Рождённая ветром

Три года пролетели над особняком Тено, как долгий, тоскливый ветер, оставляя за собой шлейф обид, невыплаканных слёз и несбывшихся детских надежд. Харуке исполнилось десять. Из угловатой, большеглазой девочки она превратилась в стройную, подтянутую девчушку с серьёзными, не по годам взрослыми серыми глазами и светлыми волосами, которые она теперь часто стягивала в высокий, тугих хвост, чтобы не мешались на тренировках. Она всё так же быстро бегала — быстрее молнии, быстрее ветра, — всё так же обгоняла сверстников и даже тех, кто был старше, всё так же чувствовала рядом незримого, невидимого дружелюбного друга-ветра, который в трудную минуту приободрял её и помогал. Но дома… дома она была тенью. Молчаливой, незаметной, пугливой тенью, которая боялась лишний раз попасться на глаза взрослым. Хельга замечала это каждый день, и сердце её разрывалось от боли. Как Харука крадучись, тихо, словно мышь, пробиралась по коридорам, стараясь ступать бесшумно, чтобы ничем не привлекать к себе внимания родителей. Как она замирала статуей, услышав громкие, счастливые голоса в гостиной, и подолгу стояла за углом, не решаясь войти и нарушить их мир. Как она украдкой смотрела на счастливую, весело смеющуюся Кэтрин на руках у матери — смотрела с глухой, щемящей тоской, с острой, ноющей болью, с затаённой, горькой обидой, которую всеми силами старалась не показывать. Кэтрин росла полной, разительной противоположностью своей старшей сестры. Тёмные, как смоль, густые волосы, живые, блестящие карие глаза, в которых всегда плясали озорные бесенята, очаровательная, лукавая улыбка. Она была само очарование, само обаяние, сама непосредственность. Родители души в ней не чаяли, сдували с неё каждую пылинку, ловили каждое слово. Оуэн, который с Харукой был всегда холодел, сдержан и немногословен, с Кэтрин вдруг превращался в сюсюкающего, восторженного папашу, готового на любые капризы. Патриция, никогда не отличавшаяся особой нежностью к старшей дочери, с младшей проводила всё свободное время, забрасывая дела и поручая их помощникам. — Моя маленькая принцесса… — ворковала она, укладывая Кэтрин спать. — Моя красавица! Кто тут мамина хорошая? — Папа, покатай меня на плечах! Давай, как самолёт! — требовала Кэтрин капризным, звонким голоском, и Оуэн, забывая о важных деловых встречах, с радостью сажал её на шею и с громким, радостным рёвом носился по гостиной, изображая пикирующий истребитель. Харука наблюдала за этим из своего укрытия за углом, незаметно сжимая маленькие кулачки так, что ногти больно впивались в мягкие ладони. Она смутно помнила, что когда-то, очень-очень давно, в другой, счастливой жизни… её тоже так носили по гостиной и по саду. Ей тоже тихо, ласково пели колыбельные на ночь, поправляя одеяло. Её тоже когда-то называли маленькой принцессой, своей любимой, хорошей девочкой. Всё это было. Было и прошло. До того самого рокового дня, когда родилась Кэтрин. В тот день для родителей мир остановился, они перестали видеть Харуку. Иногда, в редкие минуты отчаянной, глухой надежды, Харука пыталась пробить эту холодную, ледяную стену родительского равнодушия. Она подходила к ним с радостными рассказами о своих новых победах на соревнованиях, о новых рекордах, о громких похвалах тренера, — стараясь сделать голос бодрее, а выражение лица оживлённее. — Мама, я сегодня опять первой прибежала, всех обогнала! И тренер сказал, что у меня большой талант! — говорила она. — Молодец, — небрежно, холодно бросала Патриция, даже не отрываясь от экрана своего телефона, где с умилением просматривала свежие, только что сделанные фотографии Кэтрин. — Иди в душ, от тебя потом пахнет. — Папа, меня хотят отправить на областные соревнования в Токио! Тренер сказал… — Хорошо, хорошо, — быстро отмахивался от неё Оуэн, не дослушивая. — Решим потом. Спроси у моего секретаря, пусть запишет в календарь. Они не слышали её. Не видели. Не замечали. Харука перестала пытаться. Слишком больно было каждый раз наталкиваться на эту глухую стену. Вместо этого она нашла для себя другой, спасительный и тихий способ выражать всё то, что годами накипело, наболело и рвалось наружу. Рисование. Всё началось с неприметных карандашных набросков на полях школьных тетрадей. Круги, плавные линии, крошечные точки — она пыталась изобразить бескрайний, таинственный космос, который почему-то всегда манил и успокаивал её. А потом кто-то из внимательных учителей в школе заметил её необычные способности и подарил ей на день рождения целый набор акварельных красок и хорошую кисточку. Харука была на седьмом небе от счастья, впервые за долгое время искренне, радостно улыбнувшись. Она рисовала по ночам, когда огромный, шумный особняк затихал и погружался в темноту. При слабом, мягком свете настольной лампы, стараясь не шуметь и никому не мешать, она создавала на бумаге свои маленькие, волшебные вселенные. Планеты, свободно парящие в густой, бархатной черноте космоса. Яркие, далёкие звёзды, рассыпанные по небосводу, словно драгоценные россыпи. Мерцающие, разноцветные туманности, мягко переливающиеся оттенками синего, розового и фиолетового. Лица и портреты у неё пока не получались — непослушные руки никак не хотели передавать пропорции, и на бумаге выходило коряво, неправдоподобно и даже немного смешно. Но космос… космос ей удавался прекрасно. — Бабушка, смотри, — с гордостью показывала она Хельге свой очередной рисунок. — Это Уран! Видишь, какой он необычный, голубовато-зелёный, нежный? А это его тонкие, почти невидимые кольца. Их очень трудно разглядеть, но они есть! — Красиво, маленькая, — восхищалась Хельга, и её глаза загорались тёплым, живым светом. — Очень, очень красиво! Как настоящий художник рисует! — Нет, — скромно качала головой Харука, — я не художник. Я просто рисую то, что вижу внутри себя. Как будто бы это было наяву. В душе она мечтала однажды, когда станет смелее, показать свои заветные рисунки родителям. Не ради детской похвалы и восхищения, а чтобы они наконец увидели: она здесь, она есть, она живой, настоящий человек. Она тоже что-то умеет, у неё тоже есть талант. Однажды, набравшись храбрости, она разложила свои лучшие, самые удачные работы на большом столе в гостиной и дрожащим от волнения голосом позвала родителей. — Мама, папа… посмотрите, пожалуйста. Я хотела вам показать… Я нарисовала… Патриция равнодушно, мельком глянула на разложенные рисунки, небрежно скривила губы и тут же отвернулась. — Опять эти твои каракули, — бросила она с лёгкой брезгливостью. — Лучше бы уроками занималась, вместо того чтобы бумагу переводить. — Это не каракули, — обиженно, но сдерживаясь, попыталась возразить Харука. — Это планеты, космос! Я очень старалась, я целую неделю… — Кэтрин, иди сюда, скорее, — позвала Патриция, даже не дослушав старшую дочь, и в её голосе появились живые, тёплые нотки. — Посмотри, что это сестра нарисовала! Кэтрин с радостным любопытством подбежала к столу, с интересом уставилась на яркие, красочные рисунки, а потом — совершенно неожиданно и жестоко — схватила один из них маленькими ручонками и с хрустом разорвала пополам. — Не надо! — отчаянно, как от физической боли вскрикнула Харука, бросаясь спасать своё творение. — Это мой лучший рисунок! Я его рисовала очень долго! — Мама, Харука на меня кричит! — тут же захныкала Кэтрин, прижимаясь к Патриции и делая обиженное, несчастное лицо. — Харука, немедленно прекрати! — грозно рявкнула Патриция. — Что ты на маленького ребёнка орёшь? Подумаешь, бумажку порвала! Новую нарисуешь. — Я её неделю, слышишь, рисовала! Это все мои старания! — голос Харуки задрожал и сорвался на слезы. — Это Уран! Моя любимая планета! Я хотела, чтобы вы посмотрели на него, поняли… — Надоела со своим дурацким Ураном! — ледяным тоном отрезала Патриция, даже не взглянув на неё. — Иди к себе в комнату, Харука. И не нервируй нас. Харука быстро выбежала из гостиной, зажимая рот руками, чтобы не разрыдаться прямо там, при всех. В коридоре она нос к носу столкнулась с встревоженной Хельгой, которая, услышав крики, изо всех сил спешила на помощь. — Что случилось?! — всполошилась старушка, сразу поняв по лицу внучки, что случилось что-то страшное. — Харука, милая, что стряслось? — Она… она порвала мой рисунок, — всхлипывала Харука, прижимаясь холодной щекой к плечу бабушки. — Мою работу, над которой я столько трудилась! А мама даже не заступилась, сказала: «надоел твой Уран»… Хельга, тяжело вздыхая, обняла её дрожащие плечи и молча повела в свою спасительную, уютную комнату. Там, в тишине и относительной безопасности, Харука наконец разрыдалась — в голос, громко, навзрыд, не стесняясь и не сдерживаясь, выплакивая всю ту невыносимую, острую боль, что копилась и гноилась годами в её маленьком, израненном сердечке. — Почему она такая злая? — выкрикивала она сквозь рыдания. — За что она так ненавидит меня? Почему они любят только её, а меня совсем нет?! Что я сделала им плохого? — Ты ничего плохого им не сделала, маленькая, — отвечала Хельга, устало и безвольно гладя её по светлым, спутанным волосам. — Ничего, слышишь меня? Просто люди бывают… слепыми. Они не видят того, что у них перед самым носом. Вот и всё. — Я ненавижу её! — прошептала Харука сквозь зубы, и в этом тихом, яростном шёпоте слышалась вся глубина её отчаяния и боли. — Ненавижу Кэтрин! Ненавижу! Она разрушила мою жизнь! Хельга вздохнула и крепче прижала к себе внучку. Она не могла винить её за эти страшные, злые слова. Слишком много боли, слишком много обид и предательства. Но в душе она отчётливо понимала: эта жгучая, разъедающая душу ненависть очень опасна. Она рано или поздно разрушит саму Харуку изнутри, лишит её сил и воли к жизни. — Не трать своё драгоценное сердце на такую пустоту, — тихо, мудро сказала она, целуя внучку в холодную макушку. — Оно тебе для других, более важных вещей понадобится. Для бега. Для твоего верного ветра. Для рисунков. Для великого будущего, что тебя ждёт впереди. — А что меня ждёт там? — с тихой, детской надеждой спросила Харука, поднимая на бабушку заплаканные глаза. — Великое, — улыбнулась Хельга. — Судьба, маленькая, очень великое. Я это чувствую всем своим древним сердцем. С того самого дня Харука больше никогда не показывала свои рисунки родителям. Это было слишком больно и слишком унизительно. Теперь она рисовала только для себя и для бабушки — единственной, кто по-настоящему понимал и ценил её. Её просторная комната с каждым месяцем всё больше превращалась в маленькую домашнюю картинную галерею, посвящённую космосу. На стенах висели сияющие планеты, на потолке тихо мерцали далёкие звёзды, а шкаф украшали таинственные, переливающиеся туманности. Кэтрин, заметив это увлечение сестры, стала регулярно захаживать в её комнату, когда той не было дома, чаще всего на спортивные тренировки. Ею двигало не обычное детское любопытство — нет, совсем другое, тёмное и злое желание сделать побольнее. Она методично рвала и топтала рисунки, выкидывала в окно кисточки и карандаши, разливала и проливала краски на ковёр, а иногда и просто писала фломастерами на стенах какие-то детские, обидные каракули. И каждый раз, когда Харука возвращалась домой, обнаруживала погром и, взбешённая, врывалась в детскую, чтобы высказать всё сестре, — Кэтрин тут же начинала наигранно, подвывая, громко плакать и жаловаться родителям. — Мамочка, Харука на меня всё время кричит! — ныла она, закрываясь руками. — Харука, немедленно оставь маленькую сестру в покое! — строго приказывала Патриция. — Но она уничтожила мои рисунки! — Не выдумывай ерунду! — отрезал Оуэн. — Кэтрин не могла! Она слишком маленькая для этого! Это ты всё сама разбросала, а на неё сваливаешь! Замкнутый, порочный, мучительный круг. Адский круг, из которого, казалось, не было спасения. И однажды, глубоко вздохнув, Харука перестала на это реагировать. Когда она в очередной раз, вернувшись домой, зашла в свою комнату и увидела безнадёжно изрисованную фломастерами стену, разорванные в клочья яркие рисунки Урана, Нептуна и любимого Сатурна, — она на мгновенье застыла, безмолвно глядя на этот вандализм, а потом медленно развернулась и без единого слова вышла из комнаты. Кэтрин, которая затаилась за дверью в ожидании привычного скандала, тихо удивилась и даже испугалась такой тишины. Сестра не кричала на неё. Не ругалась. Не побежала к маме жаловаться. Она просто молча ушла в бабушкину комнату, тихонько прикрыв за собой дверь. Это было гораздо страшнее любого, самого громкого крика. В уютной и безопасной бабушкиной комнате Харука молча села на пол в углу, обхватила себя руками и долго, невидящими глазами смотрела в одну точку, покачиваясь из стороны в сторону. А потом медленно встала, вытерла не пролитые, а спрятанные глубоко слёзы, достала с полки новый, чистый лист плотной бумаги, открыла новую коробку с красками, которые недавно ей подарила на день рождения Хельга, и принялась рисовать снова. Сосредоточенно, бережно и любовно, как делала это всегда. Уран. Её любимый, её родной, её далёкий, ветреный и холодный Уран. — Вы не отнимете у меня тебя, — прошептала она, обращаясь к нарисованной планете, как к живому, родному существу. — Никто на свете не сможет тебя у меня отнять. Ты мой навсегда. Всегда будешь моим. И лёгкий, тёплый ветер, тайком просочившийся в приоткрытое настежь окно, согласно и ласково завыл, нежно обдувая её лицо и волосы, втори́ её решительным, смелым словам. Она была не одна. И она никогда не сдастся. *** Отец бил её. В тот день, когда Харуке было девять лет, мать уехала с Кэтрин в город по делам, бабушка отправилась к врачу, и они остались вдвоём с отцом в этом огромном, пустом, чужом особняке. Тишина стояла звенящая, давящая на уши. Девочка сидела в своей комнате, старательно согнувшись над домашним заданием, когда дверь с грохотом распахнулась без стука. Оуэн стоял на пороге. В правой руке он тяжело сжимал мужской кожаный ремень — тот, которым обычно пользовался только по утрам, поправляя брюки перед зеркалом. — Ты опять схлопотала двойку по математике, — сказал он ледяным, равнодушным голосом, в котором не было ни капли отцовского тепла. — Мне звонила твоя классная руководительница. Вся школа знает, что дочь Тено — тупая троечница. Харука вздрогнула и виновато опустила голову, открыв рот, чтобы объяснить, что это была не двойка, а твёрдая тройка, и что она просто невнимательно списала одну цифру в сложном примере, и что на самом деле она очень старалась… Но отец не слушал. — Я не потерплю, чтобы моя родная дочь позорила фамилию. — Он шагнул в комнату, громко стуча ботинками по паркету. — Ты вообще понимаешь, что такое честь семьи? — Папа, я могу всё исправить, просто… Удар ремня обжёг спину раньше, чем она успела договорить. Резкая, острая, невыносимая боль пронзила всё тело. Харука вскрикнула от неожиданности и ужаса, сжалась в комок, прикрывая голову тонкими руками. Но удары сыпались один за другим, тяжело и мерзко шлёпая по тонкой, беззащитной плоти — по худенькой спине, по дрожащим ногам, по рукам, которыми она отчаянно пыталась защититься от боли. — Будешь знать, как позорить наш род! — рычал Оуэн, тяжело дыша, и с каждым рыком его рука опускалась всё сильнее. — Будешь знать, как выставлять меня дураком перед учителями! Харука плакала, громко всхлипывая, звала на помощь, но в пустом, вымершем особняке никто не слышал её отчаянных криков. Стены были слишком толстыми, комнаты слишком далеко друг от друга, а прислуге был строжайше приказано не появляться в этой части дома без личного вызова по внутренней связи. Когда отец, запыхавшись и устав, наконец, остановился, Харука лежала на холодном паркете, скорчившись в позе эмбриона, и тихо, надрывно всхлипывала. Каждое, даже самое незначительное движение отдавалось дикой, ноющей болью по всему телу. На нежной коже вздувались багровые, синюшные рубцы. — Если ты хоть кому-нибудь расскажешь об этом. — Оуэн тяжело наклонился над ней и противно прошептал на ухо, дыша перегаром и сигаретами, — я скажу всем, что ты сама напросилась. Скажу, что ты врунья и истеричка, которая всё выдумала. Твоя мать поверит мне, а не тебе. Бабушку мы быстро упечем в дом престарелых. И тогда ты останешься совсем одна. Совсем одна, поняла меня, Харука? Харука сквозь слёзы и боль мелко, испуганно закивала, боясь даже взглянуть на отца. — Я не слышу ответа, — прорычал он, сжимая ремень. — Поняла, — едва слышно, безжизненным шёпотом прошептала она, уткнувшись носом в холодный пол. Отец удовлетворённо хмыкнул и, аккуратно сложив ремень, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. *** Харука пролежала на холодном, не тёплом паркете до самого вечера, боясь пошевелиться, потому что каждое движение причиняло острую боль. Когда Хельга, наконец, вернулась домой и зашла по привычке проведать любимую внучку, девочка уже сидела за столом, неестественно ровно выпрямившись, делая вид, что старательно учит уроки. Она предусмотрительно надела толстую, тёплую кофту с длинным рукавом, скрывающую уродливые багровые полосы на руках и спине. — Всё хорошо, маленькая? — спросила бабушка, внимательно, с лёгкой тревогой вглядываясь в её бледное, осунувшееся лицо. — Да, бабушка, — ответила Харука, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Просто немного устала сегодня. Уроков много задали. Хельга ещё мгновение посмотрела на неё с затаённой, щемящей тревогой, но ничего не сказала и тяжело вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. С того ужасного дня избиения в семье Тено стали жестокой, регулярной традицией. Достаточно было любой мелочи: двойки или не самой лучшей оценки в школе, случайно разбитой чашки из дорогого сервиза, не вымытой сразу тарелки, слишком громкого, по мнению отца, смеха или просто его собственного паршивого, нервного настроения после неудачных переговоров. Оуэн был жесток, но очень умён и осторожен. Он никогда не бил дочь по лицу — только по спине, по ногам, по рукам, под плотной одеждой, чтобы уродливых следов никто не мог увидеть. Харука, сама того не желая, научилась терпеть эту адскую боль. Научилась не кричать, не звать на помощь, потому что знала — это бесполезно. Научилась безжизненно замирать и терпеливо ждать, когда этот кромешный кошмар наконец закончится. Только бабушка иногда, издалека, замечала, как внучка болезненно вздрагивает при любом резком, неожиданном движении или громком звуке. Как она подолгу, часами не выходит из ванной, запираясь изнутри на щеколду. Как старается не смотреть взрослым прямо в глаза, пряча подозрительный взгляд. Но Харука отчаянно молчала, и каждый раз говорила, что всё в полном порядке. Она смертельно боялась, что если проболтается, отца посадят в ненавистную тюрьму, а её саму, опозоренную и никому не нужную, отправят в страшный детский дом. Или, что было ещё ужаснее, бабушку действительно запихнут в дом престарелых далеко от города, и тогда она останется совсем одна в этом холодном, жестоком и чужом мире. Беззащитная перед этим каждодневным кошмаром, который происходил с ней. Она терпела молча. Терпела и ждала, когда однажды этот ужас закончится. А сильный, свободный ветер — её единственный тайный друг — за высоким, наглухо запертым окном отчаянно выл и метался, бился о стёкла, пытаясь ворваться внутрь, помочь, спасти, унести прочь. Но он был бессилен перед жестокостью человеческой. Бессилен, как и их любовь. Продолжение следует…