Рождённая ветром

Три года пролетели над особняком Тено, как ледяной, пронизывающий ветер, оставляя за собой длинный, грязный шлейф из боли, невыплаканных слёз, унижений и несбывшихся детских надежд. Харуке исполнилось тринадцать. Из забитой, затравленной девочки она превратилась в угловатого, нескладного подростка с бледным лицом и глубокими серыми глазами, в которых когда-то горел живой огонь, а теперь навсегда поселилась густая, синяя тень. Она всё так же быстро бегала — спорт остался её единственной отдушиной, единственным местом, где она могла выплеснуть боль и почувствовать себя хотя бы немного свободной, живой, настоящей. Но возвращаться в этот чужой, холодный дом становилось с каждым разом всё страшнее. Кэтрин тем временем исполнилось семь. Очаровательный, хорошенький ребёнок с шелковистыми тёмными волосами и по-детски невинными, огромными карими глазами научилась жестокому искусству манипуляции в совершенстве, лучше любого взрослого политика. Она давно и твёрдо усвоила главное правило их семьи: что бы ни случилось, что бы она ни натворила, родители всегда, безоговорочно поверят именно ей. Всегда встанут на её защиту. Всегда жестоко накажут Харуку. Разбитая антикварная ваза, которую привозили из самого Китая? «Это Харука меня толкнула!» Порванная коллекционная картина, висевшая в гостиной? «Харука специально испортила, она меня не любит!» Пролитый горячий кофе на важные, с трудом подписанные контракты отца? «Харука не уследила за мной, она должна была смотреть!» — Я не виновата! — каждый раз пыталась оправдываться Харука. — Я даже не входила в эту чёртову комнату! — Не смей врать, Харука! — истошно кричала Патриция, не желая слушать никаких доводов. — Кэтрин маленькая, она не умеет обманывать, она сказала, что ты была рядом! Ты вечно всё портишь, ты — позор нашей семьи! — Но почему вы никогда не слушаете меня?! — Молчать! Быстро в свою комнату! И без ужина сегодня! Харука покорно уходила. В свою сырую, холодную комнату, которая давно перестала быть для неё безопасным убежищем. Голодная. Униженная. Затравленная. Раздавленная. Оуэн старался не вмешиваться в эти отвратительные семейные разборки. Он вообще почти перестал обращать внимание на Харуку. Кроме тех жутких случаев, когда они оставались с глазу на глаз в огромном, пустом доме. Тогда в их отношениях начиналось совсем другое — то, о чём она старалась даже не думать, от чего подкатывала тошнота к горлу и хотелось просто провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать существовать. Били её теперь не так часто — видимо, Оуэн устал или просто потерял к этому интерес. Но унижения, грязные обвинения, постоянное, гнетущее чувство вины за то, чего она на самом деле не совершала, кислый страх в груди — всё это осталось с ней навсегда. Харука перестала нормально есть, почти не спала по ночам. Она ходила по школе как безжизненная, серая тень, пугая одноклассников своим затравленным видом. Даже учителя и классный руководитель начали замечать, что с девочкой из богатой семьи творится что-то явно неладное. Но кто рискнёт совать свой длинный нос в тёмные дела самой семьи Тено? Слишком богатые, слишком могущественные и связанные. Проще было сделать вид, что всё хорошо, и благополучно не замечать. *** Самое страшное случилось ровно полгода назад. Хельга уехала. Она до последнего, из последних сил не хотела покидать внучку, не хотела оставлять её одну в этом логове зла. Но возраст неумолимо брал своё. Старая, больная женщина понимала, что долго не протянет в холодном, враждебном особняке, где её никто не слушал и не уважал. Кроме того, у неё оставался свой собственный милый сердцу дом — скромный, старый, но очень тёплый и родной, — в тихом провинциальном городке, где прошла её молодость. Там жили её немногочисленные старые друзья, там было тихо и спокойно. — Я не могу тебя забрать с собой, маленькая, — сквозь горькие слёзы причитала Хельга, крепко обнимая внучку перед долгим отъездом. — Если бы я только могла… Клянусь, я бы с радостью… Но они не отдадут тебя ни за что. Ты — их единственная наследница, будущее семьи. А я… я уже старая и больная, у меня просто нет сил с ними бороться. Прости меня, ради бога! — Я всё понимаю, бабушка, не надо, — еле слышно прошептала Харука, хотя внутри у неё всё отчаянно разрывалось на мелкие, колючие кусочки. — С тобой всё будет хорошо. Там тебе будет лучше. Спокойнее. — Обязательно звони мне. Каждый день, маленькая. Каждый раз, когда тебе понадобится моя помощь. Каждый раз, когда тебе станет плохо. Я всегда отвечу. Я обязательно приеду, если только смогу. Ты должна пообещать мне это! — Обещаю, бабушка, — выдавила из себя Харука, чувствуя, как горло сдавливает спазм, не давая нормально дышать. Они ещё раз крепко, как в последний раз, обнялись. И Хельга уехала. С того проклятого дня Харука звонила ей каждый вечер, ровно в девять, когда родители были заняты Кэтрин или своими делами. Это всегда были короткие, рубленые разговоры — бабушка очень волновалась за счёт и боялась, что кто-то подслушает. Но даже эти скупые, несколько минут давали несчастной девочке физические силы жить дальше. — Как у тебя дела, маленькая? — Нормально, бабушка, всё хорошо. — Они тебя не сильно обижают там? — Нет, не волнуйся, всё отлично. Харука отчаянно врала. Всегда и во всём врала. Потому что хорошо знала правду: любимая бабушка ничем, совершенно ничем не могла ей помочь. У той не было ни власти, ни больших денег, ни нужных связей. А если она вдруг вздумает вмешаться, родители просто перестанут пускать её в дом и запретят им всякое общение. Тогда Харука потеряет последнего родного человека, который у неё ещё остался в этом мире. — Ты моя сильная девочка, — неизменно говорила Хельга перед тем, как попрощаться на ночь. — Помни об этом всегда. Ты — ветер, маленькая. Тебя невозможно сломать, как бы этого ни хотели другие. — Помню, бабушка, — безжизненно отвечала Харука. Она вешала трубку и подходила к окну. Смотрела на бескрайнее, усыпанное звёздами небо, на ту, что ярко горела остальных, и тихо думала о далёком, таинственном Уране. О холодной, ледяной планете на краю вселенной, где, говорят, вечно дуют сильные и свободные ветры. Где, наверное, никому нет никакого дела до маленькой, несчастной девочки, которую никто в этом мире по-настоящему так и не полюбил. *** Однажды, после очередной чудовищной несправедливости — Кэтрин разбила дорогой ноутбук отца, а потом с невинным личиком сказала, что это сделала Харука, за что её снова жестоко, до крови выпороли отцовским ремнём и заперли в сырой комнате без еды на два дня, — Харука сидела на холодном полу, крепко обхватив руками колени, и мелко, судорожно раскачивалась вперёд-назад, в такт своим тихим, безнадёжным мыслям. — Я больше так не могу, — едва слышно шептали её потрескавшиеся губы. — Я больше не выдержу… Телефон громко зазвонил, разрывая гнетущую, давящую тишину. Бабушка. — Алло, — голос Харуки противно дрожал. — Что на этот раз случилось, маленькая? — Хельга всегда, безошибочно чувствовала беду. — Говори мне всё, слышишь? Не молчи! Что они с тобой опять сделали? И Харука, наконец, не выдержала. Она рассказала всё. Про разбитый проклятый ноутбук и очередную ложь сестры. Про холодный, больно хлещущий ремень отца. Про унизительные два дня без еды, когда у неё темнело в глазах от слабости. Про постоянные, грязные обвинения. Про то, что она больше так не может, что у неё больше нет никаких сил, что ей просто хочется навсегда исчезнуть из этого жестокого мира. Хельга молчала очень долго, тяжело и прерывисто дыша в трубку. Потом заговорила — непривычно тихо, но очень твёрдо: — Послушай меня сейчас очень внимательно, Харука. Я не могу приехать к тебе, как бы мне этого ни хотелось. У меня нет здоровья бороться с ними. Но я сделаю сейчас кое-что другое. Я каждый божий вечер буду молиться за тебя. И я хочу, чтобы ты навсегда запомнила: ты совсем не одна. Ты никогда в этой жизни не была одна. Помнишь, я рассказывала тебе про твоего тайного друга? — Про ветер? — сдавленно всхлипнула Харука. — Да, милая. Про твой ветер. Он всегда с тобой, где бы ты ни была. И когда тебе станет совсем, совсем невыносимо, ты просто позови его. Громко, мысленно, сердцем, как только сможешь. И он обязательно услышит тебя. И обязательно поможет тебе. Обещаю тебе это. — Бабушка, это же просто глупый ветер… — обречённо возразила Харука. — Нет, маленькая. Это не просто ветер. Это нечто гораздо большее. Ты обязательно всё поймёшь, когда придёт твоё время. А пока, умоляю тебя, держись. Пожалуйста, только держись! — Я постараюсь, бабушка. — Я очень сильно люблю тебя, Харука. Больше собственной жизни. — Я тебя тоже очень сильно люблю… Они попрощались. Харука, ещё долго всхлипывая, положила мокрый от слёз телефон на тумбочку и медленно, как во сне, подошла к окну. Резко, со всей силы распахнула его настежь, впуская в душную, пропахшую горем комнату свежий, холодный, ночной воздух. И сильный, порывистый ветер немедленно ворвался внутрь. Закружил её, обнимая невидимыми руками, взметнул вверх её спутанные, светлые волосы. Укрыл от всех бед. — Если ты есть, — еле слышно прошептала Харука, плотно закрывая глаза, — если ты меня правда слышишь… помоги мне, пожалуйста! И ветер ответил ей. Он ласково обнял девочку, нежно прижался к её мокрой щеке, к её острым, дрожащим плечам, словно пытаясь утешить, приголубить и защитить от несправедливости этого мира. В его мерном, тихом шуме ей вдруг отчётливо почудились незнакомые, но почему-то очень родные слова. — Дорана… — мягко прошелестел ветер. — Мы очень долго ждали тебя. С возвращением… Харука резко распахнула глаза. Вокруг по-прежнему было пусто и тихо. Только всё тот же ветер, непрерывно и успокаивающе кружащий по комнате. — Дорана… — тихо, словно пробуя его на вкус, повторила она незнакомое, но такое красивое имя. — Кто же это? Ветер не ответил. Но на душе у несчастной девочки вдруг стало чуточку легче, теплее и спокойнее. Словно кто-то далёкий, но очень сильный и родной услышал её отчаянный призыв о помощи и твёрдо пообещал: всё обязательно будет хорошо. Она пока не знала, что всё это могло значить. Не знала, какая могущественная сила скрывается за этим ласковым, понимающим ветром. Но сейчас, в этот самый миг, впервые за долгие, мучительные годы страданий, в её маленькой, уставшей душе снова затеплилась крошечная, хрупкая надежда. Надежда на то, что однажды всё это наконец изменится. *** Школа стала продолжением ада. Харука наивно думала, что хуже домашнего ада уже быть не может. Что на этом дне, куда она падает последние несколько лет, можно наконец остановиться. Оказывается, нет. Оказывается, всегда есть куда падать дальше. Глубина бездны бесконечна, когда ты совсем одна. Кэтрин училась в той же элитной частной школе, только в младшей секции — в другом крыле здания, среди таких же маленьких, хорошеньких, как куклы, девочек и мальчиков. Но даже этого расстояния, даже двух этажей и длинного коридора оказалось достаточно, чтобы превратить и без того тяжёлую жизнь старшей сестры в настоящий, беспросветный кошмар. Кэтрин была не просто манипуляторшей — она была гениальной актрисой. Прирождённой. С невинно распахнутыми, огромными, как блюдца, карими глазами, полными готовых пролиться слёз, и ангельской, трогательной улыбкой, которая вызывала умиление у всех взрослых, она подходила к наивным старшеклассникам и срывающимся, дрожащим голоском жаловалась на свою ужасную жизнь: — Моя старшая сестра меня всё время обижает. Бьёт, когда никто не видит. Забирает мои любимые игрушки и ломает их. Постоянно врёт маме, говорит, что я плохая… Я её так боюсь… Кто бы мог сомневаться, что поверят именно ей? Крошечная, хрупкая, беззащитная девочка с огромными, печальными глазами — просто идеальная жертва жестокого мира. А Харука… Харука была слишком высокой и нескладной для своих лет, слишком спортивной, угловатой и некрасивой, по мнению одноклассников. Она никогда не улыбалась, не стремилась заводить друзей, не ходила на шумные переменки, предпочитая отсиживаться в углу библиотеки. Она держалась особняком, молча и мрачно. Идеальный, хрестоматийный образ школьного агрессора. — Смотрите, это та психованная из параллельного класса, — громко перешёптывались в коридорах. — Которая родную сестру постоянно мучает. Уродка. — Фу, какая мерзкая и страшная. И правда на парня похожа. Может, это вообще трансвестит какой? — Слышали, она до сих пор в машинки дурацкие играет. В её-то возрасте. Совсем ненормальная, да? — Точно лесбиянка какая-то, по-другому не объяснить. Эти жестокие, леденящие душу слова жалили гораздо больнее хлёстких пощёчин. «Пацанка», «мужланка», «уродина», «ненормальная» — эти тяжёлые, липкие ярлыки с лёгкостью, почти играючи, приклеивались к ней, и никакими хорошими оценками или спортивными победами нельзя было от них отмыться. Харука пробовала не обращать внимания. Старалась сделать каменное, бесстрастное лицо и делать вид, что ей абсолютно всё равно на их пустые слова. Но когда на тебя каждый день показывают пальцем в столовой, когда твои личные вещи с грохотом выбрасывают из шкафчика в раздевалке, когда на физкультуре ник-то-не-хочет быть с тобой в одной команде — становится невыносимо больно. Очень, по-настоящему больно. Учителя, наученные безжалостными родителями не совать нос в дела богатой семьи Тено, старательно смотрели сквозь пальцы на травлю девочки. Директор школы делал вид, что всё в полном порядке, что в их престижном заведении никогда и не случается ничего подобного. Харука была совершенно одна. Беззащитная, никому не нужная, как слепой котёнок, выброшенный на холодную улицу. Единственным спасительным убежищем для неё оставался спорт. Только на гладкой, ровной беговой дорожке стадиона она могла на мгновение забыть о своём горе. Когда свежий, холодный ветер яростно свистел в её чутких ушах, когда её натренированные мышцы работали на пределе, когда она на финише легко и свободно обгоняла всех соперников — в эти редкие, драгоценные мгновения она снова чувствовала себя живой. Настоящей. Не сломленной. — Ты прирождённый бегун, — часто повторял уважительно тренер. — У тебя огромный, редкий талант. Главное, не зарывай его в землю. Талант. Наверное, единственное, что по-настоящему ценного у неё осталось. *** А потом начались сны. Первый сон пришёл неожиданно, как гром среди ясного неба, в тусклую, бессонную ночь после особенно тяжёлого, изматывающего дня. Кэтрин снова устроила громкий, истеричный скандал, грязно обвинив Харуку в том, что та якобы сломала её любимую, дорогую куклу (на самом деле кукла, рассерженная, разбилась сама, когда Кэтрин в припадке злобной ярости с силой швырнула её об стену). Испуганные и рассерженные родители, конечно же, безоговорочно поверили своей младшей любимице. Харуку в который раз грязно обозвали, жестоко выпороли и заперли в холодной комнате, оставив голодной без ужина до утра. Она уснула тогда на холодном полу, свернувшись в комок, голодная, смертельно уставшая и глубокая раздавленная. И ей приснился удивительный сон. Сначала вокруг была лишь густая, непроглядная темнота — такая, что хоть глаз выколи. А потом вдруг вспыхнули тысячи, миллионы, миллиарды ослепительных, ярких звёзд, рассыпанных по бескрайнему, мягкому, чёрному бархату ночного неба. Она свободно парила в этой звёздной, безмолвной бездне, чувствуя себя крошечной, одинокой песчинкой, потерянной в холодной, равнодушной вечности. А потом перед ней появилась прекрасная девушка. Она была необычайно красива — той самой, неземной, совершенной красотой, которую невозможно встретить в реальном мире. Её длинные, светлые, как пшеница, волосы, мягкими, струящимися волнами свободно ниспадали на хрупкие плечи. На ней было длинное, струящееся тёмно-синее платье, расшитое искусными серебряными нитями, словно само звёздное небо искусно соткали в эту нежную, переливающуюся ткань. Она стояла к Харуке спиной, неподвижно, как статуя, смотрела куда-то в бесконечную даль, и от её стройной, изящной фигуры исходило такое тёплое, такое родное, ни с чем не сравнимое спокойствие, что Харуке отчаянно захотелось подойти ближе. Очень, очень близко. И навсегда остаться рядом. — Кто ты? — изо всех сил хотела спросить Харука, но её вдруг онемевший, непослушный голос не издал ни звука. Девушка медленно, наконец, повернулась к ней лицом… И Харука мгновенно проснулась. Сердце её бешено колотилось, заглушая все остальные звуки, в висках гулко стучала кровь. В комнате было по-прежнему темно, лишь тусклый серебристый лунный свет с трудом пробивался сквозь узкую, едва заметную щель в плотных шторах. Харука, тяжело дыша, долго лежала без движения, пристально глядя в потолок, и безуспешно пыталась вспомнить лицо той прекрасной девушки. Но никак не могла. Оно настойчиво расплывалось, таяло, безвозвратно ускользало от неё, как прозрачная, холодная вода сквозь тонкие, беспомощные пальцы. — Кто же ты была? — тихо, едва слышно прошептала она в густую, пустую тишину. Ей никто не ответил. *** Таинственные, манящие сны стали приходить теперь каждую ночь, заставляя ждать вечера с нетерпением и лёгким страхом. Иногда Харука снова видела ту прекрасную девушку в длинном синем платье. Иногда появлялись и совершенно другие — в странных, коротких, матросских юбках и необычной форме, какой она никогда прежде не видела. Одна с длинными, как у русалки, изумрудными волосами, другая — с холодными тёмными глазами и строгим, всезнающим взглядом, а третья — совсем маленькая, хрупкая, с огромными, бездонными фиолетовыми глазами, от которых веяло тысячелетней, древней мудростью и невыносимой, щемящей печалью. Они говорили с ней. Не обычными, грубыми словами — а образами, незнакомыми, яркими ощущениями, смутными воспоминаниями, которые никак не могли принадлежать ей, обычной земной девочке. Она видела во сне бескрайние, голубовато-зелёные ледяные равнины под непривычным, фиолетовым, чужим небом. Слышала древние, прекрасные песни, которые пел ей сильный, свободный ветер. Громадный, изящный дворец из чистого, прозрачного хрусталя, ослепительно сияющий в ярких лучах далёкого, незнакомого солнца. И главное чувство… чувство настоящего, родного дома. Того самого дома, которого у несчастной Харуки никогда, ни разу в этой жизни не было. А потом к ней пришёл голос. Он тихо звучал отовсюду и одновременно — вообще ниоткуда. Иногда ей казалось, что он мужской, иногда — женский. Невозможно было с уверенностью определить. Но каждое его слово врезалось в измученное сознание, как горячее, обжигающее тавро: — Ты должна защитить принцессу. Защитить любой ценой. Это твоя главная миссия. — Какую ещё принцессу? — кричала Харука в отчаянии, мечась по чужому сну. — Где она? Кто она вообще такая?! — Ты узнаешь её, когда придёт нужное время. Вы все обязательно встретитесь. Вы все непременно вспомните друг друга. — Кто — «вы все»? О ком ты говоришь?! И кто ты, в конце концов, такая?! Тишина. А потом нежное, тёплое, до боли знакомое чувство, что кто-то далёкий и родной мягко улыбается ей. С бесконечной, щемящей нежностью и безграничной, всепрощающей любовью. Харука просыпалась в холодном, липком поту, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими, слабыми руками. Она тихо подходила к окну, бесшумно распахивала его и впускала в комнату свежий, спасительный ветер. Он ласково успокаивал её, крепко обнимал невидимыми, надёжными руками, шептал что-то утешительное на своём, древнем, никому не понятном языке. — Ты знаешь, — хрипло шептала Харука, прижимаясь к ветру, — ты знаешь, что всё это значит? Кто была та девушка в синем? Кто — те другие? Ветер никогда не отвечал ей привычными словами. Но иногда, в минуты особенной тишины, Харуке отчётливо начинало казаться, что в его лёгком, ласковом шуме она слышит одно и то же имя. Чужое, непривычное, но почему-то странно, необъяснимо родное. — Дорана… — нежно шелестел ветер. — Дорана… *** Однажды, после особенно яркого, насыщенного сна, где она видела прекрасную девушку в синем так близко — почти касаясь рукой её прохладной, нежной кожи, почти слыша её тихое, ровное дыхание, — Харука проснулась с твёрдым, железным убеждением: это не просто глупые, беспорядочные сны. Это что-то гораздо более важное и значительное. Предзнаменование. Судьба. — Бабушка всегда говорила, что я — особенная, — прошептала девочка, глядя на бескрайнее звёздное небо за окном. — Что однажды я обязательно должна всё понять. Она перевела взгляд в ту сторону ночного неба, где, как она точно знала из книг по астрономии, находится далёкая, загадочная планета Уран. Холодный, ледяной гигант на краю вселенной, который почему-то манил её, звал и притягивал с самого раннего, смутного детства. — Может быть, все ответы — там? — спросила она у ветра, не надеясь на ответ. — Может быть, я должна прямо сейчас туда полететь? И ветер вдруг негромко, по-доброму рассмеялся — она готова была поклясться, что он действительно смеётся, — и тепло, по-дружески потрепал её по светлой, растрёпанной макушке. — Не туда, — тихо, но уверенно прошелестел он. — Твоё истинное место здесь. Пока только здесь. — А потом? Что будет со мной потом? — Потом ты обязательно всё узнаешь. Харука впервые за долгие, мучительные годы светло, благодарно улыбнулась спасительному ветру. Жизнь по-прежнему оставалась самым настоящим адом — дома её никто не любил, в школе безжалостно травили, будущее казалось беспросветным и пугающим, словно бездонная пропасть. Но теперь у неё появилось нечто сокровенное, совершенно новое. Тайное, личное, только её. Сны. Странные голоса. Ласковый ветер. И красивое, необычное имя — Дорана. — Я обязательно найду тебя, — беззвучно пообещала Харука той прекрасной девушке в синем платье. — Где бы ты ни была, я обязательно найду ответы на все вопросы. Чего бы мне это ни стоило… За прозрачным окном взошла огромная, полная, ослепительно-серебристая луна, заливая тесную, пропахшую горем комнату мягким, ровным, успокаивающим светом. И на одно короткое, едва уловимое, драгоценное мгновение Харуке вдруг отчётливо почудилось, что в этом волшебном, прозрачном свете ясно проступил чей-то стройный, изящный силуэт. Знакомый, обнадёживающий, горячо любимый. Она быстро моргнула — и чудесное видение сразу же бесследно исчезло, растворившись в лунном свете. Но тепло, разлившееся по всему телу, осталось с ней. Впервые за долгие, холодные годы в её измученном, уставшем сердце теплилась крошечная, хрупкая, но самая настоящая надежда. Надежда на то, что однажды всё это, наконец, обязательно изменится к лучшему. Что она встретит тех, кто поймёт и примет. Что она узнает, кем ей суждено быть на самом деле. Что в один прекрасный день она перестанет быть просто несчастной Харукой Тено — нелюбимой дочерью, изгоем и жертвой. И наконец станет кем-то иным. Дораной. Продолжение следует…