУЙСТА! НЕ НАДО! Я НИЧЕГО НЕ... А-А-А-А! Крик был таким пронзительным, что Гермиона физически ощутила его вибрацию на собственных зубах — они заныли так же, как от холода. Беллатрикс даже не использовала палочку. Она просто сжала его лицо ладонью — и кожа под её пальцами начала дымиться. Сначала появился запах. Гермиона знала этот аромат — палёные волосы, жареное мясо, что-то сладковато-тошнотворное. Мужчина забился, заорал ещё громче, но главная последовательница веры Тёмного Лорда держала крепко. — Смотри, — повторила она, поворачиваясь к Гермионе. — Смотри в глаза. Запоминай. Гермиона смотрела, внутренне сжимаясь от страха. Она не могла отвести взгляд. Просто закрыть глаза. Отвернуться. Тело её не слушалось. Девушка просто молча наблюдала за тем, как плавится кожа на лице незнакомого мужчины, как обнажаются мышцы, как лопаются сосуды, как глаз вытекает из орбиты жидким, студенистым комком. Он упал на пол с тихим, влажным шлепком, и Гермиона услышала этот звук, хотя неизвестный продолжал срывать свой голос. Мужчина кричал недолго. Минуту. Может, две. Потом затих и осел на пол бесформенной кучей. Из того, что раньше было его лицом, всё ещё шёл пар. — Вот видишь, — Беллатрикс вытерла руки о его же рубашку и вернулась к креслу. — Ты ничего не сделала. Даже не попыталась. Просто сидела и смотрела. Как хорошая девочка. Тёмная ведьма наклонилась и поцеловала Гермиону в лоб. Губы у неё были горячими и пахли палёной плотью. На лбу осталось влажное пятно. Гермиона не вытерла его. Не могла пошевелиться. — Завтра будет ещё один, — прошептала она. — И послезавтра. И каждый день, пока ты не научишься закрывать сознание. Или пока не сойдёшь с ума. Мне всё равно, какой вариант сработает первым. И Лестрейндж ушла, оставив труп в углу спальни. Гермиона просидела так до самого утра, глядя на мёртвое тело просто не в силах пошевелиться. Не сумев позвать на помощь. Не позволив себе даже заплакать. Она смотрела на труп и думала: ему больше не больно. Ему вообще ничего больше не нужно. А ей нужно было: дышать, есть, подписывать бумаги, жить дальше. И это было несправедливо. Но справедливость умерла раньше, чем этот человек. Утром пришли эльфы и убрали труп. Беллатрикс пришла следом и, расположившись в кресле, принялась за завтрак, как ни в чём не бывало. — Доброе утро, куколка, — сказала она, когда Гермиона вышла из спальни. — Хорошо спала? Гермиона не ответила. Она села за стол, взяла чашку с чаем и обнаружила, что руки трясутся так сильно, что напиток выплёскивался на скатерть. Она смотрела на коричневое пятно, расползающееся по белой ткани, и вспоминала другое пятно — на полу, где лежал труп. Эльфы хорошо отмыли. — Это пройдёт, — равнодушно заметила Беллатрикс. — Через пару недель ты привыкнешь. Люди – такие твари. Привыкают ко всему. «Привыкают ко всему». Гермиона вспомнила, как привыкла к боли в Мэноре, к голоду в бегах, к сковывающему страху, сопровождавшему её каждую новую секунду этой глупой жизни. И Беллатрикс вновь была права. Люди привыкают ко всему. Гермиона посмотрела на свою мучительницу. И Лестрейндж ей улыбнулась — той самой улыбкой, которую выдают сытые коты, наигравшиеся с мышью. И Грейнджер поняла: она не привыкнет. Она сломается. Но это случится не скоро. А пока — пока она будет смотреть. Каждую ночь. На новых жертв. И ничего не сможет с этим поделать. Потому что она действительно не могла никак им помочь На пятую ночь Тёмная ведьма привела с собой женщину. Незнакомка была старше Гермионы. Лет сорока, с седыми прядями в тёмных волосах и безумными глазами. Она не кричала — только смотрела на Гермиону и шептала: «Ты же наша, ты же за нас, как ты можешь?», в связи с чем Беллатрикс смеялась чуть громче обычного и резала кожу неизвестной слишком медленно, смакуя каждый крик, который та всё-таки начала издавать под конец. Гермиона смотрела. Запоминала. Не закрывала глаза. На шестую — ребёнка. Девочку лет десяти. Светловолосую, похожую на Луну Лавгуд. Та плакала и звала маму, из-за чего, разозлившись, Лестрейндж привязала её к стулу и сказала, обращаясь к Гермионе. - Смотри, грязнокровка, это за то, что твои дружки до сих пор прячутся по норам. Каждый день, пока они не выйдут — по ребёнку. Гермиона смотрела на девочку и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Не боль — боль уже кончилась. А последний кусочек надежды, что она остаётся человеком. Девочка смотрела на Министрессу и слёзно умоляла: - Помогите! Вы же взрослая! Голос срывался, захлёбывался, тонул в слезах. Девочка дёргалась в верёвках, и Гермиона видела, как верёвки впиваются в тонкие запястья, оставляя красные полосы. Но Гермиона так и не ответила. Она просто сидела. Как хорошая девочка. Как учила Беллатрикс. Она наблюдала, как та заносит нож: лезвие блеснуло в свете камина — холодное, острое, бесконечное. Слышала момент, когда девочка закричала от боли от выкручиваемых заклинанием суставах. Крик был высоким, тонким, как у раненого зверька. Он ввинчивался в уши, проникал в мозг, застревал там навсегда. И пронаблюдала за тем, как девочка затихла. Маленькое тело обмякло на стуле, голова безвольно свесилась набок. Изо рта тянулась тонкая ниточка слюны. Гермиона смотрела на труп ребёнка и не чувствовала ничего. Пустота внутри стала абсолютной. А потом Беллатрикс махнула рукой — небрежно, как отгоняют надоедливую муху — и иллюзия исчезла. Стул опустел. Верёвки упали на пол бесформенной кучкой. Ни девочки, ни крови, ни смерти. Только тишина и мерцающий свет камина. - Обожаю твою наивность, - фыркнула Тёмная ведьма, поджимая губы. – Я, конечно, чудовище, но не настолько. Грейнджер вздрогнула, непонимающе посмотрев на свою мучительницу. Глаза расширились, рот приоткрылся. Она не могла осмыслить. Не могла принять. Это было невозможно. - Сюрприз! – вскинула руки раздражённая Лестрейндж. – Все эти пальцы, убийства и прочая мерзость – плод твоего воспалённого воображения и отголосок моих феноменальных магических способностей. Никто не умирал, грязнокровка. Только в твоей голове. - То есть?.. – дрожащим голосом уточнила Гермиона, покосившись на подушку, что только что была «девочкой». – Все твои… Жертвы… Живы? - Бинго, куколка! – выплюнула Беллатрикс, подходя к выходу. – Как же долго до тебя доходят очевидные вещи! Ты так хотела поверить, что я чудовище, что даже не заметила, как я просто показываю тебе картинки. Ты плакала? Ты рыдала? Ты ненавидела меня? Прекрасно! Значит, метод работает! Она смотрела на пустой стул. На верёвки на полу. На подушку со вмятинами и порезами. И вдруг её затрясло. Сначала плечи, потом руки, потом всё тело. Из горла вырвался звук — не смех, не рыдание, а что-то среднее, надрывное, истерическое. Девушка смеялась. Рыдая, заливалась неудержимым хохотом. Билась в истерике, потому что внутри неё разворачивалась пустота. Её хотели сделать сумасшедшей? Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. Посмотрела на стул. Он был пуст. Грейнджер посмотрела в угол, где недавно лежал труп мужчины. Там было чисто. Всегда было чисто. Её заставили сломаться? И это сработало.

***

На восьмой день случилось первое публичное выступление с Беллатрикс в роли тени. Это был приём в честь «Дня Новой Эры» — так Пожиратели называли годовщину падения Министерства. Гермиону нарядили в тёмно-зелёное платье, слишком откровенное, очень дорогое и просто чужое. Ткань непривычно холодила кожу, вырез на спине спускался почти до поясницы, и девушка чувствовала себя голой под взглядами собравшихся гостей. Она ловила себя на том, что машинально прикрывается рукой, одергивает подол, но платье было сшито так, что поправлять просто было нечего — оно сидело идеально, облегая каждую линию тела, как вторая кожа. Чужая кожа. Которую пришивали к ней заживо. Беллатрикс же облачилась в чёрное. Как и всегда. Облегающее платье до пола, высокий воротник, рукава с разрезами, открывающие бледные запястья. Волосы распущены, глаза подведены так густо, что казались бездонными колодцами. Она выглядела... Гермиона запретила себе думать, как именно... Но мысли лезли сам: Беллатрикс обладала той опасной, хищной красотой, от которой у нормальных людей включается инстинкт самосохранения. Бывшая гриффиндорка поймала себя на том, что смотрит на её руки — те самые, которые держали нож, резали, пытали и, возможно, убивали — и не могла отвести взгляд. Они были изящными. Тонкие пальцы, длинные ногти, покрытые тёмным лаком. Руки, которые могли ласкать и убивать одним движением. В большом зале Министерства собрались сливки нового общества: Пожиратели в парадных мантиях, их жёны, тонущие в аляповатых в драгоценностях, от которых рябило в глазах, перебежчики из старых семей, которые слишком быстро приспособились к новой власти, и иностранные гости — вампиры, оборотни, тёмные маги из континентальной Европы, приехавшие посмотреть на «чудо» Волан де Морта. Гермиона улыбалась. Улыбалась, когда Люциус Малфой целовал ей руку, глядя на неё как на забавную зверушку. Его губы были холодными и сухими, и Гермиона чувствовала, как от прикосновения по коже бегут мурашки — не от страха, а от омерзения. Она думала о том, что эти же губы шептали приказы об арестах её друзей. Улыбалась, когда Нарцисса Малфой окидывала её взглядом, полным ледяного презрения - он раздевал сильнее и быстрее, чем вырез платья. Эта немая критика говорила сама за себя: «ты грязь, которую терпят только из милости». Улыбалась, когда кто-то из иностранных гостей спрашивал, правда ли она грязнокровка, и Волан де Морт, стоявший рядом, отвечал: «Она — живое доказательство моего милосердия». Министресса улыбалась, и челюсть её сводило от напряжения. Она чувствовала, как мышцы лица начинают подрагивать от перенапряжения, как скулы сводит судорогой. Если этот приём продлится ещё час, у неё точно начнётся тик. Она уже представляла, как её лицо начинает дёргаться перед всеми этими людьми, и это было почти смешно. Почти. Беллатрикс же стояла в двух шагах позади неё. Не вмешиваясь, не комментируя, просто рядом. Как и всегда. Но каждый раз, когда Гермиона ловила на себе чей-то взгляд, она чувствовала, как внутри у Лестрейндж поднимается раздражение — тяжёлое, изучающее, словно Тёмная ведьма оценивала каждую реакцию своей жертвы, каждое движение, каждую фальшивую улыбку. Это было похоже на дыхание в затылок. На присутствие, которое невозможно игнорировать. Гермиона знала, что Беллатрикс смотрит не на гостей — Тёмная ведьма не сводит пристального внимания с неё самой. На то, как девушка держится. На то, как она страдает. И наслаждается каждым мгновением. Один раз, когда какой-то пожилой маг задержал руку Гермионы в своей чуть дольше положенного, Беллатрикс кашлянула. Тихо, почти деликатно. Старик тут же отдёрнул руку, будто обжёгся, и испарился в толпе. Он даже не оглянулся — просто исчез, растворился, как будто его никогда и не было. Грейнджер не обернулась, но почувствовала кожей родившуюся на пухлых губах Тёмной ведьмы удовлетворённую улыбку. В какой-то момент к Грейнджер подошёл высокий мужчина с бледным лицом и неестественно красными глазами. Вампир. — Мадам Министр, — произнёс неизвестный с лёгким акцентом, беря её руку и поднося к губам. Его пальцы были холодными, как лёд. — Какая честь. Я так много слышал о вас. — Благодарю, — ответила Гермиона автоматически, готовая улыбнуться и отойти. Но вампир не отпустил её руку. Он смотрел на неё своими красными глазами, и в их глубине мелькнуло что-то хищное. — Ваша кровь... — прошептал он, почти неслышно. — Пахнет... не так, как у других. Страх. Много страха. И что-то ещё... надежда? Смирение? Интересно. Очень интересно. Вампир говорил об этом так, будто смаковал дорогое вино. Гермиона почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод — не от страха, а от осознания, что этот монстр видит её насквозь. И Министресса застыла. Она почувствовала, как страх ледяной иглой впивается в позвоночник. Вампиры им упивались. Да и просто: они могли чувствовать всё. Девушка попыталась выдернуть руку, но пальцы вампира сомкнулись чуть крепче — не больно, но непреклонно. — Отпустите её руку, — раздался голос сзади. Гермиона хоть и не видела говорившую, но узнала её интонацию. Спокойную. Почти ленивую. От которой кровь стыла в жилах. Вампир тоже узнал. Его ноздри слегка раздулись, улавливая запах той, что стояла за спиной. Впервые за весь вечер Гермиона увидела в чужих глазах то, что сама испытывала каждую минуту — страх. Мужчина поднял взгляд на Беллатрикс, что уже стояла аккурат за левым плечом бывшей гриффиндорки. Его губы растянулись в улыбке, обнажая белоснежные клыки. — Леди Лестрейндж, — произнёс он, всё ещё не отпуская руки. — Я просто выражаю своё восхищение вашей... протеже. — Максимально неправдоподобно, месье Барди́, — поправила Беллатрикс, делая шаг вперёд. — Не могли бы вы включить джентльмена и отпустить мою прекрасную попутчицу, пока вы ещё сами способны передвигаться на собственных ногах? Или крыльях… Тут уже как повезёт. Она говорила тем же тоном, каким обсуждают погоду. И от этого становилось ещё страшнее. Вампир помедлил ещё секунду — ровно столько, чтобы показать, что он не боится, но и не ищет конфликта. Потом разжал пальцы. Гермиона отдёрнула руку и спрятала её за спину, сжимая в кулак, чтобы скрыть дрожь. На запястье остались бледные пятна от чужих пальцев — вампир сжимал сильнее, чем казалось. Они горели холодом, как ожог. Как напоминание о том, что девушка — лишь добыча для более «крупной» рыбы. Беллатрикс смотрела на представителя французской династии кровопийцев в упор. Тот смотрел в ответ. Воздух между ними, казалось, загустел. Гермиона физически ощущала это давление — как перед грозой, когда небо наливается свинцом и вот-вот грянет гром. — И уберите свои клыки, пока я не стала самым страшным в мире дантистом и не заставила вас их проглотить, — тихо предупредила Беллатрикс. — Такое неуважительное отношение к юным правителям недопустимо. — сквозь зубы изрекла ведьма. — Никто не имеет права касаться моей собственности, если так будет доходчивее. «Мою собственность». Фраза резанула слух, но почему-то не вызвала привычного отвращения. Гермиона поймала себя на том, что ей... спокойно от того, что Беллатрикс назвала её своей. Это было неправильно. Это было чудовищно. Но это было. Вампир усмехнулся — скорее уважительно, чем обиженно, — и растворился в толпе. Бесшумно, как тень. Только лёгкое колебание воздуха осталось на том месте, где он стоял. Гермиона стояла, не шевелясь. Сердце колотилось где-то в горле. Она не понимала, что только что произошло. Беллатрикс защитила её? Или просто закрепляла за собой позицию единственного самого страшного кошмара в жизни новоявленной Министрессы? Или... — Спасибо, — прошептала Гермиона, прежде чем успела подумать. Слово повисло в воздухе между ними. Гермиона замерла, осознав, что сказала это вслух. Она поблагодарила Беллатрикс Лестрейндж? Женщину, которая пытала её. Которая приносила ей отрезанные (хоть и фальшивые) пальцы? Которая заставляла её смотреть, как якобы умирают люди? Она стояла и ждала насмешки. Ждала удара. Ждала, что Беллатрикс рассмеётся ей в лицо. — Не делай из этого выводов, грязнокровка, — прошептала Беллатрикс, проходя мимо и задевая плечом. — Ты просто моя игрушка. А я не люблю, когда чужие пальчики трогают мои вещи без спроса. Хоть Лестрейндж и попыталась толкнуть свою жертву, но она всё же задела её так, что Гермиона почувствовала тепло её тела сквозь тонкую ткань платья. На одну секунду — всего на одну — их тела соприкоснулись, и Гермиона ощутила, какая Беллатрикс горячая. Живая. Настоящая. И лишь на мгновение— лживое, опасное — ей захотелось, чтобы Беллатрикс остановилась. Заговорила. Осталась. Она хотела, чтобы мучительница побыла с ней ещё немного. Чтобы снова назвала своей. Чтобы защитила от всего этого зала, полного чудовищ. Гермиона возненавидела себя за это желание и тут же подавила этот неуместный душевный порыв. Лестрейндж же ушла в толпу, оставив бывшую гриффиндорку одну посреди зала, закаляться под софитами сотни чужих взглядов. Министресса смотрела своей мучительнице вслед и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное, липкое, неправильное. Не страх. Не ненависть. Что-то другое. То, что она запрещала себе чувствовать с самого первого дня. Она посмотрела на своё запястье — белые следы от пальцев вампира уже начали исчезать. Но тепло от плеча Беллатрикс всё ещё горело на коже. Гермиона стояла и пыталась вспомнить, как дышать. И не могла. В толпе, на другом конце зала, Беллатрикс поймала её взгляд. Усмехнулась — едва заметно, одними уголками губ — и подняла бокал, словно произнося тост. «За нас, грязнокровка», — прочитала Гермиона по её губам. И девушка спешно отвернулась. Хоть тепло на душе так и осталось.

***

В ту ночь Гермиона не спала. Она сидела у камина в своей спальне, кутаясь в халат, и смотрела на огонь. За окном выл ветер — ноябрь в этом году выдался холодным, даже для волшебной части Лондона. Где-то в городе люди мёрзли в подвалах, боясь зажечь свет. Где-то в подземельях Министерства пытали пленных. А она сидела в тепле, в шелках, и пыталась понять, что с ней происходит. Осознание того, почему её пульс участился, когда в коридоре послышались шаги, приходило с пугающей неопределённостью. Стук в дверь заставил девушку вздрогнуть. — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло — после бала юная Министресса не разговаривала вслух несколько часов. Дверь скрипнула. За этим звуком в покои проник ещё один – знакомый, вызывающий мурашки по спине - шагов. Цоканье каблуков по каменному полу. Гермиона узнала бы эту походку из тысячи — уверенную, тягучую, ровную. Беллатрикс подошла к камину и встала рядом, тоже глядя на синее пламя, разбушевавшееся за вставными решётками. На ней была длинная ночная рубашка — тонкий шёлк, тёмно-бордовый, почти чёрный. Ткань струилась при каждом движении, обрисовывая бёдра, падая мягкими складками на грудь. Волосы были распущены и слегка влажными — видимо, ведьма только недавно вышла из душа. Одна прядь прилипла к виску, другая упала на плечо, и в свете огня они отливали ониксом. Без макияжа, без обычной насмешливой маски, Лестрейндж выглядела... Почти красивой. Почти уязвимой. Почти... женщиной, а не чудовищем. — Как обычно не спишь, — констатировала Беллатрикс. Голос её звучал ниже обычного — без привычного издевательского вибрато. — К сожалению, — согласилась Гермиона. Тёмная ведьма опустилась в соседнее кресло и устало повела рукой. Движение было грациозным, отточенным — кисть описала в воздухе полукруг, словно Беллатрикс дирижировала невидимым оркестром. — Значит, помрёшь не от ужасов, которые тебе подготовила жизнь, — цинично заключила Лестрейндж, — а от недосыпа. Вы, похитители первородной магии, такие читаемые создания. Пустые, как винные пробки. Ведьма говорила это без привычного, свойственного ей яда, скорее с нотой капризности, как о давно надоевшем факте. Грейнджер уловила смесь раздражения и… досады, сквозивших в голосе Беллатрикс, но не смогла ничего ответить. Она боялась разрушить эту хрупкую тишину, боялась, что любое слово заставит Пожирательницу Смерти уйти. Краем глаза девушка заметила, как её гостья играет желваками, рассматривая огонь. Скулы ходили под тонкой кожей — Беллатрикс о чём-то напряжённо думала, и эти мысли явно не были приятными. — Но это, собственно, не моё дело, — продолжила незваная гостья, покачав головой. — Я не устраивалась воспитателем в детский сад, чтобы учить таких, как ты, как правильно ходить на горшок. — она усмехнулась. — Моя задача — поскорее свести тебя (ну или себя) в могилу, с чем я отлично справляюсь. Усмешка вышла кривой. Горькой. Гермиона впервые слышала, чтобы Беллатрикс говорила о себе в таком тоне. — Но почему? — выпалила Гермиона, впервые посмотрев на свою мучительницу открыто. Ведьма ответила тем же, но замерла. Её глаза — тёмно-карие в этом свете, почти человеческие — встретились с медовыми радужками юной Министрессы. Пауза затянулась. — Почему? — словно попробовала слово на вкус Беллатрикс. — Наверное, потому, что выживают лишь сильнейшие. Если говорить про то, как ты, то на ум придёт слишком много негативных ассоциаций: слабость, трусость, смирение. Будем называть вещи своими именами – ты шарахаешься от вида собственной тени… — ведьма легко рассмеялась. — Прозвучало двусмысленно, но и в том, и в другом случае — правдиво. Правда от своей «родной» и привычной темноты ты не ждёшь подвоха, в то время как я оказываю на тебя сильное моральное давление. Ведьма смотрела на Гермиону в упор, и в этом взгляде не было насмешки. Было что-то изучающее. Голодное, но не такое, как у вампира. — А если я выживу? — упрямо уточнила Гермиона, словно ребёнок, спорящий со взрослым. В её голосе прорезались былые нотки — те, что когда-то заставляли её спорить с профессорами, доказывать свою правоту. — У меня есть сила воли, да и «человек привыкает ко всему». Сейчас ведь я сижу здесь, а значит – не всё потеряно. Лестрейндж усмехнулась, услышав собственную фразу, слетевшую с уст протеже. Ухмылка вышла почти тёплой. — Тогда посмотрим, что из тебя можно будет слепить. - она сказала это так, будто речь шла о куске глины. Но в голосе мелькнуло что-то похожее на интерес. Надежда? Нет, не может быть. Какое-то время помещение погрузилось в мертвенную тишину, вслед за его обитателями. Лишь щёлканье маятника часов и потрескивание дров в камине напоминало о том, что вокруг всё же правит жизнь. Гермиона считала удары маятника. Один. Два. Три. Десять. И Беллатрикс почему-то всё не уходила. — Думаешь о сегодняшнем? — спустя некоторое время уточнила Пожирательница Смерти. Голос прозвучал мягче, чем обычно. Почти участливо. И Гермиона впервые промолчала, не найдясь, что ответить. Она думала о вампире. О холодных пальцах на запястье. О том, как Беллатрикс встала между ними. О тепле, которое всё ещё горело на коже. — Ты защитила меня, — наконец сказала Гермиона, и в её голосе прозвучало удивление. — От него. Беллатрикс фыркнула. — Я защитила свою собственность, грязнокровка. Не путай. — А если бы я не была твоей собственностью? — тихо спросила Гермиона. — Если бы я была просто... девушкой, к которой пристаёт вампир? Ты бы вмешалась? Тишина. Беллатрикс смотрела на огонь, и её лицо было непроницаемым. — Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответ, — наконец сказала она. — А если хочу? — Тогда ты глупее, чем я думала. Гермиона усмехнулась — впервые за долгое время. — Может быть. Но я всё равно хочу знать. Пожирательница Смерти повернула голову и посмотрела на свою собеседницу долгим, изучающим взглядом. — Ты правда хочешь знать, вмешалась бы я или нет? — спросила она. — Хочешь услышать, что я, Беллатрикс Лестрейндж, верная слуга Тёмного Лорда, убийца и палач, заступилась бы за маггловское отребье просто так, без причины? — Да. Пауза. Тёмная ведьма отвела взгляд первой. — Чёрт тебя дери, грязнокровка, — пробормотала она. — Ты опаснее, чем кажешься. Лестрейндж усмехнулась — не зло, скорее устало. Она решила перебраться с кресла на пуфик, находящийся напротив Гермионы, и, поджав под себя ноги, протянула руки к огню. В отсветах пламени её лицо казалось мягче, моложе, почти... почти человеческим. Тени плясали на её щеках, и Гермиона поймала себя на том, что разглядывает её. Ищет что-то. Что-то, чего не должна искать. — Этот кровосос, — внезапно нарушила тишину Беллатрикс. — Он был прав. Твоя кровь пахнет иначе. Бывшая гриффиндорка замерла. Сердце пропустило удар. — Не бойся, я не отлавливаю грязнокровок, чтобы «насытиться чудесным нектаром», как это любят преподносить упыри, — фыркнула Беллатрикс. — К тому же… Я не настолько извращена, чтобы омывать свой желудок чужими биологическими жидкостями. - она поморщилась, и в этом жесте было что-то почти человеческое, почти нормальное. — Но я тоже чувствую. Ты пахнешь страхом, грязнокровка. Всё время. Даже когда улыбаешься. Даже когда подписываешь свои бумажки. Даже сейчас. Беллатрикс чуть подалась вперёд, и Гермиона ощутила её запах — дым, полынь и что-то ещё, тёплое, почти сладкое. Ваниль? Нет, что-то более терпкое. Что-то, от чего кружится голова. Тело отреагировало раньше, чем разум — мурашки побежали по рукам. — Я не боюсь, — тихо сказала Гермиона. Она сама не знала, врёт или нет. Беллатрикс повернула голову и посмотрела на неё. Вблизи, в свете камина, её глаза казались не чёрными, а тёмно-карими, почти человеческими. Гермиона видела в них отражение пламени. И что-то ещё. Что-то, от чего перехватило дыхание. — Врёшь, — спокойно сказала Лестрейндж. — Но врёшь красиво. Это хорошо. Учишься. Комплимент. Беллатрикс Лестрейндж только что её похвалила? Гермиона не знала, что с этим делать. В итоге, они продолжили сидеть молча, каждая погрузившись в свои мысли. Огонь потрескивал. Ветер выл за окном. Гермиона чувствовала тепло камина и странное, почти невесомое присутствие Беллатрикс рядом. Не угрожающее. Не давящее. Просто... следствие. Но девушка вдруг поняла, что не хочет, чтобы её неожиданный визитёр исчезал. — Почему ты здесь? — спросила Грейнджер, не глядя на гостью. Она боялась увидеть ответ в отдававших ониксом глазах. — Лорд приказал. — Волан де Морт приказал тебе сидеть со мной по ночам? – девушка позволила себе лёгкую усмешку. – Звучит неубедительно. Пауза. — Нет, — всё-таки призналась Пожирательница Смерти. — Такого мне никто не поручал, но кто знает, что могла бы выдать твоя психика после такого… Забавного перфоманса на нашем коротком вечернем променаде. - Лестрейндж говорила это с ленцой, но Гермиона услышала то, что не было сказано. «Я пришла, потому что захотела. Потому что не могла не прийти». — Ты всегда делаешь только то, что хочешь? — спросила Министресса, и в её голосе прозвучало что-то новое. Не страх. Не вызов. Любопытство. Беллатрикс усмехнулась в огонь. — Всегда, грязнокровка. Это единственная свобода, которую у меня никто не отнял. Ни Лорд. Ни Азкабан. Ни реалии нынешней жизни. — И чего ты хочешь сейчас? — выдохнула Гермиона, прежде чем успела подумать. Воздух между ними загустел. Беллатрикс медленно повернула голову и посмотрела на свою протеже долгим, тягучим взглядом. — А вот это, — тихо сказала она, — опасный вопрос. Особенно для тебя. — Почему? — Потому что если я отвечу, тебе придётся иметь дело с последствиями. Гермиона сглотнула. Горло пересохло. — А если я хочу знать? Беллатрикс склонила голову набок, и в свете огня её глаза блеснули. — Хочешь знать, чего я хочу? — переспросила ведьма, и в её голосе появились те самые нотки — опасные, тягучие, от которых по коже бежал холод. — Хорошо. Я хочу посмотреть, как долго ты протянешь. Хочу увидеть тот момент, когда ты перестанешь бояться. Или тот, когда сломаешься окончательно. Хочу знать, что у тебя внутри — сталь или труха. Хочу... — она сделала паузу, и её взгляд скользнул по лицу Гермионы и задержался на губах. — Хочу понять, стоит ли с тобой возиться. Или проще выбросить и забыть. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Гермиона сидела не дыша. — А ещё, — вдруг добавила Беллатрикс почти неслышно, — я хочу, чтобы ты перестала смотреть на меня так, будто я могу тебя укусить. Хотя бы на одну ночь. Гермиона моргнула. — А как я на тебя смотрю? — Как на змею, которая может броситься в любую секунду. — А разве это не так? Беллатрикс усмехнулась. — Сегодня — нет. Почему-то именно в этот час я просто хочу сидеть у огня и не думать о том, что будет завтра. Можешь мне это дать, грязнокровка? Всего пару часов без страха в твоих глазах? Гермиона молчала. Потом очень медленно, почти незаметно, кивнула. — Попробую. Беллатрикс смотрела на неё ещё несколько секунд, потом кивнула и снова уставилась в огонь. — А ты? — вдруг спросила она. — Чего хочешь ты, грязнокровка? Кроме очевидного — выбраться отсюда, вернуть своих дружков, уничтожить Лорда и прочее? Что ты хочешь получить прямо сейчас, в эту самую секунду? Гермиона открыла рот — и закрыла, не найдясь, что ответить. Она так долго не думала о своих желаниях, что забыла, как это — хотеть чего-то для себя. — Я... — начала она и запнулась. Беллатрикс ждала. Не насмешливо, не торопя. Просто ждала. Смотрела на неё так, будто ей действительно было интересно узнать ответ. — Я бы хотела, — медленно изрекла Гермиона, — чтобы кто-нибудь спросил меня, как я себя чувствую. И чтобы этому человеку было не всё равно. Тишина. Беллатрикс смотрела на неё так, будто видела впервые. — Глупое желание, — наконец сказала ведьма, искренне рассмеявшись. — Сентиментальное. Человеческое. Я уж думала, что какой-нибудь карманный телепорт или Маховик времени. А тут – это. Грейнджер несколько насупилась, слегка обидевшись на реакцию своей собеседницы, но когда поняла, что та впервые позволила показать себя настоящую, улыбнулась уголками губ и решила не строить из себя горгона. Хотя бы в связи с тем, что это могло быть чревато. — А ты о чём мечтаешь? — выпалила Гермиона, стараясь перевести тему разговора, удивляясь собственной смелости. — По-настоящему? Беллатрикс резко затихла, а затем какое-то время просто молчала. Но, переведя взгляд на огонь, тяжело вздохнув, озвучила. — Я мечтаю, — сказала ведьма очень тихо, — чтобы однажды ночью я просто закрыла глаза и не открыла их. Без боли. Без криков. Без Круциатуса. Просто... перестала существовать. Гермиона смотрела на Лестрейндж и не узнавала. Перед ней сидела не та женщина, что резала её в Мэноре. Не та, что приносила ей в подарок чужие «пальцы». Перед ней сидела та, кого сломали задолго до того, как она начала истязать других. — Ты поэтому не спишь? — спросила Гермиона. — Боишься, что не проснёшься? Беллатрикс усмехнулась — горько, безрадостно. —Именно, грязнокровка. И поэтому сплю только с кинжалом под подушкой. Поэтому до сих пор жива. – на губах Пожирательницы Смерти родилась вымученная улыбка. _ Но знаешь, что действительно мешает спокойно жить? Ощущение, что если я закрою глаза и позволю себе расслабиться — я не проснусь. Не потому что кто-то убьёт. А потому что сама не захочу. Грейнджер нахмурилась, переваривая то, что сказала ей Беллатрикс. Почему-то от осознания чужой человечности, на душе будто копился и множился неприятный осадок. — Ты приходишь сюда, потому что… — тихо сказала Гермиона. — Находишь в нашем положении что-то родственное? Беллатрикс посмотрела на девушку нечитаемым взглядом. — Потому что ты, — медленно сказала ведьма, — наверное, единственная в этом проклятом месте, кто не ждёт от меня ничего... хорошего. Не просит защиты. Не ищет выгоды. Не хочет убить. Ты просто... есть. И с тобой можно молчать. И это почти как... — она запнулась, подбирая слово. — Почти как быть живой? — подсказала Гермиона. Беллатрикс усмехнулась. — Умничаешь, грязнокровка. Смотри не лопни от избыточного самомнения. И, на удивление, впервые в голосе Лестрейндж не сквозила злость. В её шёпоте можно было расслышать только едкую усталость. И что-то ещё. Что-то, от чего у Гермионы сжалось сердце. — Можно я задам тебе ещё один вопрос? — спросила Гермиона. — Ты сегодня прямо как личный психолог, — хмыкнула Беллатрикс. — Валяй. — Ты когда-нибудь жалела? О чём-нибудь? И Пожирательница Смерти замерла. Её лицо в свете огня стало непроницаемым. — Это, — сказала она после долгой паузы, — единственный вопрос, на который я тебе никогда не отвечу. Не потому что не хочу. А потому что если начну отвечать — не смогу остановиться. А я не могу позволить себе жалеть. Жалость — это слабость. А слабость в нашем мире убивает. — Но ты же сказала, что хочешь умереть, — тихо напомнила Гермиона. — Хотеть умереть и позволить себя убить — разные вещи, грязнокровка. Я хочу устать настолько, чтобы просто лечь и не встать. Но пока я поднимаюсь. Каждое утро. И буду это делать, пусть даже через силу. Потому что знаю, что если не встану — кто-то другой займёт моё место и будет делать то же самое. Только не факт, что хуже. — А если бы ты могла выбрать? — спросила Гермиона. — Не смерть, а... другую жизнь? Беллатрикс долго молчала. Потом подняла на неё глаза, и в них было что-то, от чего у Гермионы перехватило дыхание. — Ты задаёшь слишком много вопросов, грязнокровка, — тихо сказала она. — Особенно для той, кто сидит в шёлковом халате у камина, а не корчится в подвале от Круциатуса. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который ты от меня получишь. Гермиона молчала, переваривая услышанное. — Ты не такая, как я думала, — Грейнджер наконец позволила себе озвучить эту мысль вслух. Беллатрикс рассмеялась — коротко, каркающе. — О, я именно такая, грязнокровка. И даже хуже. Просто сейчас ночь, и мы сидим у огня, и я могу позволить себе снять маску на пару часов. Но утром я надену её снова. И буду тем самым страшным чудовищем, которое ты так хорошо знаешь. Не забывай об этом. — Даже не стану пытаться, — сказала Гермиона. И сама не знала, о чём говорит: о том, что никогда не забудет чудовищную сторону ведьмы или их неожиданный диалог у камина? И они снова замолчали. Огонь догорал, угли розовели, готовясь превратиться в пепел. — Знаешь, — вдруг сказала Беллатрикс, не глядя на Министрессу, — а ты мне нравишься, грязнокровка. Вопреки всему. Вопреки себе. Вопреки тому, что ты — всё, что я ненавижу. В тебе есть что-то... живое. Что-то, что не даёт тебе сломаться до конца. Это бесит. И притягивает. Гермиона смотрела на Лестрейндж и не находила, что ответить. — Не надо ничего говорить, — остановила её Беллатрикс. — Просто запомни эту ночь. Таких больше не будет. Пожирательница Смерти встала, поправила рубашку и посмотрела на Гермиону сверху вниз. В её глазах снова зажёгся привычный безумный огонёк, но теперь Грейнджер видела за ним то, чего не должна была видеть. Боль. И что-то ещё. Что-то, от чего у самой Гермионы щемило сердце. — Спи, куколка, — сказала Беллатрикс. — И только попробуй ещё раз задать эти вопросы — я сама лично выкручу каждый твой позвонок. И, да: в знак наказания за твой длинный язык, завтра тебя будет ждать очень тяжёлый день. Наполненный чужими слезами, криками, кровью и палачами, что смотрят на тебя, не мигая, через прорези своих масок. Угроза прозвучала, но Гермиона слышала за ней другое. «Я боюсь того, что ты во мне видишь. Мне страшно осознавать, что я начинаю что-то чувствовать. Не заставляй сейчас меня это осмысливать». — Спокойной ночи, Беллатрикс, — тихо сказала Гермиона. И Лестрейндж замерла в дверях. На секунду — всего на секунду — Гермионе показалось, что она хочет что-то сказать. Но ведьма только повела плечом и вышла, оставив после себя запах дыма и чего-то горького, похожего на полынь. Гермиона долго сидела у камина, глядя на догорающие угли. Она поднесла руку к тому месту, где только что сидела Беллатрикс. Пуфик ещё хранил её тепло. Гермиона закрыла глаза и позволила себе представить, что это тепло — от объятий. От прикосновения. От чего-то, чего у неё никогда не будет. Она открыла глаза и отдёрнула руку, как будто внезапно обожгла свою ладонь. Но ожог уже оставил свой отпечаток. Где-то внутри. Засыпая уже под утро, Гермиона поймала себя на мысли, что ждёт следующей ночи. Ждёт шагов в коридоре. Отзвук чужого голоса, облик этой женщины. И это оказалось естественнее всего, что с ней делали.

***

Казни назначили на десять утра. Гермиона снова совсем не спала, даже несмотря на предостережения Беллатрикс. «Она же не умерла.» - успокаивала себя Министресса. – «А чем я хуже? Лет десять у меня явно ещё будут в запасе.». Девушка сидела на краю кровати, глядя, как серый рассвет выползает из-за штор, и пыталась не думать. Не анализировать то, что сегодня увидит. Не представлять то, на что её заставят смотреть. Не верить в то, что она сможет что-то сделать в этот раз. Грейнджер попыталась молиться. Вспоминала слова, которые бабушка шептала ей перед сном в детстве. Но губы не слушались, слова рассыпались в пыль. Боги умерли. И Ад был пуст. Девушка пыталась представить, что всё происходящее – просто плод её больного и измученного воображения (как иллюзии Беллатрикс). Что сейчас она проснётся в палатке, рядом с храпящими Роном и Гарри, а где-то рядом будет ворчать на них Джини, пока Невилл варит кофе. Но этот сон не наступал, а вот реальность была слишком липкой и тягучей, чтобы её так просто отпустить. Неожиданное воспоминание пришло слишком резко и без спроса: Гермионе семь лет, она упала с велосипеда и разбила коленку. Вот она, ещё совсем маленькая, сидит на крыльце родительского дома, пока мама прикладывает к ране холодный компресс и тихо шепчет: «Главное не плачь, милая. Больно? Пройдёт. Если ты не будешь обращать внимания на то, что тебя пугает, оно перестанет быть таким большим и страшным. Станет фоном и сольётся с обыденностью. Попробуй». Гермиона смотрела в мамины глаза — тёплые, карие, — и старалась не обращать внимания на то, как пощипывает кожа после падения. И боль отступила. Не ушла полностью, но стала фоновой. Как и говорила ей мама. Правда мама не знала, что фоном может стать смерть. Но сейчас Грейнджер не семь, и она не может бросить всё и спрятаться в маминых объятиях. Хотя бы потому, что теперь для родителей её просто не существовало, да и её просто никто и ни за что не отпустил бы на их поиски. Как обычно, эльфы пришли ближе к семи. Одели. Затянули корсет так туго, что стало трудно дышать. На Гермиона не сопротивлялась. Какой в этом был смысл? Девушка молча смотрела в потолок, пока чужие руки зашнуровывали её платье, причёсывали волосы. Она ведь была куклой. А куклы не имеют права на собственное мнение. В половине девятого в дверь вошла Беллатрикс. Тёмная ведьма была в парадной мантии — чёрный бархат, серебряная вышивка, высокий воротник, скрывающий половину лица. Волосы уложены в сложную причёску, глаза подведены, губы накрашены тёмно-вишнёвой помадой. Она выглядела так, будто собиралась на бал, где вместо рек шампанского будут океаны крови. — Готова, куколка? — спросила Беллатрикс, обводя её взглядом с ног до головы. — Смотришься неплохо. Жаль, что платье испачкается. Гермиона сглотнула. — Кровью? — спросила она тихо. Лестрейндж рассмеялась — томно, резко. — Конечно, глупая. А ты думала, мы с тобой сейчас чай пойдём пить? — ведьма подошла ближе, взяла Гермиону за подбородок, заставляя ту поднять голову. Пальцы у Пожирательницы Смерти были холодными. Но не такими, как у вампира. Живыми. Просто спазмированными. От волнения? Или всё-таки от предвкушения? — Слушай меня внимательно, грязнокровка. Ты будешь стоять на трибуне и наблюдать за каждым малейшем движением на сцене. Отводить взгляд запрещено – я буду очень внимательно следить. Закрывать глаза тоже – иначе я наложу на тебя Империус. Не плакать – не люблю, когда ты страдаешь не только от моего Круцио. Если ты хотя бы раз моргнёшь не вовремя, Лорд расстроится. А когда Лорд расстраивается, он ищет, на ком сорвать злость. И поверь, в подвалах всегда есть кто-то, кого можно принести в жертву твоей слабости. Пожирательница смерти говорила это так, будто инструктировала новобранца. Без злости. Без насмешки. Просто факты. Гермиона кивнула, чувствуя, как холодные пальцы всё ещё сжимают подбородок. — Я поняла, — прошептала Министресса. — Поняла, я поняла! — передразнила Беллатрикс, отпуская лицо девушки. — Ничего ты не поняла... И хорошо, если так и будет впредь. Идём. Лестрейндж взяла Гермиону за руку. Просто взяла — как берут ребёнка, чтобы перевести через дорогу, но бывшая гриффиндорка посмотрела на их переплетённые пальцы и наконец-то позволила себе расслабиться. Почему-то это прикосновение было единственным тёплым, что случилось с ней за последние сутки. Она сжала пальцы в ответ. Почти незаметно. Беллатрикс ничего не сказала, но её хватка стала чуть крепче.

***

Атриум Министерства изменили. Гермиона помнила это место другим — светлым, шумным, полным людей, спешащих по делам. Раньше здесь пахло кофе, бумагой и духами. Когда-то здесь было тепло и сухо. Грейнджер вспомнила Рождественскую ёлку, что украшала собой фойе в день, когда их привели на экскурсию, и тогда, проходя мимо этого прекрасного дерева, девушка думала, что когда-нибудь приведёт сюда своих детей, чтобы они тоже знали, какой величественной бывает магия. Но теперь в этом месте стоял запах страха. Сырость подвала. Аромат смерти, которую ещё не совершили, но уже запланировали. Девушка посмотрела на пол и увидела тёмные разводы. Кто-то уже пытался отмыть здесь кровь. Не довёл начатое до конца. «Как и многое в этом мире», — подумала про себя Гермиона. Фонтаны осушили, статуи убрали. В центре возвышалось нечто, напоминающее эшафот — деревянный помост с тремя столбами. Балки были новыми, свежевыделанными. Гермиона заметила, что на одном даже ещё висит стружка. Кому-то не дали закончить. Видимо торопился. Вокруг импровизированного помоста уже толпились люди. Не все — только избранные. Пожиратели в чёрном, чистокровные семьи, пришедшие поглазеть на зрелище, несколько иностранных делегаций с любопытными, жадными глазами. Собравшиеся смотрели на эшафот так, как дети разглядывают новогодние подарки. Гермиона искала взглядом знакомые лица и не находила. Ни Гарри, ни Рона, ни кого-либо из Ордена. Только чужие, сытые, жестокие лица. Беллатрикс вела её сквозь толпу, не касаясь, но каждым своим движением давая понять: «эта кукла здесь со мной, не вздумайте приближаться». Люди расступались перед ними, как вода перед носом корабля. Кто-то просто шептал, кто-то указывал пальцем. Гермиона лишь слышала обрывки долетавших до неё фраз: «...та самая грязнокровка...», «...говорят, она сама подписывает...», «...марионетка в руках Лорда...» Марионетка. Девушка улыбнулась про себя. Подобные игрушки хотя бы не чувствуют боли. Трибуна для почётных гостей находилась в десяти шагах от эшафота. Гермиону усадили в кресло в первом ряду. Обивка табурета была мягкой. Даже слишком Гермиона подумала, что это издевательство — сидеть в комфорте и смотреть на смерть. Беллатрикс села рядом — чуть сзади и сбоку, чтобы видеть не только сцену, но и лицо Гермионы. — Улыбайся, — прошептала Пожирательница, слегка приблизивших к уху протеже. – Иначе подпалю волосы. Гермиона улыбнулась. Губы растянулись сами. Мышцы лица помнили эту команду. Она улыбалась, и внутри неё что-то тихо, но отчётливо трескалось. Девушка (снова за сегодняшнее утро) резко вспомнила о том, как мама учила её улыбаться, когда страшно. «Если улыбаешься, враг не видит твоего страха». Мама не знала, что враги бывают такими, что никакая улыбка не спасёт. За несколько минут до казни к ней подошёл Волан де Морт. Лорд возник перед девушкой так же внезапно, как и на помосте — просто материализовался из пустоты. Толпа почтительно затихла, когда он проходил мимо. — Мисс Грейнджер, — произнёс колдун, останавливаясь перед креслом Министрессы. Вблизи он казался ещё более чудовищным — красные глаза, щелевидные ноздри, бледная, почти прозрачная кожа. — Как вы себя чувствуете перед представлением? Гермиона смотрела на него и не знала, что ответить. Горло пересохло, в связи с чем слова застревали где-то на полпути. — Она в полном порядке, мой Лорд, — ответила за неё Беллатрикс, и в голосе ведьмы просквозили нотки собственницы. — Я лично проследила. Волан де Морт перевёл взгляд на свою последовательницу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на веселье. — Я вижу, ты хорошо заботишься о нашей драгоценной наживке, Беллатрикс. Почти по-матерински. — чудовище снова посмотрело на Гермиону. — Знаете, мисс Грейнджер, я горжусь вами. Честно. Вы прошли долгий путь от той, что не имела ни имени, ни статуса. Никчёмной грязнокровки, что корчилась в подвале, до... Человека, за которым идут толпы. Тёмный маг обвёл рукой её наряд, её улыбку, её пустой взгляд. - К тому же, вы явно становитесь одной из нас. – произнеся это, мужчина оскалился, - Несёте нашу идеологию в массы. Прекрасный пример для подражания, смею заметить. — Вы говорите это только потому, что во мне течёт такая же грязная кровь как и вас самих, хоть и отчасти? — спросила Гермиона. — Поэтому вы во мне так уверены? Воздух застыл. Беллатрикс, сидящая рядом, замерла, напомнив в этот момент греческую статую. Волан де Морт опешил. В атриуме сразу стало непозволительно тихо. Гермиона ощутила, как напряглась и сжалась её мучительница: то ли понимая, что сейчас может произойти всё, что угодно, то ли готовая отразить праведный гнев своего господина при необходимости. Девушка понимала, что Лестрейндж способна вмешаться, даже защитить — но не свою подопытную, а себя саму от неконтролируемого гнева Тёмного Лорда. Но Волан де Морт неожиданно... рассмеялся. Тихо, шипяще, почти добродушно. — Смелость, — сказал он, хлопнув в ладоши, подобно покупателю старинных часов, провернувшего сделку в сот раз дешевле, чем планировалось. — Или глупость? Я ещё не решил. Но мне это нравится. — колдун наклонился ближе, и его шёпот услышала только Гермиона. — Вы хотите меня уколоть, милая? Снова пытаетесь напомнить о том, что ничуть не хуже меня, хотя бы по происхождению? Давите на больную мозоль, таким наглом образом говоря, что видите во мне лишь полукровку? Не переживайте, я не забыл о том факте, что мой отец был жалким магглом, поплатившимся жизнью только из-за того, что меня этот факт очень сильно огорчал. — мужчина улыбнулся, и от этой улыбки у Гермионы похолодело внутри. — Мисс Грейнджер, я убил своего отца, когда мне было шестнадцать и неужели вы считаете, что меня трогают подобного рода намёки? Гермиона молчала, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. — Но знаете, — продолжил Волан де Морт, — смею заметить, что в ваших словах есть доля истины. Возможно, именно поэтому я чувствую с вами не явное, но фактическое... родство. Мы оба выходцы из грязи. Оба поднялись выше, чем нам было позволено бывшими властителями мира сего. Только вот разница в том, что я стал Богом, а вы... — он сделал паузу, — ...тенью самой себя. Том Реддл наклонился ещё ближе, и его шёпот стал почти интимным. — Однако, позвольте отметить то, что мне нравится в вас больше всего, моя нахальная копия… Вы не притворяетесь. Вы действительно сломлена. Но в этой бреши есть что-то... красивое. Словно в трещине на античной вазе. Дефект, который делает её уникальной. Я смотрю на вас и вижу себя — того самого мальчика, которого вынудили научиться не чувствовать боли. Но вы же ведь всё ещё чувствуете её, не правда ли? Эту скверную, всепоглощающую жалость ко всему живому. Каждая казнь, каждая смерть, каждая подпись, что ломает чьи-то судьбы, оставляет свой неизгладимый отпечаток на вас самих, мисс Грейнджер. И вы это понимаете, ведь осознаёте, что именно таким образом умираете и воскрешаете каждое чёртово утро. Медленно, но верно, прокладывая себе дорожку в свой персональный Ад. И это прекрасно. Гермиона смотрела в красные глаза напротив и видела в них отражение себя — маленькой, бледной, с застывшей улыбкой. И что-то ещё. Что-то, похожее на... узнавание. — Надеюсь, что вы не откажете мне в удовольствии пронаблюдать за тем, как вы ломаетесь, наблюдая за этим маленьким спектаклем? — спросил колдун. — Как старый, обветшалый дом. Кирпичик за кирпичиком. От начала и до конца. Но только при условии, что вы не позволите себе даже подумать о том, чтобы отвернуться. Договорились? — Хорошо, — ответила Гермиона, и голос её не дрогнул. Волан де Морт выпрямился, удовлетворённый. — Вот видишь, Беллатрикс, — сказал он громко. — А ты говорила, что из грязнокровок ничего путного не получится. Из этой, к примеру, вышло. Но только пока что. Смотри, не сломай её раньше времени. Я хочу насладиться процессом. Тёмный Лорд ушёл так же внезапно, как появился. Лестрейндж шумно выдохнула — кажется, она задерживала дыхание всё это время. — Ты с ума сошла? — прошипела она, наклоняясь к уху протеже, вцепившись ногтями в её левое плечо. — Ты хоть понимаешь с кем пытаешься играть? — Он спросил - я ответила, — ровно произнесла Гермиона, гордо задрав подбородок. Беллатрикс смотрела на неё несколько секунд, потом усмехнулась — не зло, скорее удивлённо. — А в тебе точно есть стержень, грязнокровка, — прошептала она, погладив место, в которое так недавно впивались её ногти. — Жаль, что его вынут скорее, чем я успею восхититься. Она говорила это с той интонацией, с какой говорят «жаль, что сломается моя любимая игрушка». Но в её глазах мелькнуло что-то ещё. Что-то, чему Гермиона боялась дать имя. И Грейнджер ненароком подумала: может быть, это и есть её сила — не бояться чудовища, потому что он этого только и добивается, ведь всё, что могло заставить согреть в ней, уже и окончательно потухло. Но не успела девушка проанализировать зародившуюся в ней мысль, как раздался звук горна и на эшафот вывели заключённых. Их лица были скрыты мешками, которые накинули им на голову перед представлением. И их было трое. Гермиона не знала имён, но лица запомнила навсегда. Мужчина лет сорока, с разбитыми губами и пустым взглядом. Женщина, совсем молодая, может быть, ровесница Гермионы, со светлыми волосами, свалявшимися от крови. И старик. Седой, сгорбленный, с руками, которые, видимо, когда-то были сильными, а теперь висели плетьми вдоль тела. Гермиона почему-то зацепилась взглядом именно за старика и невольно подумала, что у него, наверное, есть внуки. Кто-то, кто ждёт его дома. Кто-то, кто будет проливать горькие слёзы, когда его лицо будет украшать первую страницу Ежедневного Пророка. И снова всплыло воспоминание: ей десять лет, они с мамой прогуливались в парке. Перед ними возник старик, которого они часто встречали возле одной и той же тропинки. Он всё кормил голубей, тем самым поражая Гермиону тем, что всегда приходил сюда один. «Мама, а почему этот мистер не ходит сюда со своими родственниками?» - спросила она тогда, на что получила грустную улыбку: «Может быть, у него никого нет. Бывает так, что все, кого мы любим, уходят раньше нас». И тогда, ощутив всю несправедливость этого мира, маленькая Гермиона подбежала к старику и отдала ему половину своего мороженого, тем самым вызвав у него слёзы, причину которых она осознала только сейчас. Заключённых вывели под руки, поставили на колени перед столбами и сорвали мешки. Толпа загудела — кто-то одобрительно, кто-то просто от нетерпения. Волан де Морт поднялся на эшафот с лучезарной, фальшивой улыбкой. Просто встал по центру помоста, высокий, бледный, с алым отблеском в глазах. В руках он держал палочку, но не спешил её поднимать. — Сегодня, — начал Лорд, и голос его разнёсся по Атриуму, заполняя каждый угол, — мы покажем миру, что ждёт тех, кто осмеливается противиться новому порядку. Эти трое — члены так называемого Ордена Феникса. Отребья, которые верят, что могут вернуть старые времена. Времена слабости. Времена, когда грязнокровки сидели в креслах министров, а чистокровные прятались по углам… «Как лицемерно.» - подумала про себя Грейнджер, не сводя взгляда с Реддла. – «А сейчас что поменялось? Ты же делаешь всё то же самое, пусть и путём запугивания.» Девушка ощутила на себе долгий, пронзительный взгляд и отчего-то лёгкое жужжание родилось прямо на подкорках разума. «Тебя слышно, грязнокровка.» - прошептал знакомый голос в сознании. – «Прекрати.». Министресса хотела было посмотреть через левое плечо на ту, что диктовала ей условия даже не используя слов, но толпа утонула в овациях, тем самым отвлекая девушку от необдуманных действий. Рядом кто-то выкрикнул едкое оскорбление в сторону пленников. — Но я милосерден, — продолжал Волан де Морт, и его губы растянулись в улыбке, не предвещающей ничего хорошего. — Я даю им выбор. Смерть быстрая или медленное страдание. Всё зависит от того, захотят ли они говорить. Колдун повернулся к заключённым. Гермиона наблюдала за неизвестными не смея дышать: мужчина сохранял маску боли и решимости; женщина смотрела в толпу и, кажется, искала кого-то взглядом, за что Грейнджер мысленно зацепилась; старик смотрел прямо перед собой, на Волан де Морта, и в глазах его было что-то такое, от чего у Гермионы замирало сердце. Спокойствие. Принятие. Достоинство. Первый — мужчина — плюнул в сторону Тёмного Лорда. Кровь и слюна смешались, не долетев до цели, но оратор даже не шелохнулся. Только кивнул кому-то в толпе. И из тени сразу же выступил Пожиратель — Гермиона не узнала его в капюшоне. Он вплотную подошёл к мужчине, взял его за волосы, тем самым вынудив запрокинуть голову. И одним точным движением перерезал чужую глотку. Звук был странным. Не таким, как в кино. Не хруст, не чавканье, а что-то среднее — мокрое, хлюпающее, с присвистом. Кровь пошла не струёй, а толчками, в такт сердцу, которое ещё билось, ещё не понимало, что уже мертво. Алая жидкость хлынула на помост. Толпа взорвалась аплодисментами. Гермиона продолжала смотреть. Тело швырнули на деревянные доски, отчего кровь начала растекаться огромными лужами; глаза мужчины стекленели, глядя в никуда. Грейнджер пронаблюдала, как его пальцы дёрнулись в последний раз — судорога, рефлекс. Как рот открылся и закрылся, будто он хотел что-то сказать, но воздуха уже не было. Министресса смотрела и чувствовала, как внутри неё что-то умирает вместе с ним. Мамин голос в голове: «Смотри в глаза тому, что тебя пугает, милая» был настойчивее рокового набата. И она продолжила истязать себя. Продолжила смотреть в глаза смерти, пока та усмехалась ей в ответ. — Хорошо держишься, — прошептала Беллатрикс у неё над ухом, вновь опустив ладонь на напряжённое плечо юной волшебницы. — Не отводишь взгляд. Умница. Гермиона не позволяла себе даже моргнуть. Она смотрела на лужу крови, которая медленно ползла к краю помоста, собиралась в капли и падала вниз, на каменный пол. Кап. Кап. Кап. Как вода из крана. Как слёзы, которых у неё больше не было. Второй жертвой стала девушка. Она плакала. Беззвучно, утирая слёзы, которые катились по грязным щекам. Смотрела на толпу, на Волан де Морта, на мёртвое тело рядом, и её губы шевелились — может быть, в молитве, может быть, повторяя родное сердцу имя. Она дрожала так сильно, что это было видно даже с трибуны. — А ты? — спросил ласково Тёмный Лорд. — Будешь говорить? Девушка молчала. Её трясло. — Жаль, — вздохнул колдун. — Я думал, ты будешь чуточку умнее. Он поднял палочку. Без предупреждения, без замаха — просто направил кончик своего оружия на исхудавшее тело, и девушка закричала. Гермиона знала это заклинание. Круциатус. Она слишком хорошо помнила, каково оказаться в его тисках: Малфой-Мэнор, Беллатрикс, зависшая коршуном над её бьющимся в конвульсиях телом. Министресса прекрасно знала это чувство — когда разум перестаёт быть твоим, когда каждая клетка организма вопит от боли. Когда хочется умереть, но не дают. Но тогда она была жертвой и не видела себя со стороны. Теперь же узрела. Девушка продолжала корчиться на досках, выгибаясь, и переходя с крика на вой. С воя на хрип. С хрипа на оглушающую тишину... Заключённая билась головой о помост. Раз, другой, третий — не специально, просто в поисках выхода из боли любыми доступными способами. Изо рта пленницы пошла пена, смешанная с кровью — она тут же неосознанно прикусила язык. Глаза её закатились так, что остались только белки. Волан де Морт держал заклинание долго. Очень долго. Минуту. Две. Три. Гермиона считала. Она не могла этого не делать. Шестьдесят ударов сердца. Сто двадцать. Сто восемьдесят. Девушка уже не кричала — только хрипела, дёргалась, билась в конвульсиях. Министресса тут же вспомнила, как мама говорила: «Если больно — кричи. Крик помогает». Но вот только неизвестная тоже кричала. Но ей это не помогло. Когда Реддл опустил палочку, девушка уже не шевелилась. Может быть, умерла. Может быть, потеряла сознание. Гермиона не могла сказать с точной уверенностью. Тело лежало неестественно, выгнутое, с запрокинутой головой. Изо рта всё ещё текла розовая пена. — Унесите, — бросил Волан де Морт. — Если выживет, повторим завтра. «Если выживет». Гермиона смотрела на тело, которое двое Пожирателей волокли к выходу, и думала: лучше бы этого не случилось. Лучше пусть умрёт сейчас, чем завтра снова. Чем послезавтра. Чем каждый день, пока не сломается окончательно. Но шоу так просто не заканчивалось: последним остался старик. Он смотрел на Лорда спокойно. В его глазах не было страха — только усталость и что-то похожее на презрение. — Ты стар, — сказал Волан де Морт. — Ты видел много войн, поэтому должен понимать, что сопротивление бессмысленно. Скажи мне, где прячутся остатки Ордена, и я позволю тебе уйти. Умереть в постели, в тепле, с мыслью, что ты спас свою никчёмную жизнь. Старик улыбнулся. Беззубо, страшно, но с достоинством. — Моя жизнь, — сказал он тихо, но в наступившей тишине было слышно каждое слово, — не никчёмная. Я прожил её, не предавая. А ты, Том, проживёшь свою, зная, что тебя боятся, но никто не любит. И умрёшь ты в одиночестве, потому что такие, как ты, не заслуживают даже ненависти. Только забвение. Гермиона смотрела на старика и чувствовала, как в груди разрастается что-то горячее. Гордость. За него. За то, что он не сломался. За то, что даже перед смертью остался человеком. Мамин голос на подкорках продолжал: «Человека нельзя убить, пока он не предал себя». Этот старик не предал. И он уйдёт достойно. Человеком. Волан де Морт смотрел на свою последнюю жертву с примесью отвращения и какого-то неуместного азарта. В атриуме стало тихо. Так тихо, что Гермиона слышала стук собственного сердца. И стук сердца Беллатрикс? Нет, ей показалось. — Красиво сказано, — с улыбкой заключил наконец оратор. — Сильно. Жаль, что это только лишь твоя правда. Неужели ты действительно думаешь, что твоя смерть что-то изменит? Ты думаешь, тебя запомнят? Поверь… твоё имя сотрётся через неделю. А вот я буду жить вечно. Даже если меня никто не любил. Он не стал использовать заклинание. Он просто подошёл к старику, взял его за подбородок, заглянул в глаза. И медленно, очень медленно, начал выкручивать голову. Хруст был громким. Отчётливым. Таким, какой бывает, когда ломаешь куриную ножку. Только это была не курица. Это был человек. Который только что говорил. Который только что был живым. Хруст позвонков было слышно даже на трибуне. Гермиона смотрела. Наблюдала, как тело опустилось рядом с другим. Как кровь старика смешалась с чужой. Слышала, как толпа аплодирует, кричит, требует продолжения. И девушка смотрела, не чувствуя абсолютно ничего. Мамин голос: «Смотри в глаза страху, милая» - отрезвлял. И она смотрела. И страх ушёл. Вместе со всем остальным. Пустота внутри стала абсолютной. Она заполнила всё — грудь, живот, голову, пальцы. Гермиона поднесла руку к лицу и посмотрела на неё. Рука не дрожала. Но внутри уже не было ничего, что могло бы породить дрожь. Только пустота. — Отлично, — прошептала Беллатрикс, резко коснувшись губами её уха. — Ты не закрыла глаза ни разу. Лорд будет доволен. Гермиона почувствовала тепло её дыхания на щеке. Оно было единственным тёплым во всём Атриуме. Единственно живым. Грейнджер повернула голову и посмотрела в отливавшие ониксом очи. Вблизи, в свете магических огней, лицо Беллатрикс было спокойным, почти скучающим. Министресса видела это выражение сотни раз и понимала, что для её мучительницы это шоу было не более, чем развлечением. Не лучше и не хуже других. — Ты наслаждалась? — спросила Гермиона. Голос прозвучал ровно. Она сама удивилась, насколько. Беллатрикс моргнула. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? интерес? — и исчезло. Ведьма смотрела на бывшую гриффиндорку так, будто видела её впервые. Будто задавала себе тот же вопрос. — Я наслаждаюсь только одним, куколка, — ответила женщина, поднимаясь со своего места. — Твоим лицом, когда ты на это смотришь. Оно того стоит. Тёмная ведьма протянула руку, помогая Гермионе подняться. Девушка автоматически вцепилась в её ладонь— холодные пальцы, твёрдая хватка. Но вот только под этим ледяным прикосновение продолжала пульсировать кровь. Живая. Такая же, как та, что заливала чуть ранее помост. Грейнджер встала и не спеша поправила своё платье. Улыбнулась — той самой улыбкой, которой её научили. — Идём, — сказала Беллатрикс. — У тебя ещё подписи на сегодня. Они прошли сквозь толпу, которая расступалась перед ними, не оглядываясь. Грейнджер понимала, что там, на помосте, два тела будут лежать до самого вечера — чтобы все видели. Чтобы все помнили. Чтобы никто не забывал, что бывает с теми, кто сопротивляется. Она не оглядывалась. Но в её голове что-то щёлкнуло. Сломалось. Перестало работать так, как раньше. Юная волшебница больше не чувствовала страха. Не чувствовала боли. Не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая разрасталась внутри, заполняя все уголки, где раньше жила надежда. Она попыталась вспомнить лицо Гарри. Не смогла. Попыталась вспомнить голос Рона. Тишина. Попыталась уловить ощущение запаха маминого любимого пирога. Только запах крови — сладковатый, металлический, липкий. Мама говорила: «Смотри в глаза страху». И она смотрела. И теперь страх стал её частью. Сросся с ней. Стал ею. Беллатрикс вела её, и Гермиона шла. Потому что идти было некуда, кроме как за ней. Она смотрела на их переплетённые пальцы и думала: это единственное, что у неё осталось. Холодная рука, ведущая сквозь толпу. Прикосновение, не требующее улыбок. Молчаливое обещание, что сегодня она не одна. Мамин голос в последний раз прозвучал где-то на подкорках сознания: «Ты сильная, милая. Ты справишься». Гермиона подумала: я справилась, мама. Я стала такой сильной, что больше ничего не чувствую. Ты этого хотела? И это было страшнее, чем всё, что она только что видела.